Помоги проекту - поделись книгой:
Рано или поздно в дружбу втроём вторглась «любовь вдвоём». Мужчины давно сделали свой выбор, но не решались открыться, ждали, когда свой выбор сделает женщина. И она его сделала. Этот выбор не был окончательным, она любила обоих, хотела любить обоих, но всё-таки сделала выбор. Она колебалась не долго, просто в какой-то момент решила в пользу более нежного и хрупкого, того, в ком меньше было тестостерона[126].
Они поженились, у них родилась дочь, но через какое-то время выяснилось, что Катрин утомляет эта размеренность, эта монотонность жизни, утомляет принадлежность одному мужчине, и она решает возвратить себе свободу. Жюль и раньше знал, что у Катрин были другие мужчины, знал и сейчас, она и не скрывала, он не устраивал сцен ревности, больше всего на свете боялся, что Катрин уйдёт от него. Он считал естественным, что в какой-то момент Катрин отдала предпочтение Джиму, он был даже согласен на жизнь втроём, только так можно было вернуть былые беспечные мгновенья жизни, но Джим не мог на это решиться. Он уехал, сначала по делам службы, дав обещание вернуться, а потом решил не возвращаться.
Катрин с этим не могла смириться, не только потому, что выбрала Джима, и ничто не должно было ей помешать, она не могла смириться с тем, что невозможно вернуть прошлое, не видела причин, по которым это было невозможно. Тогда она сделала свой выбор, который оказался настолько же простым, насколько трагическим, пригласила Джима за руль своего авто и направила его прямо через разрушенный мост.
Жюлю пришлось участвовать в кремации и похоронах Джима и Катрин, и он сокрушался по поводу того, что любовь к женщине ворвалась в их жизнь и прервала трогательную дружбу с Джимом. Кому нужна эта любовь, эти бури и страсти, эта непредсказуемость, которая приносит столько неприятностей.
Однажды, после спектакля, на который они ходили втроём, они рассуждали о том, что увидели. О чём говорила Катрин, было сказано выше. Каково же оказалось мнение мужчин?
«Это конформистская пьеса ещё одного типа, которая раскрывает пороки, чтобы научить добродетели», сказал Джим, возражая Катрин.
А когда мужчины остались одни, они стали вспоминать некоторые реплики из спектакля: «женщина – чудовище, следует её остерегаться», «удивительно, что женщин пускают в церковь, о чём они могут беседовать с Богом», «женщина естественна, следовательно, отвратительна». И приходят к выводу: «Катрин не особо умна, не особо красива, не особо честна, но почему-то именно эту женщину мы любим». Без неё, признаётся один из них, я просто любил бы Хельгу, если бы не любил Люси. Так просто.
Может быть, всё дело в том, что они думали, что жаждут любви, а на самом деле искали добродетель? Даже не догадывались, что не в состоянии разгадать непостижимую улыбку каменной скульптуры без чёткости деталей.
И случилось то, что случилось.
Откровенно иронично назвал свой фильм Трюффо: «Жюль и Джим», «жюльиджим», мужчины без женщины. Рискнул бы предложить другое название:
…в духе фильма Андрея Кончаловского[127] об Асе-хромоножке[128]…
«Жюль и Джим, которые любили Катрин, но так и не смогли её понять». Или другой вариант: «Катрин, которая хотела полюбить одновременно Жюля и Джима, но оказалось, что это невозможно».
Стоит ли сокрушаться по поводу этого «не смогли понять» или «оказалось невозможным»?
Своеобразный римейк[129] фильма снял американский режиссёр Пол Мазурски[130]: «Уилли и Фил»[131]. Римейк в самом прямом значении этого слова, ведь именно после просмотра фильма «Жюль и Джим», Уилли и Фил становятся друзьями.
Итак, Уилли и Фил становятся друзьями. Уилли – еврей, Фил – итальянец, но, в сущности, они типичные американцы, которых объединяет любовь к Трюффо, общее чувство юмора, и многое другое. Они дали друг другу слово, что женщина никогда не будет стоять между ними, что они не будут делить одну и ту же женщину, и всё было бы прекрасно, если бы в их жизнь не ворвалась Жанет (между собой они назовут её Анной Карениной). Жанет именно ворвалась, сказала, что никому не будет принадлежать, но когда пришло время, кинула монетку, выбрала Уилли, родила ребёнка, потом не захотела делить его образ жизни, предпочла ему Фила, а когда друзья не знали, как выпутаться из этой истории, ушла от них обоих, позволила себе влюбиться в русского эмигранта, который водил такси и любил танцевать.
Когда они поняли, что Жанет ушла от них обоих, они страшно разозлились друг на друга, стали обзывать друг друга «евреем» и «итальянцем», даже вцепились друг в друга, но всё-таки остались друзьями.
Римейк оказался совсем не похожим на оригинал.
Через десять лет после фильма «Жюль и Джим», Трюффо снимает фильм «Две англичанки и "Континент"». Вновь трое, теперь не женщина и двое мужчин, а две женщины, две сестры, и мужчина, вновь короткая идиллия, которая вскоре разрушается. Но за эти десять лет что-то изменилось, «что-то кончилось», если использовать название рассказа Хемингуэя[132]. В новом фильме трудно представить себе уровень беспечности Терезы-пароход. А это своеобразный камертон всего фильма «Жюль и Джим».
Что изменилось?
Беспечности в мире стало меньше? Беспечность больше невозможна? Другие причины?
Как и во многих других случаях, вопросов будет больше чем ответов, вопросы не всегда будут предполагать окончательные ответы.
Во-первых, несомненно, изменился сам Трюффо.
«Жюль и Джим» он снимал, когда ему было 30 лет, до смерти было ещё целых 22 года, целая вечность. «Две англичанки и "Континент"» он снимал в возрасте 40 лет, до смерти оставалось всего 12 лет. Для такого чувствительного человека как Франсуа Трюффо, огромная разница.
Если говорить языком художников-импрессионистов, многое сохранилось и через десять лет, то же дерево, то же озеро, те же люди, но тогда всё происходило сразу после полудня, а сейчас ближе к вечеру, в самом начале сумерек, сейчас и дерево уже другое, и озеро другое, и люди другие. По крайней мере, для художника, воспринимающего мир как импрессионисты.
Во-вторых, разница «культурных ландшафтов»[133].
У молодого человека, парижанина, персональный учитель английского языка, молодая девушка, приблизительно одного с ним возраста. Она родом из Уэльса, и приглашает его погостить у них в Уэльсе, где она живёт с матерью и сестрой, которая младше её на два года. Так из Парижа, где молодые люди гуляли по художественным музеям, они попадают в Уэльс. Чуть огрубляя, из мира культуры попадают в мир природы.
Ландшафт здесь довольно суровый: море, дюны, утёсы, мало растительности, редкие, по-своему красивые, цветы. Дом стоит на возвышении, создаётся впечатление, что вокруг нет никаких поселений. Внизу, прямо у моря, зелёная лужайка, натянута теннисная сетка (Уэльс та же, Британия!), но теннисное поле не размечено, можно играть и без счёта. Рядом одна скамейка, наверно для зрителей, если таковые найдутся.
Молодой парижанин и молодая англичанка (валлийка) начинают пикировать чуть ли не с первых дней знакомства, сначала в Париже, потом в Уэльсе. Продолжается пикировка между молодым парижанином и уже младшей сестрой в Уэльсе.
«Англичане менее живые, чем люди в Париже, англичане менее открытые, зато они логичны и по-своему сумасброды».
«Вас не шокировали французские привычки?» «Шокировали? Нет, но удивили. Французы больше лгут, чем мы, но когда знаешь процент этой лжи, это не мешает».
«В большинстве своём те, с кем приходилось мне встречаться, кажутся мне высокомерными, спорщиками, мало чувствительными, и без воображения». «Вы испорчены, вы поистине пример единственного сына. Вы француз в самом худшем значении этого слова. «Вы грубы, строите из себя, что всё знаете, а на самом деле ничего не знаете». «А вы что знаете?» «Я знаю, что такое физическая любовь».
…он, парижанин, мужчина, он всё «знает», он даже знает, что такое «физическая любовь», что может знать она, провинциалка, валлийка, женщина…
Чтобы завершить с «культурными ландшафтами» добавим, что эта разница во многом нивелируется эпохой и, как сегодня принято говорить, близким «бэкграундом»[134] молодых людей.
Молодой парижанин – художественный критик, старшая сестра – скульптор, младшая сестра – воспитатель. В целом их художественные вкусы достаточно близки (пикировку не будем принимать в расчёт) и разница «бэкграундов» почти не чувствуется.
Сближает молодых людей и эпоха, начало XX века, перед Большой войной[135].
В Англии завершилась или близка к завершению «викторианская эпоха»[136]. Если не вся Франция, то, по крайней мере, Париж давно преодолел викторианскую мораль по-французски. По поведению (ещё больше по мировоззрению) дети всё больше отличаются от своих родителей.
Для валлийской матери характерна «основательная британская сдержанность». Она старается не вмешиваться в дела дочерей, не навязывать им свою волю, хотя и не скрывает, что по её мнению «международный брак не приносит счастье».
Парижская мать с одобрением относится к любовным связям своего сына, готова их поощрить, лишь бы не торопился с женитьбой. Культурные (светские) манеры не мешают ей оставаться деспотичной, и умело контролировать любые поступки сына.
…Вариации «сильная женщина – слабый мужчина», постепенно станут лейтмотивом всего фильма. Вдруг подумалось, может быть, всей книги, шире, всей моей исповеди, всего моего высказывания?..
Молодые люди, что-то унаследовали от своих матерей, но нет в них ни этой основательности, ни этого ханжества. Главное для них не репутация, не мнение окружающих, а возможность разобраться в самих себе. Это не просто смена поведенческих моделей, сколько окончательный разрыв с коллективной моралью, которую навязывают традиции.
«Они были свободны, и это было прекрасно», говорит рассказчик, который комментирует события фильма.
С этим не поспоришь, если «свободны» и «прекрасны» включает в себя и боль, и страдание. «Прекрасно», если готов согласиться со словами поэта: «живёшь и болью дорожась».[137]
Трое молодых людей, здесь, в Уэльсе, были неразлучны. Гуляли, играли в теннис, ездили на велосипедах, много разговаривали. По вечерам записывали свои впечатления, молодой француз писал о них в письмах своей матери, младшая сестра записывала свои впечатлениях в дневник.
Сёстры назвали молодого парижанина «Континент», но поскольку это плохо звучит на слух, они каждое утро приветствовали его словами «Здравствуй, Франция». Молодой человек писал матери, что ему с сёстрами легко и естественно, что он относится к ним как к сёстрам, к обоим в равной степени, что ему нравится смотреть на них, но эти взгляды вполне невинны, хотя он чувствует, как движутся в такт походке их молодые тела (наверно это успокаивало мать, хорошо, что любит обоих, не одну)
Идиллия? В какой-то мере, даже пикировки до поры, до времени, носили вполне миролюбивый характер. Но постепенно их отношения начинают, употреблю такой глагол, «напрягаться». И главная причина – младшая сестра.
С самого начала она вносила некий диссонанс в их отношения. Не сразу появилась, некоторое время её стул был пустым, появилась с повязкой на глазах (больные глаза), и потом предпочитала ходить в тёмных очках.
Младшая сестра станет не только самым чувствительным нервом фильма, но, я бы сказал, его философией. Становится понятно, что история историей, эпоха, нравы, разница культурных ландшафтов, психология людей, многое другое, всё это для Трюффо вторично, только фон, «интерьер», если даже не формальный, но далеко не определяющий.
Главное экзистенциал[138] взаимоотношений
«Женщина-подруга, я не понимаю этой морали», – скажет вслух младшая сестра, и не сразу выяснится, что она не просто декларирует свою позицию, она испытывает сама себя. В ней сталкиваются табу и нарушение табу, стыд и бесстыдство,
…она признаётся в таком интимном бесстыдстве, которое продолжает считаться непристойным, хотя постепенно приходит понимание, что это не патология, поскольку вполне вмещается в границы «человеческого, слишком человеческого»…
Стремление к предельной искренности и вечная боязнь, что другой (прежде всего, мужчина) так и не поймёт её искренности. Вечная ситуация «письма Онегина к Татьяны»[139], только «Татьяна» – англичанка, а эпоха – поствикторианская. При этом младшая сестра не разорвала окончательно связи (не путы) с традициями викторианской эпохи, но это не делает её менее свободной.
Она может быть сумасбродной и безрассудной, она напишет в дневнике, «надо рисковать, чтобы знать свои пределы», но это даётся ей не легко, поскольку, несмотря на браваду, она ранима и уязвима.
Как выяснится позже, «пределы риска» молодого парижанина сильно занижены. Он не выдержит годичной разлуки, останется под опекой своей деспотичной мамаши, признаваясь себе в этом или не признаваясь. Внешне он будет казаться раскованным, элегантным, способным покорять женщин, во многом деликатным и чувствительным, но так и не поймёт, что такое подлинная внутренняя свобода. В нём больше лицемерия (всё тот же результат заниженных пределов риска), чем в самой традиционной, внешне консервативной валлийской женщине.
Только и остаётся ему высказать «глубокомысленную» фразу, которую высказывали и (увы!) будут высказывать многие мужчины, до и после него:
«что такого в этих женщинах, что такого, чтобы я не знал».
Мне трудно сказать, сознательно ли иронизировал Трюффо над бравадой молодого парижанина, не подозревающего как низок его «порог риска», как далёк он от подлинной внутренней свободы, или как всегда у него всё сводилось к архетипу[140] «решительная женщина – жалкий мужчин».
Во всяком случае, французский дух, это не только свобода и Марианна как образ свободы[141], но и традиция скепсиса, которую мы вправе назвать Вольтеровской[142].
Есть много фильмов о том, как снимается кино. Самый известный из них «8 1/2»[143] Федерико Феллини»[144]. Но, пожалуй, самым пронзительным, остаётся фильм Франсуа Трюффо «Американская ночь», не только о том, как снимается кино, но и о том, что такое «жизнь» (на время возьмём эту «жизнь» в кавычки) в свете прожекторов, когда можно ночь превратить в день[145].
Трюффо снял фильм-исповедь, сам снялся в роли режиссёра в этом фильме, чтобы не только всей своей жизнью, но и конкретным фильмом, ответить на вопрос «действительно ли кино важнее жизни?».
Действительно ли эта придуманная, искусственная жизнь, где всё не настоящее, где стоит отойти от света прожекторов и всё окажется иначе, менее «действительная», чем другая жизнь, где многое предустановлено, где многое, не менее, искусственно. Большинство людей сочтут сам вопрос нелепым, но «большинство» не всегда главный аргумент.
Трюффо не ищет глубокомысленных ответов, не пытается кому-то навязать своё мнение, он прекрасно понимает, как смешны все эти люди на съёмочной площадке, смешны в своей ранимости, в своей беззащитности, капризности, как смешон режиссёр в фильме, пытающий управлять всем этим «табором», этакий Господь Бог на время «американской ночи».
Как смешон, наконец, он сам, Франсуа Трюффо, клоун, паяц, заменившей собственную жизнь жизнью в кино.
Он и не пытается притворяться, ваше дело соглашаться с ним или не соглашаться, его дело заниматься своим делом, которое для него сама жизнь. Он любит ситуацию «американской ночи», он любит этих людей в ситуации «американской ночи».
До остального ему нет дела.
В фильме часто повторяется эпизод, снятый в чёрно-белой гамме. В кинематографическом сне «режиссёра» (персонажа) маленький мальчик, раз за разом, пытается перелезть через ограждение и сорвать афиши с кадрами фильма «Гражданин Кейн»[146] Орсона Уэллса[147]. И остаётся только догадываться, что подсказывает нам этот сон, то ли что режиссёр всегда ребёнок, то ли фильм, включая его создание, всегда подобие «детской игры».
На съёмочной площадке, сумятица, подлинный «содом»[148]. Одна из актрис скрывает беременность, а ей необходимо сниматься в купальном костюме, у другой психологический кризис, дубль за дублем она открывает не ту дверь, девушка-реквизитор мечтает о служебном романе, выбранная для съёмок машина оказалась не того цвета, по контракту актёров следует освободить через семь недель, горит страховка, – этот ряд можно продолжать и продолжать, а тут ещё кот, которого специально не кормили три дня, раз за разом убегает от подноса с едой, как только включается камера.
Как из этого мусора можно соорудить нечто целое без швов и заплат?
И – ещё удивительнее – как можно любить эту сумятицу этот «содом» и этих странных капризных детей, которые никак не вырастут?
Здесь часто влюбляются друг в друга, но даже «любовь» остаётся лёгкой, летучей, ускользающей. Любят, любят, а потом уходят с другими.
Здесь откровенно признаются, как только мы начинаем понимать, что к чему, всё исчезает, лучше не переступать границы «американской ночи».
Здесь многие уверены, что жизнь на съёмочной площадке больше жизнь, чем сама жизнь.
В фильме «Американская ночь» есть две женщины, как два антипода, два полюса.
Одна из них, актриса, которая играет одну из главных ролей, в самом фильме, и в фильме, который снимается в фильме. Её играет английская (случайно?) актриса Жаклин Биссет[149], которой в это время 29 лет и которая в расцвете своей красоты.
Вторая женщина жена администратора фильма, она не член съёмочной группы, просто
Жаклин (будем называть её так, чтобы не запутаться в имени её персонажа и в имени персонажа, который она играет в «фильме» фильма) недавно перенесла психический кризис. Врач, который её лечил, стал её мужем, оставив ради неё семью и детей. Чувствуется, что она к нему привязана, хорошо понимает, что без него она не выдержит реальную жизнь, которая за пределами «американской ночи». При всей слабости Жаклин своеобразный ангел-хранитель всего съёмочного коллектива. И благодаря почти божественной красоте, и потому, что готова прийти на помощь каждому из них.
В один из последних съёмочных дней ей пришлось прийти на помощь одному из молодых актёров.
…всё тот же актёр Жан-Пьер Лео[150], которого Трюффо снял ещё двенадцатилетним в фильме «Четыреста ударов»[151], который играл в фильме «Две англичанки и "Континент"» молодого парижанина, играет и в фильме (и в снимающемся «фильме» в фильме) «Американская ночь». Но, практически, во всех фильмах он так и остался капризным подростком, который никак не вырастет. То ли в ролях, то ли в самой жизни. Совсем не случайно, после смерти Трюффо Жан-Пьер Лео стремительно состарился…
От молодого актёра с каскадёром убежала любимая женщина, он в отчаянии, растерян, собирается бросить съёмки, уехать. Жаклин его уговаривает, объясняет, что это невозможно, и когда все аргументы не действует, остаётся последний, лечь с ним в постель. Ангел-хранитель до конца должен оставаться ангелом-хранителем.
Молодой человек, который никак не вырастет, возомнил о себе, бог знает что, позвонил на утро мужу Жаклин, рассказал обо всём, почти потребовал дать жене развод.
Жаклин, хоть и ангел-хранитель съёмочной группы, но земная женщина, растерялась, в свою очередь пришла в отчаяние, не могла дальше сниматься.
Пришлось срочно вызывать мужа, всё ему объяснять, актёры, они же, как капризные дети, кому как не мужу, врачу-психиатру, этого не знать. Всё обошлось, но…
Свидетелем всей этой, скажем мягко, кутерьмы стала жена администратора. Вечно молчавшая, в этот раз она не выдержала, высказала им всем, что она о них думает. Какие могут быть сомнения, «все они развратники, и жизнь их совершенно развратная». В ответ, кому-то из съёмочной группы пришлось возразить ей в том же духе, «это ваша жизнь, притворяющаяся благопристойной, сплошная помойка».
Прочёл в Интернете мнение одного из любителей кино.
«Американская ночь» – фильм практически бессюжетный, импрессионистичный, лёгкий и необязательный».
Меня очень подкупило это выражение, «необязательный».
«Обязательный», «обязательства» – хорошие, важные слова. Трудно представить себе нормальную жизнь без них.
Но есть пределы и этой «обязательности» и этих «обязательств», после которых они становятся очень тяжёлыми, что-то важное вымывают из самой жизни. Исчезает то, что можно назвать «жизнь как чудо»[152]
Вряд ли кто-то будет спорить, то, что мы назвали «невыносимая лёгкость бытия», возможно в самой жизни.
Но возможна ли эта лёгкость без кино?
Возможна ли без искусства?
Российский кинокритик Андрей Плахов пишет[153] (далее некоторые ссылки из официального сайта кинокритика), имея в виду фильм «Американская ночь»:
«в фильме поставлено два ключевых вопроса. Первый: правда ли, что женщины – магические существа? Второй: правда ли, что кино важнее жизни? Ответ Трюффо на оба вопроса диалектичен. Женщины магичны, особенно некоторые из них; то, что в женщинах, безусловно, магично, это – ноги. Нет сомнения, что фильмы важнее жизни, но фильмы делаются людьми и про людей».
Думаю, эти вопросы и эти ответы, относятся ко всему творчеству режиссёра. Попробуем поискать свои ответы, тем более, что настоящий опус начался с предположения, что искусство может становиться самой жизнью. По крайней мере, для некоторых из нас, в какие-то времена (скажем, Париж начала XX века), в каких-то ситуациях.
Оставим на время вопрос о «женщинах как магических существах» и остановимся на вопросе «действительно ли кино важнее жизни?», отдавая себе отчёт в том, что, во-первых, два эти вопроса взаимосвязаны, во-вторых, они могут рассматриваться только в контексте творчества Трюффо.
Поделиться книгой: