Помоги проекту - поделись книгой:
Ты прикусил острым краем зуба указательный палец и обвел им мои губы, заставляя повиноваться.
Я почувствовала скользкий кровавый поцелуй и открыла рот, как ты приказал. Позволила твоим пальцам скользнуть внутрь и обвела их языком, высасывая дочиста.
– Никаких зубов, – приказал ты и жарко толкнулся вглубь меня.
Ты помнишь, как я дрожала, доблестно сражаясь с новыми инстинктами? Мой рот наполнялся слюной, у меня ныли десны, но я подчинилась тебе. Ты испытывал меня? Как собаку, перед которой держат кусок мяса и приказывают ей сидеть, просто чтобы она слушалась еще охотнее?
Я пила одну мучительную каплю за другой, пока ты скользил внутри, стирая все воспоминания о жизни до тебя.
После этой первой ночи я спала несколько дней, просыпаясь лишь для того, чтобы сделать небольшой глоток твоей крови. Я ворочалась с боку на бок, отчаянно нуждаясь в воде, в матери, в том, чтобы долгий сон моей прежней жизни оборвался. Изменения проходили мучительно и медленно, мои внутренности затвердевали, а расположение мышц менялось. Кожа из нежной плоти превращалась в гладкий, не тронутый несовершенствами камень, а волосы и ногти каждый день отрастали на четверть дюйма. Только мое сердце оставалось прежним, преданно перекачивая горячую кровь по венам, горевшим при каждом малейшем движении.
Ты ухаживал за мной с преданностью монахини, ходящей за умирающим: протирал мне лоб прохладной салфеткой, мыл и одевал меня, а каждый вечер при свечах подстригал мне волосы. В конце концов я приспособилась к нашему распорядку дня: просыпалась вечером и погружалась в мучительный сон, как только грозило взойти солнце. И ты всегда был рядом, стойкий и мудрый, безмолвно успокаивал меня своими поцелуями.
Когда я достаточно окрепла, мы занимались любовью, и я впивалась пальцами в твою плоть в брачной горячке, словно существо, осознающее, что скоро умрет. А в иные часы ты читал вслух или заплетал мне волосы. Я не знала, где ты был, когда покидал меня, но ты почти всегда был рядом.
Мой спаситель. Мой учитель. Мой путеводный свет во тьме.
Я думаю, господин мой, что именно тогда ты любил меня больше всего. Когда ты только обратил меня и я все еще была податливой, будто мокрая глина в твоих руках.
Жаль, у меня тогда было не лучшее чувство времени – да и все остальные чувства тоже подводили. Жаль, что я не могу указать даты и точно запечатлеть здесь все наши взлеты и падения. Но меня подхватило течением, смыло в бескрайнее море, носившее твое имя. Ты был моим воздухом, кровью в чаше, из которой я пила; мне были знакомы лишь твои сильные руки, запах твоих волос и линии твоих длинных белых пальцев. Я с таким упоением наносила на холст черты своей любви к тебе, что не осталось ни одного шанса возможности уследить за временем. Не осталось шанса, чтобы заглянуть в прошлое или будущее; существовало лишь вечное настоящее.
В конце концов, я переродилась. Я стала обновленной, цельной – и совершенно другой. Деревенская девушка, которой я была раньше, окончательно умерла. Умирала понемногу и не единожды на нашем брачном ложе – я была твоей Констанцей, твоей темной и несокрушимой драгоценностью.
В конце концов, ты разрешил мне побродить по коридорам моего нового дома. Выходить наружу было строго запрещено (ты говорил, что я все еще слишком слаба), и в первые дни ты кормил меня исключительно кровью из своих вен. Время от времени ты заманивал к нам мальчика из соседней деревни, обещая ему работу, но такие пиры были для нас большой редкостью. Ты очень старался охотиться, только когда я спала, не желая надолго оставлять меня одну. Однако просыпаясь в одиночестве, я каждый раз развлекала себя тем, что исследовала дом.
Я была в восторге от каждой картины, каждого тщательно прилаженного камня в камине. Такое великолепие превосходило все мои самые смелые фантазии, и все это было в моем распоряжении, всем я могла повелевать. Хотя повелевать было, в общем-то, некем: в доме не было ни слуг, ни гостей, ни других живых существ, кроме нас с тобой. Но я получала огромное удовольствие, переставляя мебель, протирая фамильное серебро и представляя, каково было бы когда-нибудь устроить в доме грандиозный званый ужин.
Я могла заглянуть куда угодно, за исключением банкетного зала, куда позволялось входить лишь с твоего прямого разрешения и лишь вместе с тобой. Как-то раз, когда ты пребывал в особенно великодушном расположении духа, а я бросала на тебя свои самые нежные умоляющие взгляды, ты разрешил мне туда войти.
– Это святилище, – строго сказал ты у двери. – Ступить внутрь – привилегия. Ничего там не трогай, Констанца.
Я молча кивнула, почти подрагивая от возбуждения.
Должно быть, когда-то здесь развлекали роскошными трапезами путешествующих дворян. Но ты убрал стулья с высокими спинками и большую часть столов и освободил место для твоих любимых приспособлений.
Тогда я не знала, как они называются, но теперь понимаю, что смотрела на мензурки и счеты, механические компасы и астролябии. Всевозможные медицинские и научные инструменты, примитивные и современные, из Греции, Италии, Персии и с простирающихся за ее пределами обширных территорий халифата. Они сверкающими кучками лежали на стопках пергамента. Некоторые выглядели так, будто уже отслужили свой срок, а к другим, казалось, не прикасались целое столетие.
– Что это за вещи? – выдохнула я, и голос легко пронесся по всему залу с его сводчатыми потолками. Все в этом замке усиливало мои слова, даже самые тихие, до трубного гласа, и казалось, будто они разрушают созданную тобой здесь экосистему.
– Лучшее, что может предложить это захолустье, – сказал ты, указывая в сторону карты созвездий. – В такое суровое время мы живем, Констанца. Величайшие умы Европы не могут найти лекарств от простейших болезней или решить легчайшие уравнения. В Персии отслеживают движение крови по телу, оперируют печень живых людей, создают невероятные машины, которые кажутся непросвещенным людям алхимией. Греки и римляне владели знаниями, которые целиком пожрало время.
– Но для чего они все?
– Чтобы раскрывать тайны человеческого тела, конечно. Чтобы изучать этих разумных животных и раскрывать всю сложность их строения.
– Я и не подозревала, что тебя так интересуют люди, – пробормотала я, напоминая себе, что сама больше не принадлежу к их числу. Ты говорил, что люди – менее развитые существа, жалкие создания, что существование их быстротечно и что они пригодны лишь для еды и развлечений. Явно не для дружеского общения. Ты предупреждал, что мне не стоит и пытаться заводить себе друзей за пределами нашего дома. Они лишь разобьют мне сердце.
– Меня интересует мое собственное состояние, а потому стоит проявить интерес и к ним, – ответил ты, проводя пальцем по исписанной мелким почерком странице. Тогда я еще не умела читать, но смогла различить на рисунках человеческие ноги и руки, беглый набросок, изображающий нечто вроде сердца. – Разве тебе не интересно, что за сила оживляет нас после первой смерти? Сила, что дарует нам долгую жизнь без старости.
Я поежилась – по залу пробежал сквозняк. Большую часть времени я очень старалась об этой силе не думать.
– И представить себе не могу, мой господин. Господь – единственный творец наш – может быть, это Он вылепил первого вампира из глины земной. Но вместо того чтобы смешать глину с водой, Он смешал ее с кровью.
Я всегда была верующей, и иногда эта вера граничила с суеверием. И вторая жизнь этого не изменила; она лишь расширила экзистенциальные горизонты моего понимания.
Ты улыбнулся. Снисходительно и почти с жалостью.
– Сказки твоего священника не смогут объяснить нашего существования. Не важно, венец ли мы творения или великий позор природы, у нашего голода есть смысл и причина. Как и у наших тел и процессов, в них протекающих. Я намереваюсь разгадать их, понять, кто мы такие, и запечатлеть все на бумаге.
– Но зачем? – спросила я. Я не могла удержаться от вопросов, даже несмотря на то, что уже знала: если задать тебе больше двух подряд, это тебя, скорее всего, рассердит. И, разумеется, в твоих глазах блеснула вспышка раздражения. Но ты вздохнул и ответил мне, будто надоедливому ребенку:
– Чтобы стать сильнее, конечно. Познать себя, свои пределы и способности – это одна сторона силы. Вторая – понять, как легче всего подчинить себе другие создания с теми же способностями.
У меня в груди подпрыгнуло сердце. Твои слова были подобны лучам света в могильной тьме, обещанием жизни в мире за пределами замка.
– Другие? Мой повелитель, кроме нас, есть и другие?
Ты не упоминал о других. Ты говорил о нас так, будто мы с тобой – единственные неживые создания во всем мире, будто сама судьба уготовила нам встречу друг с другом.
– У каждого вида всегда больше двух представителей. Вспомни, как я обратил тебя, Констанца. Ты на собственном опыте прочувствовала, как мы появляемся на свет.
– Значит, и я могу явить кого-то на свет? – спросила я, в шоке прижимая руку к животу. Старая привычка соотносить рождение с утробой матери. Но я говорила не о родах.
Ты бросил на меня уже знакомый мне изучающий взгляд.
– Нет, маленькая Констанца. Ты слишком юна, а твоя кровь слишком слаба. Для одной лишь подобной попытки тебе потребуется тысяча лет. Обращение – это могучая сила. Лучше оставить ее тем, кто сможет справиться с такой ответственностью.
От такого количества информации у меня закружилась голова. Она была полна вопросов, как твой кабинет – безделушек, которые ты прихватил с собой, когда путешествовал.
– Значит, кто-то обратил и тебя самого, – сказала я, стараясь удержать мысль. – Если ты изучаешь законы, по которым мы появляемся на свет, значит, и тебя обратили так же, как ты меня. А где сейчас твой создатель?
– Мертв, – ответил ты, отмахиваясь от моего вопроса взмахом руки. – Он был не таким добрым, как я. Я был его рабом при жизни, и он обратил меня, чтобы я служил ему вечно. К сожалению, после этого он прожил недолго.
Твое раздражение стало отчетливым – предупреждение, что мне стоит знать свое место. Моей задачей было украшать твой дом и успокаивать твой разум, а не забрасывать тебя вопросами. Поэтому я подобрала юбки и тихо стояла рядом, слушая рассказы о твоих инструментах, твоих исследованиях, твоих маленьких открытиях. Ты потчевал меня крошечными лакомыми крупицами знаний, к которым я, по-твоему, была готова, но раздраженная морщинка между твоими бровями так и не разгладилась.
Ты просто ненавидел, когда я переступала тщательно очерченные границы положенных мне знаний.
Вероятно, потому что тебе очень нравилось размахивать у меня перед носом обещанием откровений, как моряки размахивают копченой рыбой, чтобы кошки танцевали, выпрашивая ужин.
Вопросы. У меня было так много вопросов, и мне стоило бы задать их все. Стоило подтачивать тебя, будто бьющая о камень вода, пока ты не выдал бы все, что знал. Но пойми, я была просто девчонкой. Я была одна, и мне было страшно. У меня даже отчего дома не было.
Теперь, когда у меня за плечами столетия нежизни, очень легко ненавидеть себя за свое невежество, но в первые годы меня заботило только выживание. И я верила, что лучший способ выжить – вверить себя тебе с полной самоотдачей и обожанием. И, боже, как же я тебя обожала. Это чувство выходило за рамки любви, за рамки преданности.
Я хотела, будто волна, разбиться о твои скалы, стереть с лица земли свое прежнее «я» и увидеть нечто сияющее и новое, что поднимется вместо него из морской пены. В те первые дни я могла описать тебя лишь как
Я нырнула глубоко в твою душу, рассматривая каждое брошенное тобой слово, будто драгоценный камень. В поисках значения, в надежде разгадать твои тайны. Мне было все равно, если в процессе я потеряю себя. Я хотела, чтобы меня за руку ввели в твой мир, хотела раствориться в нашем поцелуе, пока мы с тобой не сольемся в единое целое.
Ты превратил сильную духом девушку в пульсирующую рану, состоящую из одной лишь нужды.
До тебя я не представляла себе, что значит слово «
Наш первый гость стал и последним, и, хотя это все еще кажется мне предательством, не могу не признать: я все еще вспоминаю о нашем юном предвестнике рока с нежностью. Может быть, потому что к тому моменту я десятилетиями – а может, и столетиями – не говорила с людьми. Я изголодалась по звукам человеческого голоса, отличным от захлебывающихся криков жертв, которых ты приводил, чтобы научить меня убивать. К тому времени я лучше представляла себе яремные вены, нежные артерии запястья и скрытые за мягким слоем плоти манящие бедренные артерии, чем приятную беседу.
Вот почему я была так поражена, когда одним пьянящим летним вечером в нашу дверь постучали. Солнце едва село, и меня все еще клонило ко сну, но я накинула поверх сорочки халат и поспешила вниз по главной лестнице. Тебя нигде не было видно, поэтому я вошла в роль хозяйки дома и открыла.
В полумрак нашего дома, шаркая, ступил человек, одетый в наряд из жесткой вощеной кожи. Подол его одеяния волочился по полу, размазывая по холлу грязь. И самое примечательное: под широкополой черной шляпой была жуткая маска в итальянском стиле, с длинным клювом и такая потрепанная, будто успела побывать в бою.
– Чем я могу вам помочь? – спросила я, не зная, что еще сказать. Он не был ни паломником, ни нищим и уж точно не жил в деревне внизу. От него пахло чужой водой, сушеными травами и тихим гниением из-за болезни. От запаха заболевания у меня чаще забилось сердце, подстегивая спящий внутри инстинкт самосохранения. В начале своей второй жизни вампиры быстро учатся опасаться запаха инфекции и держатся подальше от пищи, которая может загнить в желудке. Мы не умираем от болезней, но зараженная кровь делает пищу отвратительной.
Незнакомец вежливо склонил голову.
– Я ищу хозяина дома, госпожа.
– Он не может вас принять.
Простой заученный ответ, которому ты научил меня в начале нашего брака. Я должна была без вопросов отваживать любых неожиданных посетителей.
– Боюсь, у меня очень срочное дело. Прошу вас.
Пустой холл заполнил звук твоего властного голоса, который ты повысил без всякой на то нужды:
– Пусть заходит, Констанца.
Я обернулась и увидела тебя на верхней ступени лестницы – высокого, красивого и ужасного. Самое сильное впечатление ты всегда производил на меня, когда я смотрела на тебя глазами других так, будто видела в первый раз. Ты, не говоря ни слова, с мучительной, степенной неторопливостью спустился по каменным ступеням и наконец остановился перед посетителем.
– Говори, – велел ты.
Незнакомец поклонился в пояс, вежливо, но небрежно. Он привык иметь дело с мелкими дворянами, но также привык и все время торопиться.
– Господин, я пришел по очень срочному делу. Я врач…
– Сними это, – сказал ты, указывая на его маску. – Если хочешь говорить со мной, веди себя подобающе.
Незнакомец запнулся, его рука взметнулась к лицу, но застыла на полпути и снова опустилась.
– Господин, это защита от болезни, один из инструментов моего ремесла. Она отгоняет миазмы.
– В моем доме нет ни миазмов, ни болезней. Мы, по-твоему, больны? А кроме нас здесь никого нет. Снимай.
Доктор заколебался, но сделал, как ему было велено: отстегнул кожаные ремни, удерживающие маску на месте. Она осталась у него в руках – оказалось, что ее клюв был полон сухих цветов. Маленькие кусочки мяты, лаванды и гвоздики рассыпались на полу возле его ботинок.
Он был моложе, чем я думала, с ясными глазами и румяными щеками, с которых все еще не спала детская припухлость. Ему было не больше двадцати, и его каштановые кудри не мешало бы подстричь. Если бы не решительный взгляд и синяки под глазами, он был бы похож на ангела.
До меня донеслась острая сладость лаванды и соблазнительный пряный запах его крови, усилившийся без защищавшей его маски. Несомненно, ты приказал ее снять, чтобы показать свою власть, – ну а еще так было легче свернуть ему шею или впиться зубами в его нежное горло.
– Я врач телесных болезней, меня обучили в Риме и прислали в Бухарест, – сказал он – теперь, когда он оказался лицом к лицу с тобой, его голос звучал немного тише. Ему пришлось поднять глаза, чтобы заговорить. – Я служил и в благородных домах, и в лачугах тех, кому повезло в жизни меньше всего, диагностируя болезни и назначая лекарства.
– Очень впечатляет. Но что тебе нужно от меня?
Юноша сглотнул. В его глазах читался истинный страх. Но боялся он не тебя.
– Я пришел, чтобы сообщить новость о болезни, распространяющейся по этому краю, как лесной пожар. Врачи Бухареста сбились с ног, пытаясь ее побороть, и мы сделали все возможное, чтобы предотвратить распространение инфекции. Мне очень жаль, но мы не преуспели. Болезнь добралась и до отдаленных городов. И до вашего тоже, господин. Только сегодня я видел пятерых заболевших в городе прямо за вашими стенами. Я попросил, чтобы вам немедленно отправили письмо, но никто в городе не захотел… – Он сглотнул, не зная, как продолжить. – Люди, э-э, суеверны, и…
– Они считают, будто я дьявол, который поедает младенцев, – добавил ты с сердечной улыбкой – из-за нее казалось, будто ты представляешься мне. – Это хорошо известно. Как я и сказал, у нас не так много посетителей. Должно быть, положение дел действительно ужасное, раз вы пришли сюда сами.
Доктор обхватил руками свой посох.
– Я скажу так: все… смертельно серьезно. Я подумал, что вы как правитель этого края заслуживаете знать. Я не уверен, как вы обходитесь с маленькими городами, но люди считают вас своим господином. Я выяснил, что, если правитель в разгар чумы действует быстро, иногда катастрофу можно предотвратить.
Твои губы тронула тонкая улыбка. Улыбка кота, довольного дракой, которую затевает мышь.
– И что, по-твоему, я как правитель должен сделать?
– Используйте свою власть, чтобы донести всем эту весть. Скажите людям, чтобы они избегали рынков под открытым небом, выгребных ям и мусорных куч. Пусть не дышат грязным воздухом; он заразен. А зараженных нужно полностью изолировать при постельном режиме.
Ты пренебрежительно махнул рукой, уже отворачиваясь от него. Я шагнула вперед, готовясь проводить нашего гостя за дверь.
– Эти люди передо мной ответа не держат. Пусть разбираются сами.
Доктор сделал несколько шагов к тебе, и я уже было решила, что он сейчас схватит тебя за руку, будто обычного торговца. Каков смельчак.
– У вас столько богатств и власти, господин. Люди будут почитать вас как своего спасителя и благодетеля, если вы придете им на помощь. Это, без сомнений, только укрепит их верность; вам это тоже на пользу. Вы сами сказали, что в вашем огромном доме никого, кроме вас и вашей леди. Возможно, вы могли бы пожертвовать врачам и монахиням, ухаживающим за больными, флигель – или хотя бы поставить сторожку у ворот.
– Ты точно не святой, пришедший читать мне лекции о грехе излишеств? Моли об этой благотворительности Констанцу. Лишь она тут страдает набожностью.
– Меня обучали монахи, – пробормотал доктор. – И в их словах есть смысл. Но я бы не осмелился просить вас пожертвовать собственным комфортом, чтобы лишь сохранить то немногое, что доставляет удовольствие его светлости…
– Разговор окончен, – сказал ты, делая мне незаметный жест, который означал, что мне нужно отослать юношу. – Доброго вам дня. Больше не приходите.
Я подобрала юбки и открыла рот, намереваясь выпроводить нашего гостя, но тут гнев юноши взял верх над здравым смыслом и языком.
– Вы бы решили иначе, если бы видели, что происходит с вашими людьми, – резко произнес доктор. – На их коже появляются нарывы загадочного происхождения, они гноятся и чернеют за несколько часов; детей рвет кровью, а старики лишаются носа из-за гангрены; здоровые молодые мужчины умирают за один день! Не думайте, что каменные стены защитят вас от этой чумы, господин. Вам нужно подготовиться.
Ты застыл – темная фигура в одной из каменных арок.
– Нарывы? – повторил ты.
– Иногда да. Или скорее припухлости на шее, под мышками, в паху…
Поделиться книгой: