Удар

– Что? Говори скорее! Меня дела ждут.

– Смотри, – она указала на грудь.

На блузке Мэри красовалась та самая брошь, которую я сегодня нарисовал. Трудно, конечно, сравнивать с угольным наброском, но не узнать украшение было невозможно.

– Где ты её нашла?

– Представляешь, мне эту красоту хозяйка подарила. Выпали три камушка, и застежка не всегда срабатывает. Но я умудрилась застегнуть. Миссис Бернадетти собиралась её выбросить, но потом увидела меня и решила порадовать. Как же удачно я ей подвернулась! Слава небесам! Нет сегодня человека счастливее меня. Только, Вилли, откуда ты узнал про брошь?

– Мэри, успокойся. Просто совпадение. На рисунке может быть любая другая брошь. Вспомни, линии там быстрые, нечеткие. Когда мы смотрим на эту нарисованную брошку, мы включаем воображение. А представить можно что угодно. Прости, не хотел тебя напугать.

– Да нет же! Я так рада этой брошке. Спасибо, Вилли!

Она быстро чмокнула меня в щеку, смутилась и убежала. Я стоял как истукан всё еще ощущая тепло нежных губ на щеке. Вдруг голова снова закружилась, перед глазами поплыло, и вокруг всё померкло.

Глава 4

Я очнулся на полу кухни. Вокруг суетились Мэри и Кэтти. Они дали мне стакан воды, и я выпил залпом всё до последней капли. Кэтти работает только на кухне – стряпает и прибирается. В доме я её вижу редко – раз в месяц примерно, во время генеральных уборок.

Девушки взволнованно суетились вокруг меня, а сквозь открытую дверь в кухню на меня смотрела встревоженная морда Бруно. Я еще не рассказывал вам, что кроме Спайди у меня есть друг – серый кот. Тот самый, которого я рисовал для хозяйки. Зовут его Бруно, и подружились мы с ним при очень интересных обстоятельствах.

В тот день меня послали разгружать продукты, которые привезли два мужика. Здоровенные, куда крупнее меня. Оно и понятно: я – художник, они – грузчики. Я помогал Мэри носить коробки и ящики на кухню и раскладывать их по местам. Бруно учуял съестное и крутился под ногами.

Один из грузчиков грубо пнул его. Бруно взвизгнул и отлетел ярда на два. Мое сердце застучало громко и часто. Я не испугался, просто кота стало жалко. Руки и ноги мои затряслись, и я набросился на мужика с криком: "Не трогай кота! Что он тебе сделал?" Грузчики остолбенели от моей наглости. Но быстро пришли в себя и стали меня избивать. О, это они делали мастерски. Перекидывали меня друг другу как мяч. После первого удара показалось, что я вот-вот потеряю сознание – так было больно. Ещё секунду-две я сопротивлялся, но от сильного удара в живот задохнулся, сложился пополам и упал. В глазах потемнело. Пытался встать, но мужики принялись бить меня ногами. Я сдался. Наверное, они меня убили бы, но на шум пришла миссис Бернадетти.

От её крика грузчики вытянулись в струнку и стали оправдываться, точно школьники, мол, малец первый начал. Я подтвердил их слова, и хозяйка отпустила грузчиков. Но Мэри не смолчала. Рассказала, как я заступился за кота. Помню, как сидел на полу, размазывал рукой кровь по лицу и с удовольствием слушал её похвалу.

Подошёл Бруно, потёрся широким лбом о мою ногу, заурчал и принялся слизывать кровь с моей руки. Растроганные миссис Бернадетти и Мэри дали нам с Бруно молока, а мне достался ещё и кусок пирога.

Только дома я понял, как сильно меня отколошматили. Тело покрылось огромными синяками и ныло. К шишкам на голове нельзя было притронуться.

Правда, болячки скоро прошли, а расположение Мэри и миссис Бернадетти осталось.

Бруно стал моим другом и позволял себя гладить. Раньше-то он сторонился всех людей кроме хозяйки.

Как-то раз, он притащил на кухню дохлую мышь. Хотел подарить мне, но напугал Мэри. Она завизжала, выгнала Бруно и мышь следом вымела. Но наших отношений с котом это недоразумение не испортило.

Однажды Бруно меня защитил. Отплатил добром за добро. Это случилось на Пасху. Миссис Бернадетти испекла кексы и позвала всех учеников на кухню. Мы пришли, взяли каждый по теплому ароматному угощению и поблагодарили хозяйку. Она что-то рассказывала, и я положил свой кекс на стол и отвлекся. А когда вспомнил про него, оказалось, что он исчез. Проглотить его никто бы не успел, но сунуть в карман времени было предостаточно. Я сразу подумал на Сида – у него глаза бегали. Но что я мог сделать? Сказать: "Верни кекс"? Но я же не видел, что это Сид украл его.

Вдруг Бруно налетел на Сида, вцепился в его штанину и громко замяукал. Миссис Бернадетти испуганно вскрикнула: "Прекрати, Бруно! Ты что, взбесился?" Но кот не слушал.

Тут я и признался, что подозреваю Сида в воровстве. Миссис Бернадетти строго посмотрела на него и заявила: "Если сам не покажешь, что у тебя в карманах, я позову мужа". Сид начал мямлить, а потом достал из карманов два кекса. Мне стало жаль его – наверное, хотел есть, как и я. Как не понять голодного человека? Я простил его. Миссис Бернадетти улыбнулась, потрепала кота и тоже простила Сида. Странно, но мы с Сидом неплохо ладим. Правда, не дружим.

А вот Бруно стал мне еще ближе. Вспоминая случай с кексом, я называю его про себя: "Мой серый усатый защитник". Жалко, что у меня дома нет кота или кошки. Конечно, есть Спайди, но пауки так недолго живут… После смерти матушки я понял, что мне неуютно жить одному. Бруно был бы мне отличным другом и компаньоном. Но я не стану заводить кота, пока не буду уверен, что смогу прокормить его.

Мэри и Кэтти отпустили меня домой. Несмотря на лёгкое головокружение, я добрался без приключений, свалился в свою кровать и проспал до утра. И что важно – в последнее время мне перестали сниться кошмары. Ну и слава Богу…

Глава 5

Проснулся я в отличном настроении. Утро выдалось тёплое, без дождя. Красивый осенний день. Сварил на завтрак кашу, пусть и на воде, и нашёл под столом толстую муху для Спайди. Осень, а мух я еще находил иногда. Везло мелкому!

Мистер Бернадетти объявил, что мы отправляемся на пленэр. «Пока стоит почти летняя погода, – сказал он, – надо запечатлеть осеннюю красоту». Мы миновали несколько унылых дворов, по соседней улице дошли до парка и расположились у входа. Мастер расставил нас так, чтобы у каждого был свой ракурс, и все принялись рисовать деревья и здания.

Мне достались три совершенно разных дома и растущие рядом вязы. Я любовался фасадами и, странно, но сравнивал их с карманными часами. Вместо шестеренок – окна, украшенные растительным орнаментом, а маленькие балконы – золотая цепочка. Двухэтажное здание слева выделялось жёлтой штукатуркой. Местами она потемнела, но выглядела по-прежнему нарядно, оттеняя роскошную белую лепнину. Мясной магазин на первом этаже оживлял пейзаж незримым присутствием людей. Двухэтажный особнячок в центре, пусть и не кичился пышностью отделки, сочетанием коричневого и охры гармонировал, казалось, с самой осенью. Третий же дом портил всю красоту – серая, полуразрушенная постройка. Я сравнил его с песочными часами. Только песка в них осталось мало. Трагически мало. «Напишу развалину последней», – подумал я.

Привычными движениями я выдавил краски на палитру, огляделся и невольно задумался. У каждого художника есть любимые цвета. Они словно кочуют из картины в картину. Глядя на палитру и на осенний Лондон, я понял, что мои как раз из осенней гаммы. Кадмий желтый, охра, сиена, умбра, марс коричневый. Как я их люблю! Мягкие, теплые, отлично смешиваются со множеством других красок. Как говорит Бернадетти, “хороши в замесе”. Впрочем, не обойтись без ультрамарина и белил. Без них небо не напишешь. На осеннем пейзаже нельзя без теплоты красного и оранжевого. А холодные зеленый и фиолетовый – просто обязательны. Краски на палитру я наношу в определенной последовательности, как учил Бернадетти. И вот ведь какая штука: они будоражат мое воображение, шепчут, что вот-вот начнется волшебство.

Осень глубоко обосновалась в моей голове вместе с пожелтевшими листьями вязов, еще живыми, с красными и зелеными прожилками. Зашумели листья под ногами прохожего. Шуршание – это звук осени? Нет, осень тиха. Это люди шуршат опавшими листьями. Звук дождя! Вот настоящий звук осени.

В тот день дождь был совсем некстати. Мы же рисовали на открытом воздухе. Тучи подбирались всё ближе. Мы то и дело поглядывали на них с опаской. Мастер торопил. Я писал быстро, насколько мог.

И тут пришла мысль упростить композицию. Я вспомнил слова учителя, что порой логично изменить что-то в угоду красоте картины, и оставил на холсте только два здания. Добавил продавца, суетящегося за витриной магазина и опавших листьев на земле. Сами же деревья выписал реалистично. Хотел бы в мелких подробностях, но времени не хватало.

«Вот бы изобразить листья, чтобы все услышали их шуршание! Этот грустный осенний звук», – фантазировал я. Пока такого мне не удавалось. Зато дымка вокруг крон явно оживила пейзаж. Почудилось, что картина рассказывает о сегодняшней погоде, о том, что скоро пойдет дождь.

И дождь пошел! По команде мистера Бернадетти мы собрали мольберты, свернули холсты и помчались в мастерскую. Переведя дух, мы расставили работы, и мастер осмотрел их. Как всегда, он строго и рассудительно оценил наши творения, указывая на недочёты.

Я нервно чесал лоб, опасаясь, что учитель примет “улучшения” композиции за ошибки. Но Мастер, напротив, похвалил меня, сделав несколько замечаний по цвету – посоветовал к теплой гамме в листьях добавить совсем немного холодных акцентов. Сердце перестало колотиться бешено, будто я милю пробежал. У меня всегда так, когда волнуюсь. Ненарисованную развалюху так никто и не заметил.

После занятий я натёр пол в мастерской, помог мистеру Бернадетти натянуть холсты на подрамники и разобрать краски и кисти. Мне хотелось увидеть Мэри, но она так и не появилась. Я шёл домой и мечтал написать по памяти её портрет. Но после уборки жилища сил хватило только на скудный ужин и короткий разговор со Спайди. Перед сном я немного почитал, в десять лёг в кровать и проспал до семи утра.

Глава 6

– Доброе утро, Спайди! – радостно крикнул я. – Что-то необычное со мной происходит. Больше нет ночных кошмаров! Понимаешь? Эх, не слышу я тебя… Всё молчишь.

День начался хорошо. Но ещё на подходе к мастерской я услышал гул оживлённых голосов и по обрывкам фраз понял, что учитель и ребята обсуждают пожар на соседней улице. Неведомая сила развернула меня и заставила бежать к месту вчерашнего пленэра.

Я за три минуты домчался до входа в парк и застыл, глядя на пепелище, дымящееся на месте ненарисованной мной развалюхи. Немного придя в себя, я испугано огляделся, будто люди вокруг могли прочитать мои мысли. Постройки вокруг пожарища не пострадали. Закоптились только. Видно, пожарные не дали распространиться огню. ”Ветхие дома вспыхивают мгновенно. Факт! – рассуждал я. – Но почему именно перед пожаром мне так не хотелось рисовать эту развалюху?”

Настало время вернуться в мастерскую. Там мистер Бернадетти расставил написанные им портреты и рассказывал о пропорциях человеческого лица, делая на листе бумаги быстрые наброски углем. Многое я уже знал и применял в портретах. Очень хотелось приступить к работе, но мастер словно тянул время.

Ждали Ника. Он часто подрабатывал в мастерской натурщиком, позируя нам и учителю. Обычно не опаздывал, но сегодня явился на двадцать минут позже. Мы слышали взволнованные голоса Ника и мистера Бернадетти, но поначалу не понимали, о чём они говорят.

Ник умолял отпустить его к доктору. По дороге к нам какая-то полоумная девка выплеснула из окна кипяток, думая, что на улице никого нет. Но Ник как раз появился из-за угла. И вот теперь его ошпаренные щека и плечо краснели ожогами.

Мистер Бернадетти позвал Мэри, и она втёрла Нику в кожу зелёную мазь, от которой по всей комнате запахло травами и лекарствами. Ник терпел, стиснув зубы, но пару раз вскрикнул. Я вспомнил, как матушка обварила меня чаем. Боль нестерпимая. Бедный Ник! Я не понимал, почему учитель не отпустит его к врачу. Но к моему удивлению, через десять минут натурщику полегчало, и он остался работать. «Ай да Мэри!» – восхитился я.

Мастер помог Нику оголить торс, и мы принялись рисовать портрет натурщика. Дэн спросил, рисовать ли ожоги? Учитель ответил, что люди разные, и рисовать их надо по-разному. «Ясно, реализм так реализм», – кивнул я и сел за мольберт.

Мы начали с набросков. Потом взялись за кисти и краски. На небольших холстах работа шла быстро. За три часа мы сделали очень много. Ещё бы час-два и портреты были бы готовы. Ребята толпились у стены, расставляя холсты.

Я подошел к стене последним, поставил холст, и у меня задрожали руки. Увидел, что опять приукрасил натуру. Ник вовсе не был так хорош, как на моём холсте. Он, конечно, не урод, но и не такой симпатичный. И самое главное – я изобразил его с чистой здоровой кожей, без ожогов. Более того, зачем-то нарисовал на руке Ника кольцо. Для чего я его придумал? Ник поднял руку, слегка касаясь щеки, и кольцо казалось тут очень кстати.

Когда мистер Бернадетти дошел до моей работы, я в очередной раз упал в обморок. Возвращаясь из темноты, почувствовал, как меня тормошат и обливают водой. Услышал голос мастера: “Вилли, с тобой творится что-то странное! Я бы даже сказал, ужасное. У тебя явно проблемы со здоровьем. И дело не только в обмороках, но и в твоих последних работах. Понимаешь меня? Хорошо. Сам по себе портрет изумительный. Я вижу большой прогресс. Однако, не могу согласиться с таким кардинальным изменением действительности. Розы ты испортил, а Ника зачем-то сделал красивее. Мы пишем с натуры. Ты что забыл? Очевидно, всему виной твое здоровье. Даю тебе два дня. Отдохни. Я запрещаю тебе даже появляться в мастерской. Вот тебе деньги – купи побольше еды”.

Я поблагодарил учителя и ушёл. Выходя из мастерской, увидел Бруно, потрепал его по шее, послушал урчание его "моторчика" и побежал в продуктовую лавку. Конечно, сразу потратил все деньги. Скажу честно, покупать что-то, кроме съестного, мне неинтересно. Пока матушка была жива, я каждый день хорошо питался. Теперь же у меня не было денег, а еды восемнадцатилетнему парню – почти взрослому – требовалось всё больше и больше. Но сегодня я накупил всё, о чем давно мечтал. Порой еда мне даже снилась.

Дома я разложил продукты на кухонном столе и разделил их на три дня. Это казалось чудом! Три дня я буду есть досыта! Сейчас главное не сорваться и не слопать всё за один вечер. Благо, одинокая жизнь научила меня бороться с голодом и быть практичным.

Я довольно плотно поужинал и лег спать пораньше. Портрет Ника отнял много сил. Никогда раньше я не выматывался так, как за эти три часа работы. Обычный портрет, казалось бы. Такие ведь писал и раньше. Но даже мастер отметил, что хорошо получилось. Я признался себе, что доволен работой, но ожоги тоже надо бы нарисовать. Они ведь совсем не страшные, хоть и большие. Так, засыпая, я переписывал портрет Ника снова и снова.

Глава 7

Утром я привычно вскочил, но вспомнил, что мне не нужно никуда торопиться. Целых два дня! Но только я собрался лечь в постель, в дверь постучали. Пришлось прикрыться пледом и открыть дверь. На пороге стоял Ник:

– Привет! Я, наверное, слишком рано, – смущённо извинился он, – можно войти?

– Нет-нет! Вовсе не рано. Проходи скорее, – пригласил я гостя и не преминул похвастаться: – У меня сегодня выходной!

Ник остановился посреди комнаты и оттянул ворот куртки:

– Смотри, Вилли!

– Прости, не понял, – насторожился я.

– Я всё видел вчера. И твой рисунок, и обморок, и слышал слова мистера Бернадетти. А сегодня ожоги прошли, от них и следа не осталось.

– Это же здорово! Не иначе, Мэри намазала тебя волшебной мазью, – искренне порадовался я.

– Ладно, а что ты на это скажешь? – Ник выставил ладонь и растопырил пальцы. – Нашёл его утром, в грязи около дома. А, как тебе?

В голове у меня помутилось, я попятился и плюхнулся на стул. На пальце Ника поблёскивало золотое кольцо. В точности такое, как я нарисовал вчера на портрете.

– Ник, знаешь, извини, – пробормотал я, не сводя глаз с украшения, – я сегодня, и правда, нездоров. Давай в другой раз поговорим. Пару дней отлежусь, отъемся. Только, пожалуйста, не говори никому.

– Само собой, отдыхай, – спохватился Ник и положил на стол увесистый свёрток. – Но как же не говорить, Вилли? Почему? Это же чудо!

– Всё надо проверить, так много неясного… – промямли я и, не найдя веских аргументов, привлёк Ника в сообщники:

– Сохраним пока нашу тайну.

– Эх, – он огорчённо поджал губы, – я уже рассказал кузену Дагу. Но ничего, я его предупрежу, – заверил меня Ник и положил руку на свёрток. – Тут мясо вяленое и вино. Поправляйся!

Я поблагодарил Ника, закрыл за ним дверь да так и остался стоять у порога. Розы, муха, сгоревший дом, Мэри с брошкой, Ник с кольцом… Многовато для простых совпадений. Неужели это всё из-за моих рисунков?

Я позавтракал. Отрезал кусочек мяса, вдохнул аромат специй, и долго жевал, закрыв глаза и наслаждаясь тонким забытым вкусом. Вино я припрятал, настроение и без него было приподнятое.

В мастерскую идти не нужно, но без рисования я не могу и дня прожить. Освещение только дома плохое. Я увеличил огонёк керосинки и поставил рядом с ней три свечи. Другое дело! Потом погладил ладонью чистый картон на мольберте, провел большим пальцем по щетине кистей и посмотрел на своего ручного паука – люблю разговаривать, когда рисую дома.

– Привет, Спайди! Как дела? Вот тебе муха, – я прицепил к паутине крошечный трупик. – Вкусная. Ешь! А я буду себя рисовать. Называется: «автопортрет». Удобная штука. Модели платить не нужно. Знай себе поглядывай в зеркало и пиши.

Я положил на стол четыре толстые книжки и прислонил к ним мутное зеркало. Спайди заинтересовался мухой и бойко заматывал её в паутину.

– Скажешь, – вздохнул я, – такое лицо не годится для портрета? Некрасивое, даже ничуть не симпатичное. Согласен… Но для модели красота не так важна. Бернадетти говорит, что в каждом человеке есть своеобразие и особая красота. И я ведь могу себя немного приукрасить. Знаешь как, Спайди? Нарисовать себя в шляпе, например. В элегантной черной, в пиратской, в белой поварской. Может быть, цвета индиго. В головном уборе я стану старше и симпатичнее. И уж разумеется, я не буду рисовать ужасные угри. Очень хочется обойтись без них. Остальное я нарисую как есть. Как учит мой мастер. Когда лет шесть назад у меня появились угри, матушка сказала, что к восемнадцати годам они пройдут. И что? Мне уже восемнадцать, а такое ощущение, что угри останутся со мной до самой смерти.

Да, Спайди? Ты прав. Я разнылся. Пора смириться и с кожей, и с кривыми зубами. Я просто перестал улыбаться, открывая рот. Вот и решение проблемы!

Волосы. Нарисую немного волнистые. У меня они прямые и довольно густые, но очень жирные. Только вымою голову, через день они снова выглядят грязными. Глаза. Оставлю как есть. Только усилю блики. Будто улыбаюсь глазами. Слегка ироничный взгляд. Спайди, а я часто улыбаюсь? Наверное, каждый день, когда вижу, как ты встречаешь меня, сидя на паутинке. А вот у маленького паука улыбку не рассмотреть. Но я уверен, что ты тоже рад меня видеть.

Шея получилась мощная, мускулистая. Обман, конечно. Я худой. Мама говорила: "Копия отца". Когда она говорила о нём, каждое слово было согрето любовью. То есть, наверное, он был как я, только красивый? Ну, дело вкуса. Отец умер, когда мне было всего два года. Сердечный удар. Никаких воспоминаний о папе у меня не осталось. Мы всегда жили с мамой одни. Я часто её вспоминаю. Мамины уникальные лучистые желтые глаза. У меня такие же, разве что менее яркие. Мамины – желтые, а мои – цвета охры.

Спайди, ну-ка посмотри. Как тебе? Не очень похож, да? Это я, когда стану успешным художником. А это обязательно произойдет. Я чувствую, что уже многое могу. Спайди, опять хвастаюсь? Хоть бы сказал: "Вилли, надоел ты мне своей болтовней. Стань скромнее". Что ты за друг?! Молчишь день и ночь.

Я отошёл назад и осмотрел автопортрет, сверяясь с зеркалом. Ужасно! Мало того, что непохож, так ещё и с пропорциями наврал. Я схватил кисть и замазал отвратительную физиономию сиеной жжённой – как раз в цвет картона: высохнет, напишу что-нибудь поинтереснее. И натурщика симпатичного надо найти. Да, прав Оскар Уальд: «Только пустые и ограниченные люди не судят по внешности».

Я немного успокоился и вспомнил слова мистера Бернадетти: «У каждого из вас впереди тысячи ужасных картин. Чем быстрее вы их пройдёте, тем быстрее доберётесь до хороших». Точно! Сегодня я стал на одну плохую работу ближе к шедеврам.