Котёнок выпускает когти

Свет? Солнечный?

Была же ночь. И я… Я горел. Горел вниз головой в разбитой вдребезги машине. А сейчас?

А сейчас вокруг меня зелёная листва. Много листьев. И я… Я на дереве. Смотрю вверх. Лёжа полубоком, на спине. Нет не лежу. А это… Висю, вишу… И дерево во мне… Кусок толстой обломанной ветки торчал у меня прямо из живота. И я как грёбанная бабочка на грёбанной булавке… Кровь вокруг раны уже изрядно пропитала моё платье…

Платье? Моё?

Чё за бред?…

Я снова потерял сознание…

* * *

Сирена. Какая-то странная сирена, как в старом кино. Машину потряхивает на кочках… Или на ямках… Машина? Это скорая помощь? Почему тогда потолок такой низкий? Это легковая машина? Несмотря на затуманенное сознание, пытаюсь осмотреться. Стекла машины замазаны чем-то белым. Рядом сидит толстая тётка в белом халате. От попыток вертеть головой мне становится хуже. Слабость во всём теле. Всё плывёт перед глазами. Я снова теряю сознание…

* * *

Голос словно пробиваясь сквозь туман сознания.

— Девочка. Примерно 12 лет. Падение с высоты…

Перелом левой ключицы…

Перелом большой берцовой кости со смещением…

Множественные гематомы. Поверхностная травма волосистой части головы. Закрытая черепно-мозговая травма. Очевидное сотрясение головного мозга…

Проникающее ранение брюшной полости. Возможны повреждения внутренних органов…

Большая кровопотеря…

Группа крови четвёртая…

Состояние тяжёлое…

* * *

Сознание болталось как корабль на волнах. Вверх-вниз, вправо-влево… Туда-сюда…

Я буквально плыл куда-то, попутно ощущая, что меня крутит, вертит. Меня куда-то тащили. Поднимали. Опускали, поворачивали. Боль притупилась, лишь иногда пронзая тело разрядами неведомого тока. Я терял сознание, снова возвращался. Но всё было в тумане. Сплошной сумбур. Даже речь людей вокруг меня я воспринимал, как: Бу-бу-бу… И не более. А людей вокруг было много. То одни, то другие. Я ощущал смену декораций вокруг себя, но себя практически не ощущал, периодически проваливаясь куда-то в бездну…

* * *

Меня резали и зашивали, кололи и штопали. Первые пару недель я практически провёл в наркотическом полусне. Чем меня кололи и пичкали, я проконтролировать не мог. Но понадеялся на врачей и доверился им. Несмотря на все полученные раны, я выжил. Сломанная ключица закована в гипс. При этом рука притянута к телу. На ноге тоже гипсовый кокон. Живот и спина покрыты швами, довольно грубыми на вид. Правда их не видно под бинтами и наклеенными салфетками. Но я видел швы во время перевязок. Жуткое зрелище. Мне много чего вырезали. Правда, насчёт подробностей проделанных операций меня не просветили. Но я подслушал разговор доктора с медсестрой. Половина разговора велась на латинских медицинских терминах. Но как я понял, мне удалили практически все органы по женской части.

Да-да. Я теперь женского полу. Но мне уже никогда не стать полноценной женщиной. Так как ни матки, ни остального нет у меня больше. Как и раньше не было. Так что я теперь не рыба, не мясо. Не мальчик и не девочка. Про это тоже я узнал, кстати. Перед тем как меня уронить (сбросить) с девятого этажа, кто-то изрядно позабавился с моей девственностью. Ко мне приходил по этому поводу милицейский следователь. Пришлось рассказать ему всю правду. Я ему так и сказал: Ничего не помню. Ни кто я. Ни как меня зовут. Ни откуда я взялся. Ни что со мной произошло.

Честное слово. Мне было легко это говорить. Так как я так и не смог достучаться до хозяйки этого тела. И для меня самого было большой тайной, что же всё-таки произошло на самом деле. А про то, что я почти шестидесятилетний мужик, я предпочёл следователю не упоминать…

И снова всплыло заветное словосочетание: Амнезия. А уж какая амнезия — ретроградная или диссоциативная, а может и ещё какая бяка, это пусть врачи разбираются. Я-то тут причём. Мне сейчас лет двенадцать, не больше. Это медики определили по общему физическому и физиологическому развитию. Судя по всему, меня и раньше били. На теле есть шрамы, а на рентгеновских снимках выявили следы прошлых переломов.

Следователь всё пытался выяснить, как меня зовут. Дело в том, что при поступлении в полубреду от потери крови, на вопрос фельдшера я ответил, что меня зовут Саша и потерял надолго сознание. А после, уже уяснив окончательно, что я уже не я, стал говорить всем, что ничего не помню. С тех поре меня все называли Сашенькой, а я не протестовал, так как другого имени у меня пока не было.

Так что теперь я, как принято в Америке — Джейн Доу. А по-нашему — неизвестный(-ая). Либо менты всё-таки докопаются до моего нынешнего настоящего имени, либо придумают что-то новое.

Интересно, а как меня здесь зовут на самом деле?

* * *

Прошло примерно два месяца. Мне было уже так скучно, что я перечитал все газеты, какие попадались мне в руки. Я уже давно выяснил, что здесь идёт 1969 год. Август. Конец лета. Я в Москве, в больнице недалеко от Пролетарки. Скорее всего, это 13 ГКБ. Не знаю пока, какой номер эта больница имеет сейчас.

Уже пытаюсь вставать, но с загипсованной ключицей пока что неудобно пользоваться двумя костылями. А с одним костылём далеко не ускачешь. Но обещают скоро снять гипс. Заживление идёт семимильными шагами. Молодой растущий организм. Правда, организм этот сильно похудел. Только пару недель назад меня перевели с диеты «ноль» на диету № 1. Я уже на стену лез от жиденьких бульонов и пресных киселей. Но врачи были непоколебимы в желании вылечить меня согласно каким-то там инструкциям и строго их соблюдали. Со стороны я, наверное, напоминал скелет обтянутый кожей. И к тому же с наголо остриженной головой. Хотя за прошедшее время волосы уже стали отрастать неопрятным ёжиком. Волосы были непонятного пепельно-седого цвета. Но не седые, а как бы белёсые. Возможно это какой-то оттенок блондинистого цвета.

Но всё же лечение приносило свои плоды. Я очень хотел уже выбраться из больницы и ходить своими ногами. Кожа сильно чесалась под гипсом. Да и скука смертная достала. Видимо для того, чтобы мне было не скучно, ко мне ещё пару раз заходил следователь. Но снова нарывался на мои: «Не помню. Не знаю.» Следователь уже и не надеялся на получение хоть какого-то результата. А я уже стал опасаться, что после снятия гипсов и полной реабилитации, меня переведут в психушку. Хотя… Хрен его знает. Я вроде бы всё понимаю, всё соображаю. Только себя вот совсем не помню. Возможно, определят в какой-нибудь специальный детский дом. Тоже вроде бы не хотелось такого сценария. Клеймо психа потом на всю жизнь…

Что мне делать дальше? Я не знаю. Я уже понял, что произошёл непонятный и мне, и современной науке «попадос». И теперь я — пападанец.

Попаданец. Дурацкое слово. Для меня уже вполне привычное, так как литературы с героями попаданцами я уже немало прочитал и в бумажном исполнении, и прослушал в виде аудиокниг. Аудиокниги так же приятно отвлекают от долгой и утомительной дороги во время автомобильной поездки, как и музыка. Куда только не попадали наши люди благодаря фантазии писателей. И в начало Великой отечественной войны, спасая страну от гитлеровского нашествия, и в царское время, выигрывая Русско-Японскую войну и предотвращая все революции разом. Чаще всего герой-попаданец перемещается своим сознанием в тело какого-нибудь исторического деятеля. В Александра Третьего или Николая Второго. Иногда в барона или другого какого дворянчика. Но после снова к царю на приём. И опять спасает страну. От чего? От истории.

Много наших уже перебывало и в средних веках, и в мире фэнтези. Наши люди там ловко бьются на мечах и рубят направо и налево орков, эльфов, гуннов и мавров. И трахают всех подряд принцесс и королев.

Ещё одна излюбленная тема — попасть в поздний СССР и спасти его от развала. Или в не совсем поздний. Ну, короче… Ломятся все на приём к Сталину, Хрущёву, Брежневу, Андропову… Или наоборот свергают Хрущёва, Брежнева, Андропова и Горбачёва, ставя на их место Шелепина, Машерова или даже самого себя. Фантастика, однако…

Ага. А то, что я сейчас лежу весь зашитый и загипсованный в 1969 году — это не фантастика. А ещё я — маленькая девочка. Да… И уже не девочка… И уже не совсем чтобы маленькая.

Времени на «подумать» было выше крыши. По крайней мере, выше той, с которой меня скинули. Или я спрыгнул (спрыгнула) от горя с той крыши после того, как меня изнасиловали и избили. Кто знает?

Но мне это ещё предстоит узнать. И я совсем не пацифист. Так что прощать то, что со мной сделали, тем, кто со мной это сделал, я не намерен. Даже если это сделали не со мной, а с той маленькой девочкой. А я теперь и есть эта маленькая девочка. Блин горелый. Так и вправду кукушка уедет искать себе новое гнездо, а гуси навсегда улетят с моего чердака… Что-то я разнервничался…

Глава 4

Я не знаю, что буду делать дальше. Сначала, конечно, надо утвердиться в этом времени. Понять кто я. А уж потом и думать как жить-быть дальше. Но одно я знаю точно. Я не полезу спасать страну и вершить большую политику. Если это мой мир или точно такой же, с такой же исторической линией, то буду просто жить в своё удовольствие. Заработаю денег. Заработаю, найду, украду… (Нужное подчеркнуть). Моральные принципы меня как-то мало волнуют почему-то…

А то, что этот мир очень похож на мой, я понял, перечитав все газеты, что попадались мне под руку. Бровеносный Ильич бодрый и молодой правит Советским союзом и в ближайшее время никому не собирается передавать бразды правления. Насколько помню, он будет властвовать ещё до 10 ноября 1982 года. Если кто не знал — это будет день его смерти в том, моём мире. Именно тогда нас в части с утра пораньше подняли по боевой тревоге, а потом уже днём построили на плацу и зачитали нам сообщение о его кончине. Никакой скорби ни тогда, ни сейчас я об этом событии не испытывал и не испытываю.

Ладно, с этим позже будем разбираться. А пока надо подумать, как выйти из своего бедственного положения с наибольшим профитом для себя. До совершеннолетия мне ещё лет шесть или семь коптить. Но уже сейчас пора подумать: как жить и на что жить. Так как никто ещё в виде рыдающих родителей не заявился в больницу, значит, их у меня нет. Или они где-то так далеко, что не смогли меня отыскать в одной из самых крупных московских горбольниц.

Если пропадает ребёнок… А я пока ещё числюсь именно в их рядах. Так вот, если ребёнок пропадает, то плачущие родители обрывают телефоны всех больниц и моргов в поисках своего дитяти. За два месяца уже опознали бы раз пятнадцать мою неопознанную тушку. А раз никто так и не появился на пороге моей палаты, то значит, что я на фиг пока что никому не нужен.

А почему? Непонятно. Вроде бы в это спокойное для страны время в СССР все дети были строго учтены. Не считая родителей, детей контролировала ещё и школа. И пионерская организация, и комсомол… М-м… В комсомол принимают с четырнадцати. Так что комсомольцы меня искать вроде бы пока не должны.

Ладно. Допустим. Лето. Я сюда попал в июне. Сейчас август. Где мог потеряться ребёнок летом? В пионерском лагере? Вряд ли. Давно бы уже шухер поднялся бы. Караул! Из пионерлагеря сбежал ребёнок! Ищут пожарные, ищет милиция. Это цитата, если кто подзабыл творчество детского писателя Маршака.

Теперь о побеге из пионерлагеря. В моей прошлой жизни у меня был такой эпизод. Кстати, примерно в таком же возрасте. Отправили меня родители в лагерь сразу на пол-лета. А мне там показалось не комфортно. Подрался я там с местным пионерским активом. Не сошлись мы с ними во взглядах. Те ещё суки и стукачи оказались. И после той драки мне явно светило немало люлей от лагерного руководства. Недолго думая, я сделал ноги через забор. Прошёл немного лесом-лесом. Вышел к деревне. Сел на автобус. Дядька какой-то мне даже двадцать копеек на билет дал. Я что-то наплёл там ему. Не помню уж что.

Короче. Пока я добрался до дома. Автобус. Метро. И трамвай на халяву пару остановок. У дома меня уже поджидал отец с ремнём и старший пионервожатый. В лагерь я так и не вернулся. Но опыт побега у меня остался. И то, что взрослые на исчезновение ребёнка реагируют очень быстро и оперативно — я усвоил. Так что тут такой случай не прокатит. Давно бы уже кто-нибудь пришёл бы сравнить моё фото с оригиналом.

А моё фото наверняка где-то да есть. Должно быть. В любой школе каждый год приходит дядька с фотоаппаратом и снимает классы на память. Здесь в больнице меня тоже мент снимал на фотоаппарат. Ну, тот самый следователь, что выслушивал мои вечные заклинания: Не помню и не знаю. Правда лысая мордочка в синяках вряд ли очень была похожа на фото школьницы-отличницы, но всё-таки…

Я себя очень внимательно разглядывал в зеркале уже раз несколько. Ничего так мордашка стала после того, как синяки сошли. Черты лица правильные. Нос прямой. Губы розовые. Скулы впалые. Глаза зелёные. Не большие и не мелкие. Обычные глаза. Слегка с хитринкой. Или это я так сам себе в отражении щурюсь? Ёжик волос, торчащий в разные стороны. Волосы блондинисто-пепельные. Как в песне: На-атуральный блондин. На всей Земле такой один… Тьфу ты, не к ночи будет певец упомянут.

Так почему же меня никто не нашёл ещё. Может потому, что никто и не ищет.

* * *

Гром грянул в сентябре.

День не предвещал никаких изменений. Обычный будний день. Сентябрь. Середина недели. Лежу. Никого не трогаю. Листаю свежую газету. На этот раз это «Советская культура». Ничего интересного для себя не нахожу. Очень много места отведено для статей о нашей многонациональной культуре. Статья про художников Башкирии. И вот… Снова про Башкирию «Слово о сыбызгы». Это ещё что такое? Читаю: «Никому не ведомо в точности, когда и где появился этот инструмент…» Ещё бы знать, как он выглядит этот инструмент, так как фото его не приложено.

И в это самое время открывается дверь в нашу палату. Заходит мой «знакомый» следователь и дородная дама с высокой причёской на голове. Дама дежурно и фальшиво улыбается и говорит, обращаясь к милиционеру: «Да! Это она.»

А потом уже глядя на меня сверху вниз, как на что-то мерзкое и отвратительное:

— Ну, здравствуй, Инга!

Немая сцена…

Инга? Я?

Офигительно!..

Глава 5

— Женщина! Вы, кто? Я Вас не знаю!

Мадама смотрит на меня. Долго так смотрит. А потом глубокомысленно произносит, снова обращаясь к менту:

— Странно… Она не врёт. Я уже двадцать лет работаю с детьми и точно знаю, когда они врут, а когда нет…

А потом снова, глядя мне пристально в глаза:

— Деточка! Ты не помнишь меня?

Её грудной с надрывом голос сочится клейким елеем. Но мне даже и не надо притворятся. Эту рожу, я реально раньше не видел. Ну, или не помню:

— Нет, не помню… А должна?

— Должна, должна… — бурчит дама.

— Почему?

Лицо этой, явно облечённой властью дамочки краснеет от прилива крови, и она тщательно выговаривая каждое слово, почти кричит мне в лицо:

— Да, потому что ты воспитываешься в нашей школе-интернате для детей-сирот. И ты уже пять лет, как пьёшь мою кровь, поскольку уже в третий раз сбегаешь от нас.

— Я ничью кровь не пила. А Вас, гражданка, я вижу в первый раз.

— Да, ты…

— Товарищ милиционер, а почему эта тётя на меня так орёт? И позовите, пожалуйста, доктора. У меня от её крика голова просто кружится и в ушах звенит.

Я закрываю глаза и откидываюсь на подушки. Притворяться даже особо и не надо. От волнения вызванного внезапным приходом этой парочки, у меня действительно пульсирует в голове и красные круги под закрытыми веками превращаются в хоровод.

Тук-тук… Стучит в висках. Тук-тук… Ничего не слышу…

Как просто всё получается. Захотел и сознание отключилось…

* * *

Очнулся я, когда мне стали под нос совать ватку с нашатырём.

— А? Что?

— Тихо! Тихо… — медсестра ласково шептала мне. — Тихо.

Ни мордатой тётки, ни сотрудника в серой форме не было в палате. В коридоре были слышны разговоры на повышенных тонах. Похоже, там наш главврач распекал рьяных посетителей за некорректное обращение с больным ребёнком.

А мне надо подумать. Срочно подумать. Много так подумать.

Похоже, что я и вправду «Инга». Уж больно уверенно вещала здесь эта педагогическая грымза. О том, что она какая-то училка, было видно сразу. По одежде, по причёске. Педагог со стажем. Такая взглянет на ребёнка, а у дитятки уже лужа от страха под ногами. Опытная тётка. Тёртая. И скорее всего она не только педагог, но и руководитель. Директор школы или типа завуч. Я уж не знаю, какая там у них иерархия нынче. Правда, на меня её взгляды не особо подействовали. Возможно, я ещё не знаю всех её возможностей и власти надо мной и другими детьми.

Но пока мне хорошо. Ведь до тех пор, пока я ничего не помню, хрен меня отсюда отпустят. А тем более у меня ещё и гипсы не сняты на руке с ключицей и на ноге. Но всё равно. Надо что-то делать. Надо думать. Сильно думать. Потому что попадать (возвращаться) в школу-интернат в лапы к этой «доброй» тётеньке мне совершенно не хотелось. Надо бы получить побольше информации о том, кто я и что я…

* * *

Вечером меня посетил незнакомый врач. Как я понял, скорее всего, психиатр. Или что-то вроде этого. Хотя всё-таки наверное психиатр. Или как там правильно? Вроде бы пока психологов и психотерапевтов ещё не предвидится на горизонте. Хотя откуда я знаю. Я что, медик что ли?

Маленького роста. В очках. С большими залысинами, плавно переходящими видимо в плешь. Весь какой-то помятый. Он совсем не вызывал расположения к себе. Да и разговор получился странный. Явно меня пытались «прощупать» на предмет того вру я или нет. А я что? Я не вру. Ведь я правда ничего не помню. А то, что я помню из другой, прошлой жизни, знать никому не нужно. Ибо тогда меня точно законопатят по самые гланды в какую-нибудь закрытую спецлечебницу.

— Здравствуй! Меня зовут Николай Семёнович. Я — врач.

— Психиатр?

— Не совсем. Я психолог.

— А я читала, что у нас нет такой профессии — психолог.

— А где ты читала?

— Не знаю. Я здесь уже больше двух месяцев и перечитала практически всё, что попадалось под руку. Газеты, книга, журналы. И по медицине тоже. Не всё поняла. Но…

— И всё-таки, давай поговорим не об этом. Как тебя зовут?

— Тут какая-то тётка приходила. Сказала, что меня зовут Инга. Но мне кажется, что она врёт. А тут, в больнице, все называют меня Сашей… Сашенькой… А что? Мненравится.

— Но по документам ты Инга. Ингрид Ромуальдовна Котти.

— Ого? Как изощрённо. А мне не нравится. Мне кажется, что Саша, Сашенька, Александра или даже Сандра — гораздо лучше.