1.

-Шел я домой. Нормально так шел, спокойно, никого не трогал проникновенно вещал Саня Голубев, очевидец и пострадавший в одном лице. - Темно еще было. Ну не так как сейчас, когда без света, но тоже темно. Влад внимательно слушал респондента, удерживая при этом соответствующее моменту выражение лица - заинтересованность, участие, легкое снисхождение. Голубев, коротко стриженый детина с лицом отсталого школьника чуял, что настал его звездный час и потому разливался соловьем: -Луна еще такая светила. Круглая... такая. -Откуда шли то? - спросил Влад. -Как откуда? - удивился Саня, а потом до него дошел смысл вопроса и он пояснил - С гулянки шел. У Костяна день рождения был. Ему стукнуло... стукнуло... а ладно! Короче оттуда шел. И вот захожу я значит в свой двор, а Леха мне кричит, мол куда пошел... -Так вы не один шли. -А... - сказал Голубев, - ну кончено не один. Я с пацанами шел. И они мне говорят, ты куда пошел. А я им, мол мне на квартиру зайти, забрать кой че надо. А они мне... -А во дворе? -Ну вот вхожу я во двор, и смотрю перед подъездом че то черное валяется. А над ним вроде человек склонился. Я сначала подумал, может, замочили кого. Подхожу, смотрю, а труп то не человечий. Пес такой здоровый, ротвейлер вроде. А над ним... - Саня замялся, глянул на Влада и тот покивал ему, продолжай мол, - а над ним оборотень. -Оборотень? -Что я их не видел что ли? - обиделся Саня, - Я фильмы про них знаешь сколько смотрел. -А почему именно оборотень? - спросил Владислав, - может это просто большой волк был? -Да не бывает таких волков! - почти крикнул Голубев, да вот с голосом у него были проблемы, после того как визжал на весь город в ту памятную ночь. - Да и глаз у них не таких нет. Знаешь он как смотрел, - Голубев поводил глазами, пронизывающе! Влад покивал. Ему было скучно, его раздражал этот Саня, который судя по всему решил прославиться, попасть в газету любой ценой. -"Будет потом хвалиться перед корешами, вот я де герой, про меня даже в газете писали!" - подумал Влад, статья, впрочем пойдет в "Замочную скважину", а значит весь этот бред про оборотня был как нельзя кстати. -И вот смотрим мы друг на друга, - говорил Голубев, - а потом как я закричу, пшел, мол вон! Да громко так, начисто голос сорвал. Тварь голоса моего испугалась, собаку бросила и в кусты. Знала, что с человеком лучше не связываться. Человек, он царь природы. Так, что я получается легко отделался, подумаешь голо сорвал. Тут Саня приврал. После встрече с волколаком отделался он не легко, а тяжело, и не отделался, а обделался. Но об этом никто не знал, и тайну эту Голубев собирался унести с собой в могилу. -Понятно, - сказал Сергеев, - а вы раз с праздника возвращались, наверное нетрезвый были. Саня подозрительно зыркнул на Влада: -Ну, пили конечно. Но я как этого живоглота увидел, так сразу весь хмель сняло. Или... думаешь мне приглючилось? -Ну... - произнес Влад, - тут из зверинца сбежала пара волков. Может быть это был один из них? -Что ты, что ты!! - прохрипел Саня - да ты бы видел, что от пса осталось! Кровищи - море. А там еще кишки по всей площадке раскинуты! И этот... волк, он же их жрал. Где это видано чтобы волки собак жрали!? -Ну ясно. С тем и распрощались. Влад возвратился домой, где дописал статью про волков. Голова у него побаливала. Ноги гудели. За последние дни, особенно после выключения света, свободного времени почти не оставалось. Приходилось носить воду, если ты хочешь пить. Приходилось бежать на другой конец города к заправке, и там за дикие деньги закупать газ. Одноконфорочную газовую плитку он прикупил еще позавчера вчера и ему сильно повезло - взял одну из последних. Керосиновую лампу ему одолжили в Нижнем городе, где жил один из давних приятелей и теперь она болталась на стеклянной люстре, олицетворяя возврат к истокам. Когда Влад зажигал сей анахронизм по комнате неизменно начинали прыгать красноватые, дикие световые зайчики, и квартира журналиста начинала походить на пещеру безумного колдуна. С потерей электричества сдох компьютер и вместе с ним отпала надобность в провайдере. Скрипнув зубами, Сергеев извлек из пыльных глубин антресоли закрытую чехлом печатную машинку "Ортех", каковая возрастом была едва ли в половину младше самого Влада. На этом доисторическом собрате керосинового фонаря и печатал Сергеев ныне свои сочиненья. У него болели и руки - кончики пальцев за время работы на мягкой клавитатуре совсем забыли каково шлепать литерами на механическом агрегате. Владислав стал больше читать, потому что телевизор был недоступен и радио больше не баловало своего хозяина музыкой. Вечерами он пялился на погруженный во тьму город и размышлял. Ему даже пришло в голову, что в крестьянском тяжелом труде что-то есть - после напряженного трудового дня обыкновеннейший отдых, да собрат его покой казались чуть ли не пресловутым смыслом жизни, особенно если к нему прибавлялось удовлетворение от сделанного. Через день после отключение свет позвонил Дивер. Случилось это вечером, когда Влад предавался заслуженному отдыху, перемежающемуся с приготовлением ужина. За окном вяло светила большая желтая луна - только-только поднялась над крышами домов и достойной замены погасшим фонарям из нее пока не получалось. -Ты здесь? - спросил Дивер из телефонной трубки, и продолжил, - а я уже подумал, что ты сбежал. Покинул наш славный городок. -Я был занят, - сказал Влад. -То-то у тебя телефон не отвечал. Телефон то не отключили, надо же. Влад молчал. Он смотрел на луну, какая она сегодня - поджаристый блин с угольками морей и впадин. -Влад, надумал что ни будь? -Что я должен был надумать? -Ну... - сказал Севрюк и запнулся, а потом произнес полушепотом. - Обо всем этом! Ну, колыхается вуаль, вьется... -Михаил, - сказал Влад, - я устал. Я сегодня целый день обеспечиваю себе приемлемую жизнь. Отстоял в трех очередях, и мне еще писать статью. Воды наносил, газа закупил, ужин приготовил. Что там еще полагается - рожь накосить, скотину покормить? Но к счастью единственная скотина, которую надо кормить в этом доме это я сам! -А, - сказали из трубки, - ну ладно, извини. И Дивер отключился, канул в дебрях своих каких то проблем, вряд ли сильно отличающихся от проблем самого Влада. Еще он видел Степана. И едва его узнал - бывший алкоголик и бывший же сталкер разительно переменился. Одет был опрятно, и жуткая черная его щетина приказала долго жить. И шел он не сгорбившись и шаркая ногами, а быстро и целеустремленно. Владислав видел его издалека, хотел окликнуть, но раздумал спешил в магазин за крупой, а там целыми стуками обреталась поражающая совей длиной очередь. Да, тяжкая примета середины августа - очереди были за всем, хотя недостатка в продуктах и сырье пока не ощущалось. Психология же горожан заставляла их скупать все подряд - спички, соль, муку и сахар. Все это захламливало квартиры, путалось под ногами и зачастую сгнивало, пораженное неведомыми паразитами. А жильцы снова и снова и снова тащили мешки с продовольствием к себе в однокомнатки, и холодильники ломились от мороженого мяса, и их движки начинали давать сбои из-за перегруза. Ходили тяжкие слухи о грядущем голоде. Ничем не подтвержденные, они все равно нагоняли тоску и дурные предчувствия. И хотя выдавались еще чудные и полные света летние деньки, улыбок на улицах изрядно поубавилось. Вот и сегодня до самого вечера провозился Влад. Когда солнце миновало зенит и стало все быстрее склоняться к востоку, Сергеев упаковал в коричневую потертую папку машинописную статью про волков, и направился в редакцию "замочной скважины", где был принят с почестями. -Творится не пойми что, - сказал редактор, - семь лет пашу редактором желтой газеты, и вот впервые такое вижу. Такое ощущение, что весь этот бред, все эти сказки, которыми мы газету пичкаем, со страниц бежит и по городу расползается. Влад не знал что ответить, как-то не ожидал таких откровений. -А плевать, - молвил отец вдохновитель "Замочной скважины" - наше дело деньги зарабатывать. И на чудесах, если получится. Получив как нельзя кстати пришедшийся гонорар (цены в городе все ползли и ползли вверх, как столбик термометра в июле), Владислав покинул редакцию, даже не подозревая, что посетил это сияющее огнями здание в последний раз. Прошел по Верхнемоложской, и через некоторое время включил фонарик с досадой отметив ослабевший желтоватый его свет - батарейки взяли себе дурную моду иссякать, а новые скоро догонят по цене аккумуляторы. То и дело навстречу попадали с темные людские фигуры с фонарной фарой перед собой. Лиц разглядеть было нельзя. Некоторые тащили с собой факелы, и света от них было больше чем от всех фонарей вместе взятых. Машины ездили совсем редко - бензин стал дорог, да и завозов новых не было уже три дня. Говорили, что где-то в окрестностях сгинула целая колонна бензовозов вызванных из райцентра, и никто даже их не хватился. Но это слухи, без подтверждения. Тепловозную цистерну дограбили полностью, несмотря на все усилия самозваной охраны, так что большая часть автотранспорта разъезжавшего сейчас по городу была дизельной. Без приключений Влад добрался до Школьной, и с затаенным облегчением вошел в дверь подъезда (с недавних пор пребывание на улице после заката стало его нервировать). Тут то на него и обрушился удар. Ошеломленному Владиславу даже сначала показалось что ударила его сама темнота, но донесшееся из тьмы многоступенчатое нецензурное выражение, сказанное неумело, но со старанием, быстро поставило все на свои места. Луч фонаря бил куда то за спину, над ухом проскрежетало сталью по кирпичу. Да еще и нож у него! Сергеева пробило холодным потом, стало трудно дышать. Зарежут ведь! В собственном подъезде выпустят кишки! Что делать - орать, бежать? Он ударил фонарем, попал, а потом фонарик был вырван из рук и грянулся об пол. С хрустом стекло наискось прорезала трещина, но лампочка продолжал светить, ничуть не помогая побоищу, и лишь высвечивая на исписанной нецензурщиной стене жутковатый театр теней. Положившись на волю Божью, Влад кинулся вперед, толкнул убийцу и тот завалился назад, на спину, прямо в свет фонаря. Нож он потерял и оружие зазвенело вниз по ступенькам, прямо к ногам Сергеева. Там он и замер - изящное изделие с лезвием замысловатой формы, и отделанной перламутром рукояткой. Настоящий антиквариат. Но Влад смотрел не на нож, а на распластавшегося на ступеньках и кривящегося от боли убийцу. Тот падая, ударился спиной о выступающее бетонное ребро. Сергеев его знал, и одновременно меньше всего ожидал увидеть здесь. -Ты чего? - спросил туповато Владислав, а что он еще мог спросить в такой ситуации! -Козел!!! - крикнул пацан из семнадцатой квартиры, его сосед, - тварь ты тварь! Отморозок тупой! Ругаться он не умел, но в данной ситуации улыбку это не вызывало. Не мудрено, что так легко полетел от Владова удара - тонкий, дохлый, типичный книжник. Но все же сумей он дотянуться в первый же момент ножом... А ведь сам виноват, хотел подстеречь, да не подумал, что сам в темноте не попадет. Сосед продолжал изрыгать ругань, колеблющуюся от ядреной нецензурщины до тех слов, что мы использовали в детском саду, чтобы оскорбить собеседника. Выложив очередной плохо скомпонованный пакет ругательств, он замолк, чтобы перевести дух. -Так, - сказал Владислав, - начнем с начала. Зачем на меня напал? Или не на меня хотел?

-На тебя! - агрессивно сказал парень, и стал подниматься со ступенек, лицо его при этом болезненное кривилось и все норовило сморщиться в слезливую гримасу. -Хорошо, - Сергеев быстро наклонился и поднял нож, но не убрал, а напротив стал им водить из стороны в сторону - Тогда вопрос второй. А зачем?! -А не все ли равно?! - заорал него несовершеннолетний сосед, и пролился все же слезами, крупными и злыми как у пятилетнего ребенка, - Тебя! Не тебя! Ублюдков тупорылых этих в очереди! Психопата с ножом во дворе! Да вы все одинаковы! Все отупели, все погрязли во тьме! Зарыли рожи в землю, уши землей забили! Да зачем вам вообще жить!? -"Маньяк", - подумал Влад, глядя на заливающегося горючими слезами убийцу, руки у того тряслись, ноги не держали, - "Или скорее нет, просто слаб он, ожесточен и запуган до неприличия". -Зовут тебя как? - спросил Сергеев, убрав нож. Парень теперь напоминал ему дворового пса, агрессивного и пугливого, не доверяющего людям. -Что? - спросил сосед, содрогаясь, гонор из него вышел весь, - Зовут? Александр. Бе-белоспицын. -Знаешь, что, Бе-белоспицын? - произнес Владислав, подходя ближе, - я тут вижу у тебя проблемы. И ладно бы только твои, но вот кажется мне, что к ним и глобальные проблемки цепляются. А поэтому мы сейчас поднимемся с эти ступеней и пойдем наверх. В мою квартиру, где за чашкой чая ты мне все расскажешь. Сосед неистово замотал головой - нет, он не пойдет к кретину журналисту в квартиру, пусть он по тупости своей и оказался сильнее. Да вот только по тупости ли? -А ты... - сказал парень тихо, - А вы знаете, что кругом что-то не так? -Знаю, Саня, - проникновенно молвил Влад, - кругом все не так. Пошли. Подождал пока Белоспицын поднимется (пускать его позади себя было явно преждевременно), и кивнул - иди мол, мученик. Александр поплелся наверх, тяжко шаркая ногами, а рядом, в свете подобранного фонарика жутко и гротескно качалась его искаженная тень. -А они не видят ничего! Совсем, словно слепые! Все вокруг, да они тупели на глазах! Тупели и зверели, только шерстью осталось обрасти! Животные! - вещал он же, час спустя сидя за чашкой остывшего крепкого чая в котором сахару и лимона было столько, что по мозгам било с первого же глотка, - Не поверишь! Целый город потомственных кретинов! Как они меня раздражали! Все! До единого! В последние дни я вовсе перестал надеяться, что есть еще кто-то, кто понимает! -Ты потому решил всех резать?! - спросил Сергеев, сидя напротив. -Все одно ничего не изменишь! Свобода настала. Но на самом деле резать я решил не из-за этого. Точнее не совсем из-за этого. -Ну, - подтолкнул Влад, чувствуя неприятный холодок внутри. И вроде бы все понятно, довела парня одинокая жизнь полная непонимания. А тут еще эти катастрофы, все вот и тронулся мозгами. Но было ли что-то еще? Что он понимал, а не мог выразить. И почему Владиславу все время кажется, что в руках у него сейчас самый кончик длинной и извилистой нити, что болтается в пустоте, уходя в какую то неведомую даль. Вот и снова Белоспицын выдал откровение: -Подействовало на меня! -Что подействовало? - вздрогнул Сергеев. -Ну, это, что на всех действует. Из-за этого и на дискотеке бойня была, и в очередях народ грызется. Как что-то в воздухе разлито. Мы этим воздухом дышим и нам мутит мозги, и ведем себя не как люди. Это как... облако. Сергеев медленно кивнул, на теплой кухне словно вдруг похолодало градусов на десять, появилась настойчивая потребность натянуть теплый свитер. И тут же всплыли слова самозванного медиума Дивера - "Вуаль. Черная вуаль над городом!" И это ощущение подавленности, тусклого черно-белого восприятия, накинутого на солнечный яркий денек. -Вуаль... - сам того не замечая сказал Владислав. Белоспицын настороженно смотрел на него: -Ну и еще было... два дня назад со мной разговаривали из машины. Черной такой иномарки. Они говорили... говорили, что теперь все изменилось, и больше не нужно сдерживать себя рамками морали. Что мораль, это пережиток, а когда все вокруг живут как волки, то и ты должен им следовать, а то не будет радости в жизни. Радость, счастье, это когда ты в потоке. Когда со всеми. -Ну, отморозков то всегда хватало... А они и рады сбить с дороги слабых духом. Рады небось, что ты ими науськанный где-то ходишь и кого попало режешь, да еще и удовольствие получаешь от процесса. -Это не все, - помотал головой Александр - Они ведь мне на тебя указали...

-Что?! - Не сдержавшись, воскликнул Владислав. -На тебя. Спрашивали, раздражаешь ли ты меня. А ты меня тогда сильно раздражал. Вот и говорят, начни, мол с него. Все одно ему жить бесполезно. -Так и сказали? -Да. Перед внутренним взором Владислава Сергеева всплыло мрачное темное лицо давешнего сектанта. Как там его? Рамена, вот! Рамена-нулла! Не от имени ли Просвещенного Ангелайи действовали те типы в машине? Свежеузнанные новости легли на душу тяжким грузом, целой грудой камней, один другого чернее. А потревоженная нить дрожала и колыхалась в студенистой пустоте, и кто знает, кого она пробудит там, на противоположном конце. Ножик с изящным, поблескивающим лезвием лежал на столе, мерцал себе в свете керосинки. -Нож тоже они дали? -Они, - кивнул Белоспицын, - смотри какие узоры. И провел пальцем по вытравленным на металле черным колючим спиралям, до того изощренным и перепутанным, что с трудом воспринимались глазом. Нет, не ошибся Влад - вещица не просто дорогая, а очень дорогая. Сосед смотрел на Владислава - не ненавидяще, как раньше, а с горячей надеждой. Что ни говори, а нервы у него были слабенькие, кидало из одной эмоции в другую. За окном бархатным океаном шевелился город, вздыхал в мягкой тьме, жил, несмотря ни на что. -Вот что, - произнес наконец Влад, - не мы одни заподозрили неладное. Наверняка, таких много - город большой. Из тех кого я знаю, есть один. Считает себя колдуном, а уж как на самом деле не знаю. Впрочем я сейчас вполне верю в то, что у него есть какие то способности. В конце-концов он первый, кто обратил внимание на происходящее. Александр кивнул, потеребил нож на столе - опасный подарок от неизвестных доброжелателей. -Мы ему позвоним. Завтра. Ты все расскажешь. Можешь даже подробней, чем мне, а там уже решим, что будем делать. - Владислав помолчал, потом глянул в упор на Белоспицына, - А сейчас иди-ка к себе. Убивать меня ты наверное уже не будешь, а родители заждались. В ответ - мотание головой. Белоспицын сразу погрустнел и кажется опять собрался пустить слезу. -Не пойду. -Почему? Поругался, или как и меня попытался порешить? -Нет, - Ответил Саня, - просто их нет. -Так они что... -Нет, нет! Они не умерли. Они просто... исчезли! - Белоспицын неожиданно скорчил гримасу, и брякнул кулаком по столу, - Слышишь?! Свалили они, и вещички все за собой угребли! Пусто у меня в квартире, пусто! Я не говорил про это, да?! Влад ошеломленно помотал головой. -А вот скажу! Сегодня вечером возвращаюсь с колонки, с ведрами, чтоб их! А дверь приоткрыта. Захожу, а там пусто. Голые стены, пыльно - ничего нет, словно я тут никогда и не жил. Меня бросили, а сами, небось уже за городской чертой. А все потому, что люди такие - когда жареным запахнет, на других наплевать, главное себя спасти. И он откинулся на стуле, тяжело дыша. -Что совсем никого? - спросил Владислав, - вот теперь я, кажется, понял, отчего ты с ножом на людей начал бросаться. Может и врал, пацан, стоило сходить проверить, благо квартира рядом, но что-то подсказывало Владиславу, что он увидит там пустоту, без признаков жилья. Некстати всплыло и встало перед глазами воспоминание - опустевшая чердачная комната над городской АТС. "Словно и не жили тут никогда" - ключевая фраза. -Надо позвонить Диверу, - сказал Влад, - а раз у тебя никого нет, то ночевать можешь здесь. У меня есть раскладушка, и кухня, как отдельная спальня. Сосед кивнул с явным облегчением. Видимо проблема жилья его особенно беспокоила. -В тягость не буду, - сказал Александр Белоспицын, отхлебывая остывший чай, - я... тихий. -Стихи писал, на луну глядел? Сосед мигом подобрался, глянул подозрительно: -А ты откуда знаешь? -Со временем, Саня, начинаешь понимать, что люди все одинаковы. Пусть даже и некоторые мня себя личностями. -Так то, люди... - молвил Белоспицын и тем заронил в комнате буйно заколосившееся напряженное молчание.

2.

А все же тьма могла быть холодной и колючей. Она могла быть и цветной полной красной изматывающей боли, что обвивала тело, как рубиновая змея, у которой каждая чешуйка заканчивала изогнутым шипом с капелькой разрушающего клетки яда. И змея эта содрогалась и пульсировала, и сжимала каждый раз новый участок оплетенного ею тела. Три дня и три ночи провел брат Рамена в этом черно-красном аду. Последнее воспоминание за которое он теперь все время цеплялся - была голова куклы. Лысая, ободранная, словно покрытая стригущим лишаем голова с небесно голубыми глазами. Она напоминала ему самого себя - такое же измученное, битое судьбой подобие человека. Его ведь ударили ножом! Собственная жертва ударила ножом, подловив на дешевый, наверняка подсмотренный в фильмах трюк. Кролик показал когти. Рамена думал, что умрет, и может тогда этот горячечный океан сменится покойной черной прохладой. И он ждал этого, он так надеялся, что змея распустит свои объятия. Или хотя бы вцепится ему в глотку своим изогнутым ядовитым зубом. На третий день он почувствовал, что больше не один в этой болезненной бездне, словно взятой откуда-то из средневекового ада. Черное пятно явившееся словно ниоткуда, колыхалось неподалеку под невидимым и неощутимым неистовым вихрем. Он кого-то напоминал, этот сгусток тьмы. Багровые глаза блекли на фоне красной пропасти, фигура потеряла всякое сходство с птицей, но суть, темная крылатая сущность осталась. Рамена ее чувствовал, и он узнал пришельца. -В...ворон... - изронил Дмитрий и тьма всколыхнулась, словно кивнула головой. Широкое темное крыло двинулось ему навстречу и застыло в приглашающем жесте. У ворона не было рук, но если бы были, то Рамена бы увидел протянутую ладонь. -Пойдем, - сказал Ворон, и умирающий, но по-прежнему верный его слуга протянул бестелесную свою руку. Ухватился. И тут же почувствовал, как змея расслабила свои тугие болезненные объятья, а мигом позже, безжизненной шелухой, спала со своей жертвы. Ворон сказал: -Держись, - и увлек Дмитрия за собой, сквозь ставшую почти родной кровоточающую вселенную. И они летели - бестелесный темный дух и бестелесный же человек. И на глазах Рамены кровавые краски стали исчезать из небосвода, а на место им приходила призрачная звенящая пустота. Это было лучше багрянца, много лучше. Здесь можно было существовать. Пусто внизу и вверху, блеск где-то далеко впереди - как будто солнце играет на горном хрустале. Он слепил глаза этот блеск, но и притягивал одновременно. Было очень странное ощущение, что Дмитрий находится внутри исполинского многогранного алмаза - тот же холодный льдистый отблеск. Он не пугал нет, но вызывал чувство подавленности, и незначительности своей. Поэтому Рамена был рад, когда он вслед за Вороном нырнул в густой подсвеченный сине-зеленым, почти бирюзовым светом, туман. Здесь было царство пастельных цветом и клубящихся расплывчатых теней. Тени эти, словно жили своей собственной жизнью, то подходили все ближе, так, что в какой то момент почти можно было узнать лицо, и тут же с тихим смешком отшатывались и исчезали в тумане. Шорохи, смешки и звонкий шепот, перекатывался в этом туман. Рамена и Ворон спускались вниз сквозь клубящуюся мглу, и Дмитрий уже знал, что увидит под облаками. Вдруг навалилось ощущение закрытого пространства разом, словно захлопнулась над головой какой то громадный непрозрачный колпак. И это было хорошо, потому, что колпак давал то, чего не было в прозрачной пустоте - такое желанное чувство защищенности, чувство крыши над головой. Да, Рамена уже испытывал такое, под крылом у своего Ворона. Поэтому, когда они прорвали последний облачный слой, и взору их предстала удивительно близкая земля, Рамена прошептал зачарованно: -Гнездовье... А Ворон, казалось, молчаливо кивнул в ответ. Широкая и бескрайняя, полная мрачноватых скал и дикой темно-зеленой зелени, под низким сводом зеленовато-лазурных туч лежала эта земля. Тут и там, из-под седых утесов вырывались пенные водопады, и неслись неистовой буйной стихией вниз, к горным подножиям, где и замирали тихими стеклянистыми омутами в которых не было дна. Ровные плешки полей приютились на крутых вспученных холмах, поросшим кривым ельником вперемешку со стройными, хотя и низкорослыми соснами. В иных местах горы вздымались так высоко, а туман опускался так низко, что верхушки сосен скрывались в зеленовато-голубом кружении, плыли сквозь него как мачты неведомых кораблей. Тут все дышало свежестью, какой то дикой, полной сил первозданностью, что виднелась в каждой черте этого странного края. Могучие скалы угрюмо пронзали небеса, острые грани напоминали мощные загнутые клыки, которыми земля эта грызла мягкое подбрюшье близких небес. Рамена летел над диковатым ландшафтом, иногда опускался ниже. Иногда взвивался вверх, к самым облакам, слушал их шорох и шепот. Тут и пахло по своему - остро свежо, непривычно. Запах влаги, хвои и чего-то еще, трудно определимого для выросшего в городе человека. Может быть так пах туман? Зеленоватая мята, легкий холодок. Интересно, если из этих туч идет дождь, пахнет ли он мятой. А летящему как птица, как мы в своих снах, Дмитрию, вдруг пришло озарение. Мощное, и всепоглощающее, бескрайнее, как эта земля, и уютное как домашний клетчатый плед. Это был дом. Впервые за почти тридцать лет своей непутевой жизни Дмитрий Пономаренко, оказался дома. Вернее нет, он вернулся домой. Словно из какого-то дальнего одиночного похода, из плена, в котором он совсем позабыл лица родных. Он не родился на этой угрюмой, но безумно красивой земле, но все равно это был дом. Ворон снизился, и мягко приземлил Рамену на плоскую расчищенную площадку, что венчала собой вершину высокого, поросшего хвойным лесом, холма. От ног Дмитрия брал разбег крутой, поросший короткой и мягкой травкой склон, а потом резко обрывался маленькой пропастью на дне которой шумела и пенилась быстрая стремнина. Рамена стоял на травке, а над ним плыли удивительные зеленоватые облака, которые так и хотелось подпрыгнув, ухватить рукой, пощупать - какие они. Он вдыхал воздух полной грудью и мимоходом подумал, что тут, на склоне должно быть довольно свежо. Но странно - он совсем не чувствовал холода. Не чувствовал и тепла, словно действительно оказался здесь во сне. Дмитрий повернул голову и увидел Ворона - тот сидел на крупном, полном ощетинившихся острых граней, валуне. Птица сильно изменилась, теперь это была действительно птица, очень крупный агатовый ворон, прочно вцепившийся в неподатливый камень загнутыми когтями. Все правильно, здесь в Гнездовье не нужно было скрывать свою истинную форму. Ворон распушил перья, стал чиститься клювом, искоса кидая взгляд на Рамену. Красноватые искры в глазах птицы остались, лишь чуть приугасли. -Я... я не весь, - сказал Рамена. - Я здесь лишь частично. Ворон кивнул, посмотрел один глазом, другим. -Я хочу остаться здесь, - выдохнул Дмитрий - Целиком! -Многие хотят, - молвил ворон на камне, - Но место здесь дается не всем. Если ты хочешь остаться в этом краю ты должен выполнять мои задания. Выполнять без ошибок, и задержек. Только тогда тебе гарантирован вход в эту обитель. -Я не... -Ты не полностью, да. Тело твое осталось там, в городе. Здесь ты дух. Но не думай, что и это место ненастоящее. Очень даже материальное. Это Гнездовье, как ты сказал - место для жизни многих людей. Большинства. Обернись. Рамена обернулся, и взору его предстала вершина холма, одинокий гранитный зубец таранил низкие облака. У его подножия приютилась крошечная деревенька из трех домиков. Бревенчатые, сверкающие свежей древесиной избушки были обжиты, из каменной кладки труб ленивыми ручейками выползал сизый дым, задумчиво замирал над крытой досками крышей, и уносился вверх, где сливался с облаками. Между двух избушек была натянута бельевая нить и на ней колыхалось свежевыстиранное белье чистая ткань исходила морщинами. -И ты сюда попадешь, - сказал Ворон, - только не делай больше ошибок. Рамене хотелось остаться, хотелось бросить все, и поселиться в одной из этих уютных избушек, от которых так вкусно пахнет дымом и счастливой жизнью. То, что счастливой, Дмитрий не сомневался - несчастья и невзгоды остались позади, в тесной, полной отбросов клетке города, где кидались друг на друга озверевшие людские стаи. Ворон оттолкнулся лапами от камня и неторопливо взмыл в напоенный странными ароматами воздух, а за ним устремился и Рамена, легкий и прозрачный, как пух одуванчика - куда дунет ветер, туда и лечу. Надвинулись плотные облака, за которыми скрывалась невидимая, но вместе с тем ощутимая крыша - кровля, над кровлей. А затем сквозь туман и мельтешение теней проступили резкие, как высеченные ударами скальпеля, черты, образующие неровный прямоугольник. В середине его обретался грушевидный предмет, кидающий в стороны туманные блики. Дмитрий не сразу сообразил, что широко открытыми глазами пялится в потолок собственной квартиры. Не дома нет, он теперь точно знал, где его дом. А это так - временное пристанище, короткая остановка перед конечной станцией. Навалилось ощущение собственного тела - тяжелая неповоротливая плоть, которая уж точно не полетит, сколько не дуй. Дико болело плечо и отдавало в правый бок, словно там присосался маленький, но зубастый и злобный демон, может быть достойный отпрыск давешней змеи. Голова кружилась, и тоже побаливала. Рамена скосил глаза на окно и увидел там ворона, снова утерявшего четкие очертания. -Как я сюда попал? -Сам дошел. Пока дух твой странствовал по тропам Гнездовья. Рамена покачал головой, не верил. Посмотрел влево и обнаружил там уродливый керосиновый примус на корявых чугунных ножках, стоящий бок о бок с туго набитой сумкой. При ближайшем осмотрении, оказалось, что она полна дешевой, быстрого приготовления снеди. Еще два дня Дмитрий Пономаренко отъедался и восстанавливал силы. Головокружение сошло к вечеру, потихоньку растаяла дергающая боль. Он почувствовал себя почти здоровым. -Тебя ударили заговоренным ножом. - Сказал ему Ворон, - вот почему ты чуть отошел в нижний мир. Внемли, лишь мое участие помогло тебе удержаться среди живых. Дмитрий внемлил, внемлил больше и искреннее, чем раньше. -Тот последний оборванец, - сказал он, - Может он знает о нас. -Если так, - ответила птица, - То тем быстрее его надо спровадить с этого света. Он слишком хорош, чтобы на нем водились такие как этот бездомный. -Слишком хорош? Да он полон мерзости этот мир! Вот Гнездовье... Но Ворон ничего больше не сказал, чем посеял в душе Рамены некоторое смятение. А еще через день случился форс-мажор. Вдруг ожил и припадочно закурлыкал дверной звонок, молчавший уже года два. И Рамена пошел открывать, не задумываясь о последствиях, потому что совсем другие мысли занимали его голову. Поэтому, когда из-за открытой двери появились двое и живо оттеснили в комнату, он испытал потрясение. Отойдя на пару шагов в глубь квартиры, Дмитрий замер, непонимающе глядя на вошедших. Одеты они были оба неприметно, держались спокойно и очень расслабленно, но что-то странное было в выражении их безмятежных глаз, в которых овечья кротость мешалась с лютостью медведя-шатуна. -Ну что же ты, Рамена? - спросил один из гостей, и тут Дмитрий узнал их. Неприметная внешность, странноватые глаза - ну конечно, это же его бывшие собраться по секте. Верная паства Просвещенного Ангелайи. Рамена даже знал их, одного звали брат Накима, и он прежде чем попасть в цепкие объятия гуру, отсидел порядочный срок за совращение малолетних, а второго брат Ханна, и он прибыл в секту прямиком из окрестной психиатрической лечебницы. Оба были ярыми исполнителями воли гуру, и даже в самой секте про них ходили нехорошие слухи, исходя из которых эту парочку Ангелайя посылал на самые ответственные задания, которые обычно были с применением грубой силы, ломанием пальцев и примитивным мордобоем. Ангелайя свято верил, что сила кулака есть продолжение силы слова, и потому большинство последних слов оставалось именно за ним.

-Гуру интересовался тобой, Рамена, - сказал брат Ханна, - Спрашивал, почему не появляешься на проповедях? -Я... был болен. Нездорово поблескивающие глаза Ханны пробежались по комнате: -А где же лекарства, где священные настои? -Я постигал тьму и свет, я думал таким образом излечусь от телесной хвори. Так и получилось. - В глотке у Рамены пересохло, глаза забегали, один раз он покосился на окно, стремясь увидеть Ворона, но не увидел. -Похвально, если так, - ласково подал голос брат Накима, сложив ритуально руки, отчего под вытертой его кожаной курткой обрисовался подозрительно похожий на кобуру, предмет, - но теперь то ты здоров? -Здоров. -Святой Ангелайя хочет тебя видеть. Сумеешь дойти до него своими ногами? Оба сектанта смотрели ласково, с легкой укоризной, но вот истинных чувств на лице их видно не было, как не видно их на карнавальных масках. -"Попал!" - подумал Рамена - "гуру хочет видеть, ведь это же..." Любой член Ангелайевой секты: от самого захудалого двоюродного, что только что вступил в секту, до имеющего почти неограниченные возможности Адепта Третьей ступени, знал - гуру никогда не зовет к себе напрасно, никогда ничего не прощает, и ненавидит отступников. А он, Рамена, если не сумеет оправдаться, попадет именно в их число. Станет ренегатом. -Ну так как, брат? - вопросил Ханна - ты пойдешь своими ногами, или братья поведут тебя под руки? Рамена сделал шаг назад, лихорадочно соображая. Будут ли пытать? Наверно да. Ох не стоило выпускать из поля зрения Ангелайю, не стоило. Видя, что отринувший каноны брат, испуганно пятится назад в комнату, Ханна и Накима больше не медлили. Рассудив поведение Рамены, как несогласие, они двинулись на него. А потом коротким тычком опрокинули на, лишенный ковра, пол. Действовали они при этом со сноровкой бывалых санитаров, которым по десять раз на дню приходится утихомиривать буйных. С на запястьях Дмитрия защелкнулись наручники - новенькие, блестящие, выписанные на нужды милиции и быстренько прикарманенные проворным Гуру. Скованный Рамена задергался, и не в силах больше себя сдерживать, заорал во все горло: -Пустите! Пустите!! Ворон! Во-о-ро-о-н!!! -Ишь надрывается... - флегматично молвил Ханна, привычный к стонам пытаемых. - Ворона какого-то зовет. Как есть отрекся! -В Гнездо! В Гнездо твое хочу!! - надрывался Рамена, когда собратья волокли его к двери. - К реке шумливой! К избам! -А может он того? - поинтересовался Накима. -Да нет, - ответил Ханна, большой дока в психиатрических делах Отмазаться хочет. И вытащили его за дверь. Дергаясь на руках мучителей, Дмитрий успел напоследок увидеть окно, на светлом фоне которого парил Ворон и смотрел ему в след. Помочь он, видно не мог, мог только вдохновлять, и обещать. На улице его запихнули в машину - потрепанную волгу, и повезли через мост в нижний город, где в обширном подвале под одним из домов находилась одна из твердынь секта. Где точно - знали лишь единицы. Сектанты скрывались, слишком много было охотников порешить с могущественной организацией одним единственным взрывом. Всю дорогу Рамена стонал и звал Ворона, а периодически начинал лопотать что-то насчет гнездовья. "Не отмазывается" - решил брат Ханна - "Съехал на пернатой почве". А потом переставшего стонать и начавшего грязно ругаться, ренегата провели вниз и представили пред светлые очи Просвещенного гуру, что познал свет и тьму, добро и зло. И приобрел при этом власть над умами и душами своей смиреной паствы. Ангелайя принял Рамену, во внутренних покоях, куда заходили лишь избранные. Поняв, куда его ведут, Дмитрий внутренне содрогнулся. На то была причина, если ведут внутрь, значит выпускать не собираются. Миновали длинный коридор с сырыми бетонными стенами. Подвал был глубокий, и по слухам, соединялся с пресловутыми поземными катакомбами, откуда ход шел прямо в пещеры. Сбоку выстроился одинаковый ряд дверей с грозными, полустертыми от времени надписями. С некоторых дверей на проходящих грозно скалился череп: "не влезай - убьет". Рамене доподлинно было известно, что за какой то из этих дверей находится пыточная. Он не знал точно за какой, но от мысли, что скоро, возможно, придется проверить это на собственной шкуре становилось дурно. -Гнездовье... гнездовье... дом... - шептал Пономаренко. В конце коридора и находились личные покои Самого. Ангелайя - высокий, статный, в нежно желтой сутане, выглядящей жуткой помесью буддистких одеяний и католических риз. В глазах огонь знания, недлинная борода цвета вороного цвета, такие же волосы плотно зачесаны назад. Гуру умел производить впечатление. Кто бы только знал, в кого превратится со временем Петр Васильевич Канев, скромный школьный учитель, лысеющий, с козлиной бородкой, и бегающим взглядом за стеклами очков. Он помнил, что дети смеялись над ним, да и учителя тоже - нелепый, нескладный учитель истории. Часть тех детей теперь у него в пастве. И если надо, умрут ха него. Бороду Ангелайя красил, на самом деле она была рыжая. Каждое утро тщательно клеил парик. Пастве нужен был символ, икона. И эти ограниченные люди не понимали, что важна не внешность, а то, что внутри. А внутри у Петра Васильевича была сталь. Плавным движением гуру пригласил Рамену сесть, и тот опустился в широкое и мягкое кожаное кресло, в котором, впрочем так и не смог удобно расположиться по причине защелкнутых на запястьях, наручниках. Ханна и Накима остались стоять позади кресла, как два немногословных, но убийственно опасных истукана. -Ты не посещал три последних медитации, - сказал Ангелайя негромко. Почему? -Был болен. -Да не было он! - тут же громко сказал Ханна, - все дорогу орал что-то про птиц. Ренегат! Ангелайя помолчал, потом спросил: -Это так? -Наговор, - ответил Дмитрий. Ханна наклонился и взял Рамену за плечо, вроде бы аккуратно но при этом сдавив болевую точку. Сказал ласково: -Это ты зря, брат. -Брат Ханна сказал, что ты кричал про птиц. Не может же он врать. -Говорил, говорил, - подтвердил Накима - все Ворона какого-то звал. -Ворон - идолище, - добавил Ханна, - Брат Рамена отрекся от истины. Рамена знал, почему усердствуют братья. Не потому, что им так важно не выпускать никого из секты (хотя и это было), и не потому, что у них была к Дмитрию личная неприязнь. Просто если Рамену оговорят, то гуру скорее всего пошлет его на пытки. А пытки - это была общая страсть Накима и Ханны, из-за которой они регулярно присутствовали за железными дверями с предупредительными надписями, наблюдая за процессом, а иногда и сами были не прочь поорудовать плоскогубцами и газовой горелкой. -Что за ворон? Идол твой? - спросил Ангелайя с напускной строгостью. Рамена мотнул головой. Ни сказал больше не слова. Позади, Ханна встал, и закрыл дверь на два оборота. -Рамена, - произнес гуру, - если ты признаешься, то облегчишь себе участь. Поверь мне, в нашей конфессии бывали ренегаты, которые потом вернулись назад, к свету тайного знания и были прощены. Я умею прощать, Рамена! Кто такой Ворон? Дмитрий молчал. Сказать о Вороне предводителю такой могущественной секты? Сказать про Исход? Никогда! Пусть пытает, вот только жаль, что больше не увидишь темные холмы Гнездовья. Гуру покачал головой. Вроде бы печально, и Рамена понял, что сейчас он отдаст приказ о пытках. Но не это его интересовало в данный момент - как завороженный, Дмитрий пялился на обширный плакат над креслом Ангелайи. Только что там был сам гуру - улыбающийся, несущий пастве свет и доброту. Ладони его больших рук были широко разведены, словно он обнимал всех и каждого, кто решится посмотреть на постер. Всего минуту назад он был здесь, а вот теперь исчез, и вместо него с плаката на Рамену смотрел Ворон. Черная красноглазая птица пришла, чтобы спасти своего верного слугу. А Ангелайя что-то говорил, не замечая исчезновения своего портрета. А потом начавшие затекать руки Рамены что-то нащупали на кожаной обивке кресла. Гладкая ручка, холод металла. Это был нож, и остальные его не видели, потому что рамена закрывал его своим телом. Дмитрий моментально взмок, надежда слабая рахитичная искорка вспыхнула жарким пламенем. Ворон с плаката смотрел подбадривающе. -Иди и пройди Череду мук, дщерь моя - окончил свою речь Ангелайя и тут бывший его послушник рванулся вперед и упал лицом вниз. Он успел едва-едва. Накима и Ханна, бывалые палачи реагировали без промедлений. Ханна моментом обогнул сверху, и упав на колени потянулся к шее Рамены. Нож, который Дмитрий держал в сцепленных руках лезвием кверху он не увидел, да и правильно, не должно было здесь никакого ножа. Поэтому когда плененный дико изогнулся и ударил чудесно обретенным оружием это стало для брата Ханны пренеприятным сюрпризом. С отчетливым чавканьем нож вонзился в правую глазницу палача.

-А! - сказал брат Ханна и поспешно вскочил, безумно озирая другим глазом комнатушку. Позади него брат Хакима растопырив, как медведь, руки мчался к Рамене. -А! - еще раз произнес Ханна и отшатнулся назад. Как раз под бегущего Накиму, тот налетел на него и сбил на пол. Выражение безмерного удивления на лице Ангелайи стоило того, чтобы запомнить его на всю жизнь. Прозрев ситуацию, пророк кинулся вправо, но скользнувший ужом по полу Рамена преградил ему путь. Ангелайя споткнулся и грузно полетел на пол. -Аааа! - протяжно вопил Ханна - Ааааа... - рев его мешался с матерной руганью Накимы, который пытался выпутаться из отчаянно дергающихся конечностей раненого соратника. Рамена задрал ноги, и пропустил их через кольцо сцепленных рук, так что скованные кисти оказались спереди. Ими он и приложил поднимающегося гуру по хребтине, от чего тот звучно грянулся о бетонный пол, разбив себе нос и губы. Накима, наконец выпутался, оттолкнул Ханну и вскочил, но напарник испортил ему все окончательно. Он тоже поднялся, подвывая, как целое стадо диких вепрей, со страдальческим воплем вырвал нож из изуродованной глазницы и стал махать им из стороны в сторону, видимо стремясь зацепить обидчика. Но зацепил только брата Накиму, всадив ему в основание шеи лезвие, отчего тот рухнул как подкошенный, не издав не единого вопля. Рамена еще раз ударил наставника, и скользнул к Накиме, поднырнув под бесцельно месящие воздух кулаки потерявшего последние соображение Ханны. Выдрав торчащий из шеи мертвого палача нож, Рамена обратил его в сторону Ханны и не медля ударил его в живот. Сделать это было легко - просвещенный брат практически ничего не видел. Ударил дважды, а потом с окровавленным ножом обернулся к гуру. Ворон с плаката смотрел одобряюще. Позади, Ханна убавил громкость своих воплей до тихого сипа и кулем сполз на пол. Пахло кровью и еще каким то смрадом. Оскалившись, Дмитрий подошел к гуру, и перевернул его на спину. Жестокий основатель, жестокой секты должен видеть был видеть свою смерть. Но Рамена опоздал. Глаза Ангелайи на испачканном кровью лице были пусты и стеклянисты, и смотрели уже не на Дмитрия - в вечность. Пока Рамена дрался с Ханной, лежащий на бетонном полу лицом вниз Просвещенный Ангелайя, отец и бог одноименной секты, наводившей страх на весь город успел тихо скончаться. Что это было? Инфаркт, инсульт, аневризма? Петр Васильевич был пожилым человеком.

Возле двери брат Ханна тяжело и мучительно испускал дух, одной рукой держась за отсутствующий глаз, а другой подхватывая вываливающие из живота кишки. Ключи от наручников Рамена нашел в кармане бездыханного Накимы и с облегчением скинул оковы. К этому времени Ханна совсем притих, а в комнате пахло как на бойне в разгар трудовых будней. Бросив быстрый взгляд на дверь, Дмитрий подошел к Ангелайе, и стащил с него сутану, под которой оказалась давно не глаженная клетчатая рубашка и грязные джинсы. Труп гуру остался лежать под вновь возникшим на плакате его портретом, где он по-прежнему улыбался, теперь с того света. Накинув сутану, с объемистым капюшоном, взяв из кармана, мелко подрагивающего руками, брата Ханны ключ от двери и покинул вотчину Просвещенного Гуру, тщательно заперев ее за собой. С накинутым капюшоном Рамена быстро прошел вдоль коридора, важно кивая в ответ на приветствия редких послушников. На входе, два охранника открыли было рты, дабы что-то спросить, но увидели цвет сутаны и предпочли промолчать. Оставаясь в их видимости, Дмитрий спокойно шел, а когда завернул за угол побежал, на ходу избавляясь от пропахшей смертью сутаны. Труп Ангелайи и двух его верных псов обнаружили лишь к вечеру, когда робкий двоюродный младший послушник, поскребся в дверь, с сообщением о прохладительных напитках Великому гуру. Когда гуру не отозвался. Возникал мгновенная паника, так что дверь вышибало уже человек пятнадцать, ругаясь и мешая друг другу. И из этих пятнадцати только трое потенциальных ренегатов устояли на ногах, увидев открывшуюся картину. Как вели Рамену, почти никто не видел, и потому лишенная главы секта стала лихорадочно подыскивать авторов этого, без всяких сомнений заказного убийства. Мигом всплыли фамилии трех известных городских колдунов, работников спецслужб, и главаря Босха. Устроив скорбный плач для всех, без исключения, послушников, на сборном совете осиротевшие Ангелайевцы порешили, что только кровная месть может удержать секту от распада. И весь следующий день из подвалов извлекалось и освобождалось от смазки оружие, а под парадную цветастую одежду застегивались бронежилеты. На второй день воины Просвещенного Ангелайи (без промедления произведенного в бессмертные небожители) выступили в свой крестовый поход против всех сразу.

3.

Замерший в глубокой тьме Мартиков напряженно нюхал ночной влажный воздух. Уходящая вдоль улица напоминала сейчас лунный пейзаж и словно целиком состояла из резкий очерченных теней. Сама луна, круглым фонарем висела на небе, потихоньку ползла, карабкалась в зенит и свету ее не мешали легкий серебристые облачка, которые тоже словно светились. Мохнатая звероватая глыба, которая когда-то была полнеющим приближающимся к пятидесяти годам старшим экономистом, выражала легкое удивление и недовольство. В воздухе неприятно пахло этой ночью, да где-то вдалеке лаяли яростно собаки, словно кто-то поставил себе целью умертвить четвероногих, доведя до их припадка от ярости. Но мозг, сознание под этим шишковатым и приплюснутым черепом были теперь человеческими, и работал этот мозг хорошо, как никогда раньше. Тело к бывшему состоянию так и не вернулось, но не это волновало теперь Павла Константиновича. Все равно оно идеально подходило для поставленной задачи - ловкое, неутомимое. Он любовался пейзажем, а чуткие уши ловили сонмище различных звуков тихих и громких, нейтральных, привлекательных и угрожающих. Громыхал автомобильный дизель, где-то совсем вдалеке вроде бы гремел гром. В воздухе витало напряжение, так что вполне возможно, что скоро ливанет. Сверху мягко светили звезды, теплые и мерцающие этой ночью конца лета. Мартиков мог любоваться звездами, смотреть на луну с тихим очарованием, без дремучих инстинктов то и дело захлестывающих сознание. Было так хорошо просто любоваться звездами. И он собирался продолжать это делать. Сегодня, и завтра ночью, и послезавтра. А днем внимать зелени лугов, встречать и провожать светило. Ради этого, ради сохранения в себе человека, он бы готов на все. Нынче он загрызет собрата по разуму. Живого, думающего, может быть не утратившего чувства прекрасного, человека. Не впервой, если вдуматься. Той серой тени, что выскочила из Мартикова несколько дней назад это казалось нормальным, ей это даже нравилось. Но как сделать подобное самому? Он даже в школе не любил драться, умудряясь уходить от конфликтов. Не подставлять собственное лицо под удары - таким было его жизненное кредо. С ненавистью вспомнил своих работодателей, те так и не показали лицо. Боялись показать или... не имели его. Такой странный запах в последние дни. У волчьей половины он вызывал лишь смутную тревогу, а вот Мартиков пытался анализировать. Запах чувствовался везде, из чего можно было заключить, что нечто разлито в воздухе. Как газ, как испарения. Очень тонкий аромат, и только наделенные звериным нюхом чуют его. Ну вот, опять гром. И зарниц не видно, наверное еще за чертой города, или даже дальше - у шоссе. Неудачно. Впрочем, может еще повезет, главное чтобы дичь явилась вовремя. По улице прошаркали шаги, мелькнул свет фонаря. Нет, не тот. Шли сразу человек пять, все с фонарями. Переговаривались тихо, вполголоса. В последнее время оживленного говора и даже песен почти не стало, и даже к костру спускались, чтобы разогреть пищу, после чего сразу убирались угрюмо к себе в квартиры. И отправляясь на улицу, почти все брали с собой оружие. Кастеты, фомки и гаечные ключи оттягивали карманы своих робких хозяев, и пробираясь в темноте с работы домой, горожане при каждом подозрительном звуке хватались за средства самообороны. Не зря. В кромешной тьме активно плодились воры и грабители, а также маньяки всех мастей. Их ловили, сажали, но они как ниоткуда появлялись снова и снова. Мартиков вжался в тень, и без того удивительно черную, и пропустил идущих. Лучи фонарей шарили из стороны в сторону. -Что там гремит? -Стреляют, может? Завернули во двор на той стороне улицы. Рядом загавкали собаки, раздалась заковыристая ругань и в лунный свет выскочили сразу штук пять бездомных псов. Слаженно двигаясь, побежали вниз по улице, удивительно похожие один на другого. Громыхнуло ближе. Резко, как сухая ветка хрустнула. Нет, не гром это. Может, ловят бандитов? Вдоль Школьной проехалась машина с включенным дальним светом. Лучи фар ополоснули грязный пыльный тротуар, сгорбленные деревья. Плохо видно, но кажется машина полна людей - вон как просела на рессорах. Прокатилась мимо, тарахтя двигателем. А потом нюх донес важную весть - шла дичь. Мартиков уже дважды прослеживал маршруты этого человека, и накрепко запомнил его запах - характерный, индивидуальный, и неповторимый, как лицо или отпечатки пальцев. Так что о приближении Влада Сергеева он знал еще до того, как тот миновал "Кастанеду" расположенного в двух кварталах от дома журналиста. Что же так лают собаки? И эти пятеро, куда они стремились, не на подмогу ли? Шарканье шагов смертника - ближе, ближе и ближе. Жаль его, в общем то. Не его бы грызть, а тех, из сааба. Вот и свет его фонарика боязливо обшаривает особенно темные углы. Мартиков присел, напружинился и в широком оскале обнажил четырехсантиметровые клыки, от вида которых обычный волк удавился бы от стыда. Темная фигура с ярким глазом фонарика поравнялась со входом во двор подворотней не пошел, хотя там ближе. Все так, как и предполагал Павел Константинович. От идущего исходил легкий запах тревоги и зарождающегося страха. Неуютно ему было на этой темной улице. Сделав еще с десяток шагов и светя фонарем прямо пред собой, чтобы обойти изрытый колдобинами асфальт, Сергеев поравнялся с замершим Мартиковым. А потом что-то почувствовав, повернулся и посветил прямо на него. В луче света Павел Константинович окаменел. Окаменел и Влад, пялясь на пригвожденного фонарем к земле мохнатого желтоглазого оборотня. И только крутилось в голове, как заевшая пластинка возвращаясь все время на одно и то же место, воспоминание о рассказе Сани Голубева. А Влад ему не поверил. Говорил, что это сбежавшие волки. Но теперь то все встало на свои места, да? ЭТО - не может быть простым волком! Опомнившийся быстрее Павел Константинович оттолкнулся мощными задними лапами и начал совершать грандиозный красивый прыжок в финале которого Влад должен был упасть, сбитый массивным телом полуволка. Зрачки его дико отсвечивали зеленым. Грохнуло! Да так близко, словно стреляли в самого Мартикова. Инстинктивно он шарахнулся в сторону и изящный прыжок завершился безобразным падением на бок. Перепуганный до невозможности стрельбой и видом чудовища Влад наконец опомнился и заорал, точь-в-точь повторяя крик своего недавнего респондента: -ВОЛК!! ЗДЕСЬ ВОЛК!!! С улицы бежали какие то люди - свет фонарей наплевал девятым валом, дергался, хаотически высвечивая похожие на причудливых химер фрагменты детской площадки. -Здесь! Здесь!! - вопил журналист. -Ты! - заорали из тьмы - в сторону! Счас я его шлепну!! Сергеев шарахнулся подальше от поднимающегося Мартикова и тут же ночь разорвала беспорядочная стрельба. Увлекшиеся охотники палили вовсю, не заботясь даже о том, что могут зацепить спасаемого. Одна пуля просвистела в подозрительной близости от уха Влада, вибрируя как разогнанный до сверзвуковой скорости шмель. Две другие скользнули по спине оборотня и срезали шерсть, оставив две аккуратные чисто выбритые дорожки. Все еще заполошно крича Влад кинулся на землю, и зажмурил глаза, а когда открыл, оборотень стоял прямо над ним. И смотрел. Желтые его звериные глаза светились отнюдь не звериным умом и сообразительностью. И тоской тоже. Кого же они так явно напоминают - горящие решимостью и обреченностью, когда терять уже нечего, и идти можно лишь вперед, к гибели или спасению, это уж как получится. Длинные изогнутые клыки, как острие ножа причудливой формы. Нож! Эта мохнатая тварь ничуть не напоминала внешне Белоспицына, но ситуация, в которую она попала вне всяких сомнений была сходной. Оборотню не хотелось нападать, но он ничего не мог поделать. Внутренне это сходство до того поразило Сергеева, что он приподнялся на локте и глядя прямо в лицо мохнатой волкоподобной твари крикнул: -Ты... тоже? "Что, тоже"? - подумал Мартиков и даже открыл уродливую пасть дабы что-то сказать, но тут одна из пуль пробила навылет корявую переднюю лапу оборотня. -Попал в него! Попал! - заорали среди стрелков. Влад опять лежал лицом вниз и вжимался в холодный асфальт. Его не волновало кто в кого стреляет, хотелось лишь поскорей обраться из зоны огня. Павел Константинович протяжно завыл от резкой боли и на трех лапах припустил вниз по улице, спасая свою мохнатую шкуру. С пораненной лапы срывались крупные капли темно-красной крови и обильно орошали асфальт. Стрелки что-то орали, наводили, приказывали, но все это тонуло в громогласной канонаде. На первые трупы собак он наткнулся уже квартал спустя. Команда, зачистившая улицу сейчас выкуривала оставшихся в живых псов из соседнего двора. Животные выли на разные голоса и смысл этих воплей был предельно ясен: "Пощады, пощады"! Но четвероногих в плен не брали - с грохотом выстрелов оборвались жизни ищущих спасения мохнатых беглецов. Позднее Владимир Белый, один из участников отстрела (имеющий ружье и состоящий в охотническом товариществе) опорожняя на пару со своим соседом Семеновым бутылку "Пьяной лавочки", жаловался: -Как вспомню, так дрожь берет! Ружье на них наведешь, а эти хвостатые так на тебя смотрят, и у них, ей-Богу, слезы из глаз катятся? Где ты видел, чтобы собаки плакали? Семенов выразил свое авторитетное мнение в том смысле, что собаки плакать не могут - нет у них слезных желез. -Дак и я знаю что нет, а они в три ручья! И на них таких ружье наводить и в кровь... Не поверишь, мне эти псы иногда по ночам снятся. И запах, ну, на следующее утро, когда их сжигали. Шашлыки с тех вообще не ем. -Это зря, - сказал Семенов - отличная закуска. Охотники запрудили весь город, то и дело Мартиков напарывался на группы стрелков, и те видя крупную мохнатую тварь тут же открывали огонь. Спасаясь о них, он бежал все дальше и дальше, все сильнее забирая к востоку. Была мысль прорваться к речке и схорониться там в прибрежных зарослях, но он ее тут же отмел как явно неудачную. Заросли эти были любимым пребывания дворовых собак. И в этом он был прав - этой же ночью заросли сожгли, обильно окропив бензином и запалив с одного конца. Не прошло и пятнадцати минут, как с противоположного края зарослей выскочила задыхающаяся собачья стая голов в пятнадцать, и попыталась штурмом прорваться на Верхнемоложскую. Их было так много, что попытка штурма почти увенчалась успехом и трое были серьезно покусаны. Одного из них вдобавок ранил собственный потерявший голову напарник, целившийся в кидающихся на людей псов. Можно было пересечь "черепашку" и найти убежище в Нижнем городе, где не было этих открытых всем ветрам строгих и прямых проспектов. Но на черепашке стоял патруль, выглядящий на этом бревенчатом, словно взятом из сказок, мостике подобно многоногому, ощетинившемуся сотней шипов и клыков, дракону. Глаза фонари шарили по мутной воде и ловили случайные цели на берегу. Тут же лежало трое собак издырявленные до состояния "решето" - патрулю явно было скучно. Из-за реки доносилась отдаленная канонада и ветер приносил запах горелого пороха. Мартиков развернулся и побежал обратно, по малой Верхнемоложской. На трех лапах бежалось медленно и он стиснув челюсти опустил четвертую и ступал на нее, вздрагивая от резких уколов боли. Стрельба слегка отдалилась, здесь по улице охотники уже прошли, оставив за собой стрелянные, остро пахнущие гарью гильзы и расстрелянных животных, некоторые из которых были еще живы, лежали на боку и дышали все реже и реже. На перекрестке со Статной улицей Мартиков вдруг столкнулся с еще живыми собаками. Замер, уставившись на них. Двое, крупные, серые псы. Они тоже замерли, напряженно глядя на Мартикова. Зубы не скалили, и оборотень вдруг понял, что это вовсе не собаки. Это волки и они чувствовали собрата в Павле Константиновиче. -"Но нет!" - подумал он - "Не теперь. Раньше я мог быть вам, собратом. А теперь я человек!" -Челвек! - рявкнул он. Волки вздрогнули и припустили вверх по улице, а Мартиков следом, памятуя о том, что если животные выжили на этой улице, то значит у них есть своя ухоронка. Но тут он ошибся, на все том же перекрестке Школьной со Стачникова он нарвался на патруль. К счастью сначала они увидали волков и стали стрелять по ним. Животные заметались, а потом кинулись в один из дворов. Позади тоже начали стрелять, на этот раз уже в самого Павла Константиновича. Передние помедлили, кто то крикнул: -Вон еще один, здоровый! Сам того не зная, Павел Мартиков спас волков от верной гибели. Именно изза него охотники помедлили при входе во двор и дали сердобольной бабке время, чтобы спасти зверей. Задыхаясь, на подкашивающихся лапах полуволк кинулся в противоположный двор, где не мешкая заскочил в один из темных подъездов. Четверо стрелков осторожно вошли на прилегающую к подъезду площадку. Фонари цепко шарили вокруг, высвечивали отдельные предметы с потусторонней ясностью, как на фотовспышке. -Где он? - спросил один из загонщиков. - Двор глухой. -В подъезд не мог заскочить? -Не, это ж собаки... Стой, там и вправду кто-то есть. Луч света поднялся от земли и уставился в темное ободранное нутро подъезда, что в этом освещении выглядело на редкость непривлекательно. Унылое матерное граффити на стенах казалось древнеперсидскими фресками, а сам коридор на удивление зловещей гробницей. В глубине, где затаился Мартиков свет не проникал. Охотник осторожно подошел к дверям подъезда, подумав, крикнул: -Эй, тут кто есть? Мартиков напрягся и придя во временно согласие с губами и языком, с усилием выдавил: -Я... -А, черт! Да это бомж какой-то! - донеслось снизу. - Лыка не вяжет. Снаружи закричали в том смысле, что раз так, то пора выходить из двора и заниматься насущными делами, благо еще много по городу бегает мохнатыхблохастых, не отстрелянных. Ушли. До самого утра Павел Константинович Мартиков просидел там где нашел спасение - на лестничной клетке. С первыми лучам зари, дверь площадкой выше открылась и из нее появилась древняя сморщенная бабка с неизменными оцинкованными ведрами - как и многие в городе собралась спозаранку за водой. Увидев полуволка глухо вскрикнула, но Мартиков тут же осадил ее, глухо рыкнув: -Иди... куда шла.

Бабка проворно поковыляла вниз по ступеням и лишь на втором этаже начала монолог о том, до какой степени может довести алкоголь и аморальный образ жизни. Павел Константинович в сием спиче именовался не иначе как "дегенерат". Вниз он не пошел, а направился по обыкновению вверх, так что восход он встречал уже на крыше. Впору было впасть в черную тоску, выть в преддверии утраты личности, ведь задание он провалил. Но Мартиков почему-то не грустил, да и вообще почти не думал о серой зверовидной половинке, что ждет не дождется чтобы вернуться назад. Вспоминался давешний журналист. "Ты тоже", так он сказал? Что тоже? Тоже превращаешься или то же знаешь как спастись? Спасение, спасение - как белоснежный круг, для тонущего в океане непонятного и непознанного. -Он что-то знает, - сказал Мартиков солнцу. От этой мысли, отпечатавшейся в сознании подобно тяжелому серому камню вели две дороги: можно было довершить начатое и все-таки умертвить журналиста, и может быть тогда типы из черной иномарки пощадят нерасторопного слугу и спустят с него звериное проклятие. Второй путь, куда менее кровавый: опять же найти журналист и... расспросить. -"В конечном итоге ведь никто не мешает убить его после, если выясниться, что знаний при том нет никаких". Но он совсем не учел того, что журналист может быть не один.

4.

-Смотри! Это же он! - крикнул Стрый, тыкая пальцем в направлении перекрестка Покаянной с Большой Зеленовской. -Кто? - спросил меланхолично Пиночет. Действием происходило как раз напротив очереди за водой, которая по непонятным, пока причинам утратила свою многолюдность и длительность. Оставшийся обрубок, человек в пятнадцать, вид имел мечтательный и завороженный и даже сыпавшийся с небес мелкий колкий дождик не пробуждал в них тоски. Стояли и чегото ждали. В лужах отражалось свинцовое небо. Каркали вороны, а вот собаки больше не гавкали и отсутствие не прекращающегося в последние дни лая казалось странным. В разоренном дворе справа выгружали вещи, несли их обливаясь потом и холодным дождиком, после чего устанавливали их в кузове обветшалой "Газели". Такую же картину можно было наблюдать и в противоположном дворе. Даже "газель" была там похожа. Народ бежал. Николай не раз заглядывал в лица этим беглецам, дивился - слишком уж странное у них было выражение: радость, новая надежда, словно едут эти люди не за границу умирающего города, в цивилизованную помойку районного центра, а куда то дальше, где их ждут пальмы, песок и узкий серпик луны над отдыхающим океаном. А может быть еще дальше - куда то в область детских розовых грез. Васютко не понимал этих людей. По его понятиям беженцы должны выглядеть совсем по-другому. С печатью страдания на лице и тоской от насильственной разлуки с родимым домом. Ведь тянет домой, и даже уезжая из-под бомбежек люди нет-нет да и оглянутся на оставшееся разоренное гнездо. -Да очнись ты! - рявкнул Стрый, в последнее время он что-то стал наглеть, и то и дело позволял повышать голос на признанного лидера их тандема, - Это же он! Тот волосатый урод, что держал нас в погребе! -Да ты что? - удивился Пиночет и поспешно стал выискивать в толпе знакомый силуэт. И нашел его. Руки охранника свисали чуть ли не до земли, а плечи так жутко горбились, что он теперь напоминал скорее не волка, а гориллу переростка. Люди его обходили стороной. На широких плечах идущего обреталась защитного цвета брезентовка. -Пошли! - сказал Стрый - вломим ему! -Да ты что! Он же нас отпустил! -Отпустил?! - вскинулся Малахов - А перед этим неделю на цепи держал, как пса? Тебе что, понравилось? А баланду эту хлебать -вотруби!? -Плащевик не велел. -Да он не слова не сказал про мохнача! Отпустил и ладно. А это наше дело, личное. Плащевиком Николай окрестил их нанимателя, так как имени тот назвать не соблагоизволил, а приметами, кроме плаща, не отличался. -Я помню, как он на меня пилой замахивался, - злобно сказал Пиночет, а ноги уже несли его по направлению к перекрестку. Плечом к плечу они двинулись вслед за Мохначем, не теряя его из вида, благо толпа была редкая. Вломить кулаками такой твари конечно не получится, но оба напарника держали в кармане по ножу с изящным лезвием. Очень острым Малахов как-то уронил на клинок грубую тряпицу и та распалась на две ровные половинки. Он думал такое бывает только в кино. Нож дал Плащевик, заявившись два дня назад к ним на квартиру. Без особых напутствий, буркнул только: -Так будет легче. Предупредил также, что возможно к концу недели появится возможность заиметь огнестрельное оружие. Ситуация мол такая, что доставать его все легче и легче. Бывший охранник дошел до Центральной, не подозревая, что за ним следят. Руки он держал в карманах, сильно горбился. У дома номер пятнадцать по Центральной он остановился и, задрав голову, вгляделся в вереницу одинаковых окон. На крыше панельной многоэтажки, как диковинные громкоговорители, ворковали голуби. Курлыканье разносилось на всю улицу. Дождь капал по белым, к явной тенденцией к потемнению, плитам, стекал вниз крохотными водопадиками. Во дворе, у бетонного подъезда трое жильцов грузили крупногабаритный скарб в утлый объем "москвича" - каблучка. Скарб не лез, жильцы тяжело отдувались, но не ругались, словно выполняли тяжелую, но любимую все душой работу. Рессоры "москвича" просели до земли, сделав его похожим на пришедший из кошмарных снов хот-род. -Куда едем? Далеко? - спросил Пиночет проходя. Один из жильцов, грузный мужик далеко перешагнувший сорокалетний рубеж, оторвался от процесса погрузки и безмятежно заулыбавшись, сказал: -В новую жизнь! Близко! -И что, там лучше, чем в старой? Оттирая трудовой пот со лба, этот бывший Пиночетов земляк кивнул и произнес: -Она, парень, завсегда лучше, чем старая. -Эй! - сказал Стрый, провожая взглядом охранника - да это же Кобольда, дом! -Он, что же, получается, к Кобольду идет? - удивился Пиночет, - может еще к кому? -Подъезд его. Что я не помню, что ли? Сколько раз заходили, брали морфин. При воспоминании о морфине Стрый слегка сник. Грузчики затолкали все же багаж в тесное нутро "каблучка" и теперь занялись вторым насущным делом заталкивали себя в тесную же кабину. Напарники прошли мимо них, и проследовали за охранником в подъезд. Исписанные маркером и варварски иссеченные колюще-режущими предметами стены. Почти всегда заходя сюда, напарники находились в состоянии ломки, и тесный этот коридор казался длинным, словно туннель метростроя и таким же безобразным. Жуткие хари кропоптливо выписанные на стене казалось, корчились и жили какой то своей потусторонней жизнью. Трудный путь на пятый этаж, а дальше Кобольд с неизменной улыбкой на лице дегенерата, с протянутой волосатой лапой, которая обладала удивительным свойством - любые положенные туда деньги моментально исчезали, словно их там и не было. -А может, попутно и с Кобольдом разберемся? - предложил Николай. -Можно и с ним. Чтоб не гадил больше... Все одно скоро исход. И они поднялись наверх. Кстати подъезд как подъезд, хорошо все же смотреть на мир своими не затуманенными глазами. Стрый не ошибся. Массивная стальная дверь Кобольдовой квартиры была открыта и из нее неслись визгливые завывания хозяина, временами перекрываемые низким рыком охранника. -...не сегодня, только не сегодня, потому что... -Где?! -Да есть, есть, но ты завтра приходи. Сегодня нельзя, гости будут, серьезные люди, но что будет, если они тебя увидят? -Говорю... где?! -Но мне вести надо. А нельзя, время уже! Слышь, но ты хоть попозже приди, ну хоть часа через два, ну увидят же, тебе наваляют, мне заодно, а то и вовсе пришьют! Тебе что, жизнь не мила... волосатый. -Как... ты... сказал? -Ничего, ничего, ты иди, иди, потом вернешься, все будет путем. -Где... мое? Стрый и Пиночет замерли на площадке этажом ниже, отсюда было хорошо слышно все перепитии диалога, тон которого, как вольная птица потихоньку взмывал все выше и выше. -Ну нельзя, понимаешь, нельзя!!! -МОЕ?! -Да твое, твое!! - плаксиво прокричал Кобольд, отпихиваемый с порогам корявой лапой охранника, - только когда эти придут чур на тебя все свалю. -Дай... Напарники поднялись на площадку выше - расхлебяненная дверь открывала вид на прихожую Кобольда, нарочито убогую и бедную. Чуть дальше виднелся золотой отблеск и часть обшивки дорогого кожаного кресла, что здорово портило впечатление от коридора. Что-что, а квартира у драгдиллера бедной не была. Кобольд и охранник глухо бубнили где-то в глубине элитного жилища. Потом что-то грохнуло, зазвенела. Кобольд запричитал. Звуки этого свинячьего подвывания маслом ложились на сердца двух бывших наркоманов.

Внизу грохнула дверь подъезда и кто-то, стал не торопясь подниматься наверх. Охранник и Кобольд все еще спорили. Посетитель ступал все ближе и ближе - сюда. Стрый махнул рукой в сторону верхней площадки и без лишнего шума пошел по ступеням. Николай последовал за ним. Особо не шуметь можно было не стараться, визгливая сора разносилась по всему подъезду. В две напротив Кобальтовой квартиры отчетливо щелкнул замок и моргнул свет в глазке - хозяева следили за дармовым спектаклем. Топанье шагов смолкло и пришедший остановился возле открытой двери. Николай представил как он там сейчас чувствует, осознав, что мероприятие может быть провалено. Пришелец переминался с ноги на ногу, слушая, как собачатся Кобольд с мохначом, потом, тяжело вздохнув все же переступил порог квартиры. Выглянувший из-за перил Пиночет успел увидеть только вытертую кожаную куртку изпод которой выглядывал лоскут малиновой материи. -"Ого, да они даже не скрываются!" - подумалось Николаю. Всякая маргинальная личность города знала этот цвет, и знала что представляют собой форменные балахоны членов секты Просвещенного Ангелайи. Малиновый, почти бордовый - цвет войны, и его носили послушники рангом не ниже адептов, которых посылали на самые ответственные операции. Бордовая сутана была последней, что видели в своей жизни те несчастные, которые тем или иным не угодили Просвещенному гуру. Другое дело, что во всех остальных случаях эти ритуально-боевые одежды тщательно скрывали от посторонних глаз. А тут торчит из-под одежды, как флаг, как лозунг "служу свету истины"! Пиночет потрясенно моргнул. Стрый ритуальную одежку не заметил, пялился бесстрастно. Сектант прошагал внутрь квартиры и при его появлении спорщики тут же замолкли и в подъезде возникла гулкая тишина, которую вскоре разорвало неясное, но определенно непечатное выражение пришедшего в котором удивление мешалось с раздражением и явно слышался вопрос. Кобольд визгливо запричитал, уговаривая страшного гостя войти в его положение, потому что он, Кобольд всего лишь мелкий служащий , и не его вина в том, что это чудовище явилось не вовремя, и все чего-то требует, но оно будет вести себя тихо, и, разумеется, даст провести встречу и потом никому не расскажет, потому что ему все до лампочки, он и разговаривать почти не умеет.

-Да ты хоть понимаешь, что на себя берешь? - спросил адепт, зашуршала ткань, отчетливо щелкнула сталь - сегодня будет не просто встреча, ты, тупой анацефал! Глухо бухнуло - кажется Кобольд рухнул на колени. Плаксивые нотки в его голосе были готовы уступить место истерике. -Молчать... - шипел сектант, - шлепнул бы этого мохнача, да ходок кровь увидит и уйдет! А все из-за тебя, мертвечина ходячая. Нет, Кобольд не ходячая мертвечина, он смиренный пленник обстоятельств, которые, к тому же, измываются над ним, как хотят. -Ты! - это уже к охраннику, - кончай там рыться, иди в угол и чтоб не звука. Сорвете мероприятие - обоим не жить. Убивать буду медленно во славу гуру, блаженного небожителя. Ты понял?! Охранник что-то рыкнул, впрочем вполне миролюбиво, и адепт расценил это как согласия. Повисла напряженная тишина, про раскрытую дверь так никто не вспомнил. -Вставай! - на приглушенных злобных тонах молвил Ангелайев послушник. Встань тварь! Кобольд вскочил. Внизу, в подъезде хлопнула дверь. Где-то снаружи бормотал автомобильный двигатель. По ступеням затопали быстрые шаги. Еще один. Николай уже не сомневался, что тоже сюда. -Что-то будет, - шепнул он Стрыю. Стрый изобразил пальцами идущего человечка, намекал на то, что возможно стоит отсюда уйти. Пиночет мотнул головой, его разбирал интерес. Плотный, неприятного вида тип, бодро вбежал по ступенькам и так же заторможено размер у распахнутой двери. -Это че!? - вопросил он, но тут на пороге появился Кобольд и чуть ли не расстилаясь перед ним по полу, пригласил в комнату. Николай стал медленно спускаться вниз по ступеням и поспел как раз вовремя, когда мелкий торгаш прикрывал дверь. Аккуратно подставленная на край порожка нога, и вот дверь прикрылась, а замок не щелкнул. Детские игры для того, кому не раз и не два приходилось обчищать чужие квартиры, чтобы наскрести денег на очередной улет. Поманил Стрыя, а потом медленно приоткрыл дверь. В появившуюся щель видно было немного, но зато поле зрения охватывало самый центр большой комнаты, сейчас залитой сероватым дневным светом. На лестнице же царила полутьма, так что находившиеся в светлой квартире не видели, что дверь их открыта. У них, впрочем были дела поважнее, потому что с каждой минутой среди присутствующих разрастался и наливался черной буйной силой зародившийся с первой секунды прихода второго ходока, конфликт. -Кто это? - спросил пришедший грубо. Без сомнения имелся в виду охранник. -Ты от Босха? - спросил адепт неприязненно. -Тут не должны быть посторонние... - гнул посетитель свою линию. -Я спросил! - повторил посланник Ангелайи - а ты должен знать, что когда я и мои братья спрашивают, то любой должен отвечать. Включая самого Босха, тебе ясно? -Зарываешься... - с угрозой сказал плотный. Кобольд встрял в разговор, разбавив черную жижу неприязни патокой медоточивых увещеваний. Плотный что-то буркнул. Адепт громко потребовал повторить. -От Босха... - рыкнул пришедший не хуже волкоподобного охранника. -Доверенное лицо своего погрязшего в мерзости шефа, да?! - спросил адепт. -Говори дело! - рявкнул ходок от Босха. -И скажу, скажу... - пропел сектант, - скажу, что довольно вам топтать светлую землю нашего города, довольно ходить некоронованными королями и совращать горожан, сиречь смиренных овец наших с пути истинного! -Что лопочешь?! - спросил пришедший грозно, но с нотками неуверенности в голосе. -А то! - жестко произнес посланник Ангелайи - Ваше последнее деяние разрушило все договоры, все бывшие компромиссы. Отныне никаких правил, понял, ты, тупое бревно! Это война! Ты понял?! Вызов! Мы будем преследовать вас везде, до тех пор, пока никого из вашей поганой банды не останется в этом городе и вообще в этом мире!! -Стой, стой... - ошеломленно сказал подручный Босха - ты че, какая война, вы там охренели совсем, что ли?! Напористый его голос вдруг разом поблек, позорно повысился и стал напоминать Кобольдов - визгливо панический. Плотный понял, что дело пахнет керосином. Нет, не ожидал он, что ему вот так в лоб объявят о начале безжалостной войны на уничтожение. -Нам может, это... миром? - говорил посланец Босха. -Не будет вам мира! Никогда не будет мира!! До последнего!!! -Да вы что?! Что!? - закричал Кобольд, - Это что же творится?! Глухо бухнуло - это мелкокостный драгдиллер полетел на роскошный многоцветный ковер, устилающий пол его квартиры. В поле зрения появилась голова Кобольда с расквашенными губами. По закону подлости кровь капала на лоскут нежно голубого цвета, хотя совсем рядом был темно-багровый. -Так и передашь своему Босху! - буркнул адепт, - И знай, ходок, ты уходишь отсюда живым только потому, что должен донести до него эту весть. Плотный промолчал, не знал видно, что сказать. Кобольд поднимался с ковра, тупо глядел на красно-голубую его расцветку. Ходок от Босха покидать квартиру не спешил, что-то думал. Тишину нарушил охранник, на которого по ходу гневной перепалки совсем перестали обращать внимание. Тяжелой походкой он появился в поле зрения Стрыя и Пиночета и принялся рыться в пакете из небесно-голубого пластика, что стоял на низеньком, поблескивающим полированной крышкой, столике. -Да здесь, это, здесь, - сказал ему Кобольд, наверное просто затем, чтобы забить тишину. Охранник заглянул в пакет, а потом, довольно сопя, запихнул туда корявую волосатую лапу и стал шуровать на дне, что-то отыскивая. И нашел, потому что неожиданно дернулся и завыл. Рука его оставалась в пакете и он силился оттуда ее вытащить. Глаза его постепенно вытаращивались, буквально вылезали из орбит, и вопил охранник как оглашенный, как сирена скорой помощи. Со стороны это выглядело так, словно на дне пластикового пакета скрывалась заряженная мышеловка, которая и поймала лапу полуволка в свой стальной прикус. Плотный испуганно уставился на орущего оборотня, рука с оружием нервно плясала. Кобольд пятился к двери, уверовав, что только таким способом он спасет свою шкуру. -Ай! - четко выдал охранник и все же выдернул руку из пакета. С указательного пальца капала темная кровь и падала как раз на пятно оставленное Кобольдом, голубые краски на лоскуте меркли. А на самом пальце... На нем болталось что-то похожее на кошмарный гибрид жабы с раком, шевелило множественными члениками, и хищно выгибало украшенный иззубренным жалом, Хвост. Жвалами оно держалось за конечность охранника и как натасканный бульдог перебирало ими, потихоньку перебираясь все выше и выше. Всхлипывающий полуволк шатнулся назад, и исчез из вида. Оружие плотного бессмысленно шарило по комнате, находя ему одному видимые цели. -НЕТ! - визгливо крикнул сектант - УБЕРИ ЕГО, УБЕРИ!!! Задыхающийся от ужаса драгдиллер добрался до коридора и на выходе попался в цепкие руки своих бывших клиентов. -Тссс... - пригрозил Николай, - с тобой потом. В квартире загромыхали выстрелы, охранник взвыл громче. Пушка плотного наконец перестала качаться и нашла себе мишень. Грохнул выстрел - мощно, словно из дробовика, комната затуманилась пороховым дымом. Посланец Босха ругнулся и выстрелил еще раз, и стоя вполоборота к двери, успел еще довольно улыбнуться, прежде чем ответный выстрел пробил ему шею. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев и брякнулся на пол. Плотный тяжело заваливался на спину, уперся в дверной кося и медленно сполз по нему. Пальцами одной руки он щупал себе под подбородком, хмуро и сосредоточенно, как больно с ангиной в начальной стадии проверяет, не опухли ли гланды. Вторая рука при этом пыталась дотянуться до пистолета, но попытка эта была обречена на явную неудачу. Из глубины комнаты больше не стреляли и царила там кладбищенская тишь. Рука плотного отпустила горло и как дохлый краб шлепнулась на ковер, открыв взору зрителей кошмарного вида дыру, как раз на месте одной из искомых гланд. -Все. - Сказал Стрый, - отстрелялись. -Пойти, посмотреть? Стрый мотнул головой, нет, он не хочет лезть под пули и клыки их недавнего пленителя. -Да мертвы там уже все! - сказал Николай, - а, впрочем... Кобольд, пошел туда! Тот замотал головой, точь-в-точь как Стрый. Васютко вынул нож и показал его Кобольду. Диковатые руны на лезвии страшно мерцали. Драгдиллер сглотнул и на подгибающихся ногах зашагал вглубь собственного дома, который, как известно, крепость. Только в данном случае эта крепость была захваченная врагом. На пороге большой комнаты Кобольд остановился и жалобно оглянулся на напарников. Лицо его было белее мела, и выглядел он до того жалко, что напомнил Николаю начинающего детсадовца, брошенного родителями в коридоре садика. В глазах вопрос - не ужели мне идти туда, в эту кричащую жесткую детскую стаю, куда меня наверняка не примут, и где скорее всего сразу же навешают тумаков. -Иди-иди! - сказал Стрый. И Кобольд вошел. Лицо его, обращенное в комнату было лицом человека решившегося на единственный и последний в своей жизни геройский поступок. С таким лицом заслоняют собой амбразуры и кидаются под танки. Постояв, он решил, что наверное все же лучше быть живой дворняжкой, чем мертвым львом, и махнул рукой, заходите, мол. В квартире находилось три трупа. Сектант полусидел, привалившись к двери в соседнюю комнату. Пистолет он держал в одной руке, а другую нежно, с виду, держал охранник, скорчившийся рядом. Очень мягкая хватка, если бы не струйки крови, все еще капавшие с запястья. В голове полуволка имелись три дырки, которые начисто стерли с лица убитого всякое выражение. Права лапа охранника цеплялась за спинку кожаного кресла и была наполовину отъедена. Ковер почти полностью утратил жизнерадостную голубизну и теперь представлял собой фантазию в багровых тонах. Николай осмотрел руку, спросил Кобольда: -Где... это? Тот пожал плечами - откуда, мол, знаю. -А что это за тварь, вообще? -Да не знаю я! - сказал драгдиллер, - Откуда! В димедроле завелась, жрала его, росла на глазах. Я ее уж выкинуть собрался, но тут этого нелегкая принесла, - он покосился на полуволка. Николай поднял пистолет плотного - длинный, блестящий, судя по всему "Дезерт игл", ничего удивительного, что так громыхал. Стрый взял оружие сектанта - обычный ПМ. Пороховая гарь потихоньку выметалась сквозняком в коридор. Внутреннее стекло в окне была расколото и осколки его, слюдянистыми лужицами, лежали на ковре. Посвистывал неприятный ветерок. Кобольд стоял в стороне, косился то на трупы, то на стоящих рядом напарников. Ругал себя за то, что не сообразил сразу взять пистолет - против огнестрела что бы они поделали? -Что же получается? - спросил Стрый - и вправду сектанты на бандитов накинутся? Так это ж бойня будет! -Не наше дело... - откликнулся Николай - все равно скоро Исход. Просто они раньше других покинут этот мир. -Ты думаешь... - ужаснулся Стрый, - но Плащевик же сказал... -Ты Стрый, Апокалипсис не читал по тупости своей. -Будто ты читал! -Я, по крайней мере, знаю, что там. Будет Исход, будет. Для всего города, а уж кто там дальше спасется - кто знает? Может и никто. Стрый ошеломленно покачал головой. Не эта ли мысль много раз приходила ему в голову, являлась бессонными ночами, теребила, наводила тоску. Ведь то, что творится в городе, это же какой то узаконенный вялый хаос! Тихая последняя смута! А потом Исход! Всех до единого! -Как же так!? - спросил тихо Малахов. -А никак. С Кобольдом что делать будем? -С Кобольдом?! - сказал Стрый и кинул злобный взгляд на драгдиллера скольким он еще зелье толкнул? Скольких довел до раннего... исхода? Агитировал, тварь! А сам то хоть знал, на что толкает молодежь зеленую? Осведомителей навел, каждому из старых клиентов условия ставил, чтобы его, Кобольдову, отраву рекламировали перед новичками. Кобольд пал на колени, да так истово, словно занимался этим двадцать лет кряду. Лицо его снова побелело, челюсть отвисла. Драгдиллер дорожил своей жизнью, ох как дорожил! -Ребята! - проникновенно сказал он, и у Николая мелькнула безумная мысль, что толкач сейчас добавит "Давайте жить дружно", но тот ограничился другой банальностью - Ребята, не губите! -Вот ведь! - молвил Васютко, глядя на просветленное раскаянием лицо коленопреклоненного - не зря его Кобольдом прозвали! Как есть кобольд - мелкий, мерзкий, подленький. Грохнем его, а Стрый? Лицо драгдиллера выразило почти высшую степень раскаяния, которая сделала бы честь драматическому актеру Большого Театра. Именно с таким лицом выходят из тюрьмы закоренелые маньяки, на которых висит три десятка убиенных душ. Выходят, чтобы продолжить прерванную свою кровавую жатву. Николай глядел на коленопреклоненного Кобольда с омерзением, и брезгливостью. Начал оттягивать затвор пистолета, но, передумав, сказал Стрыю: -Патрона жалко на тварь. Ты его ножичком ковырни... Хороший ножичек. При мысли о том, что его сейчас пырнут хорошим ножичком (что абсолютно ничем не лучше чем удар ножичком плохим) толкач стал выглядеть так, словно вотвот свалится в обморок. Так подумал и Стрый, который расслабленно пошел к нему, и Пиночет засунувший нежданное оружие за пояс джинсов, на западный манер. Не учли они того, что такие как Кобольд в обморок грохнуться в принципе не способны. Они лучше другого туда загонят, а то и вовсе со света сживут. Как и их мифологические прообразы - прямоходящие шакалы. Вот только что он стоял в молитвенной позе, ожидая и неистово прося пощады. А вот он уже вскочил и как безумный несется к окну, и мягкие его домашние тапки пятнает чужая кровь. -ДЕРЖИ!!! - заорал Пиночет. Стрый кинулся следом на ходу выдирая из кармана ПМ, но Кобольд уже достиг своего. Не останавливаясь он кинулся головой вперед в оставшееся стекло, прикрывшись для надежности руками, рассудив наверное, что если он убьется там внизу, то это будет куда менее позорным, чем если его прирежут два озлобленных бывших клиента. С тонким поросячьим визгом он пробил непрочную преграду и полетел вниз. Стрый все еще бежал к окну. Как только Малахов достиг подоконника, снизу донесся треск сучьев и глухой удар. Визг прекратился. Николай тоже подскочил к разбитому окну, и мощный порыв ветра дунул ему в лицо, подхватил злополучный синий пакет и понес его прочь, трепал одежду мертвецов. Кобольд выжил. Изломанные растрепанные ветви ближнего дерева отмечали его путь. Часть из них лежала внизу на газоне, вместе с виновником разрушений. На глазах напарников беспомощно барахтающийся на месте драгдиллер, шатаясь, поднялся и, причитая в голос, поковылял прочь. Одна нога его волочилась следом и он не сколько шел, сколько прыгал. Правую руку он бережно придерживал левой. Но как быстро он скрылся из виду! Словно и вправду у него были предки из жестокого звериного народца, нежити, что, как известно, нечеловечески вынослива. -Ушел... - сказал Стрый, - наверное стрелять надо было... -Ладно, все одно он свое получит. Шлепнут его - не мы, так сектанты или сам Босх. А выживет все одно спасения нет - скоро Исход. -Исход... - повторил Стрый - он как волна. Вот ты был, а вот покинул город. -Надейся Стрый, - произнес Николай - Плащевик сказал... что избранные спасутся. Ищи в этом хорошие стороны - смотри, какие теперь у нас пистолеты. Стрый благодарно кивнул. Он с Пиночетом, и он всей душой за Плащевика. Вот только почему в последнее так хочется бросить все и бежать, бежать, бежать?

5.

Никите Трифонову снились сны. Не то, чтобы это было очень странным, пусть даже их содержание зачастую было пугающим. Нам часто снятся кошмары, возросшие и набравшие силу из обыденных и зачастую даже совсем не страшных ситуаций. Хотя как раз на почве обыденности и растут наилучшие из ночных страхов. Томится и терзается та эмоционально-иррациональная часть внутри нас, о которой мы не знаем, но подспудно догадываемся и потому стремимся задавить и уничтожить любой ценой, ибо она угрожает другой половине - цивилизованной, интеллектуальной, выпестованной долгими годами учебы, а после работы. Эта человеческая часть человека, если можно так выразиться. Ее оружие логика и отточенный в обращении с ней мозг. Она сильна, эта половина, она побуждает своих хозяев двигать прогресс и постигать мир вокруг. Но в логике же ее слабость, потому, что зачастую, встретив что-то заведомо нелогичное, нечто, выпадающее за построенные этой цивилизованной личностью рамки, она попросту не выдерживает, перегорает, как сложный и логичный компьютер которого вместо мягкого и вкусного питания в двести двадцать вольт вдруг посадили на кислотную диету из трехсот восьмидесяти. Море дыма и электрическая агония кремниевых нейронов. Так и человеком, пусть не столь эффектно. Личность иррациональная при этом выживает и, с молодецким гиком берет в руки вожжи управления телом. А общество берет это самое тело, увлеченно повествующее о занимательной жизни эльфов и демонов, да и упрятывает его в соотвествующее заведение, где больной, без сомнения находит единомышленников. Их боятся, их ненавидят, и не оттого ли, что нормальные люди подсознательно чувствуют долю правды в утверждениях безумца. И... боятся! Страшатся взглянуть на мир другими глазами. Серая пелена будней - спасение. Но только не ночью. Так у Мартикова - у которого произошел раскол двух изначально обретающихся в нем половин. А потом одна из них, волей людей из "сааба" оказалась вовсе изгнана и серым бесплотным волком отправилась странствовать по свету. А лишенный ее оборотень даже и не заметил, как изменилось его поведение, ведь раньше не горел он желанием творить разумное, доброе, вечное. Именно эта, взявшая полноценный контроль человечность и не дала ему убить Влада. Есть исключения - помимо тех же безумцев, что живут в Сумеречной зоне, есть медиумы, люди творческие, которых "нормальное" общество окрестило "не от мира сего", и было как нельзя в этом право. Эти не живут постоянно в мире грез, но... одним глазом нет-нет да и заглянут в эту страну чудес. А потом творят, в тщетных усилиях пытаясь изобразить то, что человеческая половина с ее логикой воспринять не в состоянии. И наживают себе новые ярлыки. И есть еще дети. У них с логикой трудно, потому что она вырабатывается со временем и они воспринимают мир без серо-дымчатых очков рутины, удивленными, широко открытыми глазами глядя на то, что взрослые оставляют за бортом своего восприятия. Как кошки, что по слухам, живут во всех измерении сразу, так и дети видят окружающее таким, какое оно есть на самом деле. У маленьких детей сны почти не отличаются от реальности - и то и то полно ярких, цветастых впечатлений, удивительных и порой пугающих, но без сомнений требующих познания. Сны Никиты и были такими - очень яркими, контрастными. Они приходили с неприятным пугающим постоянством, и та суетливая, бьющая потоком жизнь в них казалось действительно где-то существует. Но откуда иначе, скажите, появятся такие сюжетные завороты в голове пятилетнего детсадовца, рожденного и возросшего городе, где вместо деревьев тебе по утрам шумят автомобильные двигатели, а роли скал выполняют бетонные многоэтажные жилые комплексы? Сниться все это начало довольно давно. Никита уже забыл когда - даты плоховато держались в его полной детских фантазий голове. Что он помнил хорошо началось все после того, как мать прочитала ему сказку про троллей. Он и сказку хорошо помнил, больно уж страшная! Зрелище широкой уродливой троллиной хари в окне избушки преследовало его еще долгие недели, являясь по ночам во всей своей полной угрозы, красе. А вот после того, как страшный черный незнакомец попытался увести Никиту из детского сада, страхи эти, как ножом отрезало. Странно, но никаких неврозов после встречи с убийцей пятилетний Трифонов не нажил, словно и не было ничего. И маме ни слова не сказал, хотя отлично помнил темные расплывчатые крылья, колыхающиеся за плечами похитителя. Никита и в момент похищения ощущал лишь вялую слепую покорность - как овца на бойне. И мысли у него были в тот момент странные. Зачем бороться, зачем убегать если скоро... -Исход... - шепнул он в тот день за ужином, меланхолично размазывая по тарелке картофельное пюре. В результате получался замысловатый желтый ландшафт, странным образом похожий на тот, из снов. -Что? - спросила мать - какой исход? -Не исход, - поправил Никита - Исход. Скоро! - и тут же без паузы - я не хочу есть. Я пойду. И под удивленным взглядом матери сполз с табуретки и пошел в свою комнату. Она только проводила его взглядом, привыкла к вот таким вот скачкам настроения и таинственным фразам, сказанным как бы между прочим. Иногда мать думала, что стоит показать Никиту психиатру. Да, это будет означать, что она окончательно не понимает своего сына! Но... он иногда бывает таким странным! И это притом, что она еще не знала про сны. Их Никита тщательно скрывал. Угрюмый сине-зеленый ландшафт, не имеющая ни конца ни края земля являлась почти каждую ночь. Страна эта была густо заселена, и множество видов животных водилось в ней, странных и непохожих на обычных живых зверей. Были там и люди. Они словно появлялись откуда-то из дальних стран, останавливались здесь, между крутобоких заросших лесом холмов и принимались строить жилье. Люди эти выглядели веселыми и мужественными, как покорители дикого запада. Они были сильными и не отступали ни от опасностей, ни от тягостей лишенной удобств жизни. Они были жестокими людьми с бледной кожей и тонкими изнеженными руками. И улыбка их почти никогда не касалась глаз. Что ж, Никита редко видел поселенцев вблизи. Прихотливое сновидение всегда заставляло его наблюдать за жизнь крошечных лесных созданий - мелких хищников и мелких же травоядных. Он бы не против - это было даже интереснее, чем наблюдать за людьми. И звери были добрей, ведь они не пришил завоевывать эту землю, они просто здесь жили. Кроме людей был кто-то еще. Тот, кого Трифонов не видел, но чувствовал, что он есть. Как чувствовал крышу за зеленоватыми туманными облаками. Но этот кто-то показываться не собирался. Во всяком случае, пока. Иногда здесь лили дожди, а иногда разражались грозы и красноватые молнии били в острые верхушки холмов. А туман спускался совсем низко, клубился и что-то бормотал на одном ему понятном языке. Тени метались там, как будто молнии притягивали их не с неодолимой силой, и казалось эти неясные призраки вот-вот покинут свое туманное обиталище и спустятся вниз, покажут свое истинное обличье. Но такого ни разу не случалось. Прозрачные, полные вкусной железистой воды, ручьи спускались по склонам холмов, образовывали веселые бойкие речушки, что попетляв у подножий, пару раз проскочив звенящей стремниной, вдруг скрывались в темных пещерах. Куда они стремились, и где завершался их звонкий путь? Никита надеялся что когда ни будь ему доведется побывать здесь рыбой. Тогда-то он и узнает. А какого цвета радуги висели здесь над крошечными, пенными водопадиками? Фиолет, ультрамарин - синеватые смещенные оттенки, любой физик бы сказал, что такого просто не может быть. Но Трифонов не был логиком, он просто по детски радовался всему, что здесь видит. Красивая в этих снах была земля. И все же что-то с ней было не так. Что-то пришло, непонятное, чуждое, и... испоганило это землю, подмяв ее под себя и перестроив под свои нужды. Неясная эта сила вписывалась в чудный туманный мир так же изящно как тракторная, выпирающая мокрой глиной, колея в цветущий васильково - клеверный луг. И это давило. И куда сильнее невидимой крыши над головой. Вот, что снилось Никите Трифонову пятилетнему сыну своей матери. И даже ей не мог он поведать о том, что его гнетет. Мог лишь плакать по ночам и просить не выключать лампу. Только она - трепещущая световая бабочка, совсем слабая, защищала его от окружающей тьмы. Тот, похититель, он был посланец захватившей туманный незримой силы. Никита был в этом уверен, и больше всего на свете боялся, что сила эта, каким то образом сумеет прорваться сюда, в город. И вот тогда наступит Исход. И тогда никто не спасется.

6.

Васек набрал воздуха в грудь и заорал: -Доберусь до тебя!!! Нервное эхо пугливо шарахнулось на тот берег и обратно, округа взвыла: -Тебя... тебя... тебя... - словно это до него Васька она должна теперь добраться. Мельников помолчал, потом рявкнул: -И убью! Слышь! Совсем убью!!! -Ую... ую... - ответили с реки. Сама же Мелочевка, равнодушная к крикам, лениво текла под мостом. По ней плыл разный мусор - отбросы, гости с дальних стран. Хлам путешественник. Он вплыл в поселение, пересек городскую черту, и также выплывет, если повезет ему не застрять у плотины. Васек был не гордый, уподобился бы и мусору, лишь бы удалось сбежать из города. Да вот не получалось это, пробовал Василий. Речка сегодня была темная, мрачная, даже на взгляд очень холодная. Воды ее были темно свинцовые, отбивавшие всякое желание искупаться. Начинало смеркаться - сумерки наступали все раньше и раньше, по мере того, как август, не слишком побаловавший горожан теплом, увядал. Скоро осень, говорило все вокруг, и лето дышит на ладан. Вот и сегодня погодка была уже скорее осенняя, чем летняя - низкие лохматые, раздувшиеся от ледяной влаги тучи скребли обвисшим брюхом по заводской, старой трубе, скрывая погасшие после темного прилива глаза-фонари. Вот-вот вот прорвется туча об острую трубу и хлынет вниз, на притихшую землю, поток холодной воды. Затопит все кругом, как тогда, когда в центре обрушилась водонапорная башня. Уплывут вниз по течению собачьи трупы и пустые канистры, оставшийся после переезда мусор и картонные стреляные гильзы. Чья то мохнатая шерсть и замершие от нехватки топлива автомобили. Достигнет это все реки и поплывет дальше, к плотине, где они и соберутся в кучу, в причудливейший аляповатый коллаж. Но нет, крепкие тучи, прочны. Не обрушат водяной поток - будут потихоньку цедить на головы горожанам. С реки дул резкий порывистый ветер, что делал мелкий дождь еще более противным. Васек промозг и тщетно кутался в изодранный ватник. -Я ведь знаю, ты где-то здесь, тварь!!! - крикнул он - хватит прятаться, ты же хищник! А хищник молчал - он, как и положено хищникам, никак не проявлял себя. Как лев, вскакивающий из высокой травы совсем рядом с беспечной антилопой. А Мельников все вопил свои проклятия в сырой, вечер. А река принимала их и уносила вниз по течению. Ветер стремился забраться под куртку, высосать скопившееся там тепло, так чтобы это буйное, кричащее существо уравнялось с окружающими предметами - холодными, мокрыми деревьями, холодной мокрой мостовой и низким сизым небом. Крики одинокого человека на мосту никто не слышал. Ни здесь, ни на Центральной и примыкающей к ней Верхнемоложской, ни на Степиной набережной, идущей вдоль пологого левого берега не было ни человека. Мокрые желтые листья на сыром асфальте вяло колыхались, тяжелые, намокшие и полететь, как ни старались, уже не могли. В конце-концов Василий охрип, и понуро побрел прочь с моста. В конечном итоге преследователь всегда оказывался выносливее и спокойней своей издерганной жертвы. Он давал время ей отвопиться, отбегаться, давал время на постройку грандиозных планов. А потом приходил, когда Мельников усталый от долгого бега валился с ног, и с легкостью сводил эти планы к нулю. Может быть у него было своеобразное чувство юмора, у этой зеркальной твари. Черный юмор, конечно. Так или иначе, Витек появился из-за густых прибрежных зарослей, стоило Мельникову сойти с моста на мокрую городскую землю. Василий почувствовал его приближение, и обернулся. С ненавистью вгляделся в это ставшее почти родным лицо, в широкую безмятежную улыбку и ослепительные, словно из рекламы зубной пасты, зубы. Витек не смотрел на свою жертву, он вообще ни на что не смотрел - в его глазах отражался сумрачный вечерний мир. Отражался и Мельников - два Мельникова с одинаковой отчаянной яростью на лицах. Двое, близнецы. А не было ли их больше? Василий не думал. Из внутреннего кармана он извлек нож, не тот, что был у него в лодочной станции - тот так и пропал вместе с нечаянной свой жертвой. Но и этот, найденный в одном из подъездов, тоже был не плох. Пятнадцатисантиметровое серебристое лезвие было отточено до бритвенной остроты. Сжав нож в руке, Мельников кинулся навстречу вечному своему врагу, и, в три шага покрыв расстояние между ними, с размаху вонзил лезвие ему в живот. А потом еще раз, и еще. Мгновение сладкой мести было недолгим. На четвертом ударе Васек понял, что не видит ни крови, ни вообще никаких следов повреждений. Не последовало реакции и со стороны Витька. Заорав как бешеный, Василий ударил снова, он бил еще раз и еще, со всей силой всаживая нож в плоть своего монстра. Но уже понимал, что из этого не выйдет ровным счетом ничего. Наши страхи не убить простым оружием, и лишь остро отточенное мышление может вспороть живот ночному кошмару. Лезвие свирепо свистело, но, по сути, было беззубым и неспособным причинить вред существу, плоть которого оно пыталось кромсать. Рожденный человеком Витек теперь был недоступен для физического воздействия, словно состоял из сгущенного тумана (зеленоватого, населенного бормочущими тенями над сизыми холмами и речушками у их подножий) или был хитрой голограммой - дитя пропущенного через линзы света. Отражения Мельникова, маленькие его двойники бесились и кривлялись в глазах человека-зеркала, превращая яростную гримасу уставшей от бегства жертвы в потешное кривляние изнывающей от бездействия обезьяны. Поняв, что ничего не добьется, опять ничего, Василий со сдавленным кликом швырнул ножик в отмеченное печатью отстранненности лицо Витька. Лезвие ударилось в него и отскочило, звонко цокнув по одному из белых крупных зубов. Потом ножик брякнулся в грязь у ног Васька. Тот ни миг замер, яростно глядя на своих крошечных двойников. Да, он знал, что из этой затеи ничего не выйдет. Подсознательно чувствовал, хотя и не находил сил себе в этом признаться. Возможно предыдущая заточка и смогла чем-то помочь - неведомый ее создатель наделил свое оружие какой то силой. Но, увы и ах! Оно сгинуло вместе с тем, подвернувшимся не так не вовремя человеком. Но так ли уж не вовремя? Как раз вовремя, очень вовремя, чтобы принять в себя лезвие предназначающееся для Витька? Разрядить опасную ситуацию и дать возможность человеку-зеркалу продолжать играть свою роль в этом творящемся вокруг театре абсурда? Ложная мишень, как солдатская каска на дуле ружья, поднимающаяся из окопа, отвлекающий маневр! И впервые за время его долго, кажется уже бесконечно долгого бега, Ваську пришла в голову мысль, что возможно за зеркальным монстром стоит кто-то еще. Грозная и могучая сила, а Витек, лишь ее орудие. От мысли этой Мельникову стало слегка нехорошо. Даже очень нехорошо. Мнился ему многоглазый и многолапый черный спрут, щупальца которого тянулись на бесконечную длину, и каждое из этих бесчисленных щупалец, цеплялось за чью то жизнь, за чью то судьбу. И как верную собачку на поводке вела за собой сонм чудовищ и химер, и у каждого это чудовище было свое. Нет, нет, такого монстра не победить обычным оружием! И если бы Мельников вместо ножа использовал базуку, то все равно бы ничего не изменилось. Надо вспомнить, только вспомнить! Зеркала. Что-то связанное с зеркалами! Случилось это очень давно. Двойники из глаз Витька смотрят выжидающе, похожие друг на друга как две капли воды. Зеркала и двойники. Он был не один, впервые был не один, так ведь?! Он не помнил. Воспоминания серым туманом клубились где-то на задворках сознания, на своеобразной свалке старых и не имеющих ценности знаний, где они, эти знания, свалены как попало и торчат в красноватое, всепоглощающее небо, острыми ржавыми огарками былых впечатлений. Хотелось плакать от тоски. Хотелось злиться на себя из-за слабой, солидно прореженной годами потребления спиртного, памяти. Но сейчас было не того - надо было убегать. Человек зеркало сделал шаг вперед и широко распахнул руки, словно собирался обнять Мельникова, как обнимают ближайшего и нежно любимого родственника. Но они ведь и были родственниками, разве не так? Эти двое в глазах Витька ведь были самим Василием, его отражением? И Василий Мельников убежал. Как убегал два дня назад, и еще день, назад, и так бесчисленное количество раз. А Витек продолжил преследование. Неторопливо и с педантичной неумолимостью часового механизма. Ему спешить было некуда - жертва попадет к нему в руки когда придет срок. А раньше это случить или позже, Витька не волновало. Марионетка, одна из многих, прицепленная к щупальцу черного спрута лишь выполняла то, что ей повелят. Ночью Мельников думал. Поворачивал так и сяк разрозненные воспоминания, пытаясь сложить из них хоть чуть-чуть более целостную картину. Не один он был. И не два. Был какой то туннель. Страшный, потому что бесконечный. И такой туннель был позади, и было бы очень страшно здесь находиться, если бы не... А днем он встретил сумасшедшего старика, последователя Евлампия Хонорова, за которым волочилось только ему одному доставшееся чудовище. От долгой погони мозги старика совсем разболтались и у него уже началась деградация. После долгих расспросов о том, есть ли в городе такой клуб, в котором собираются бегущие жертвы, старый маразматик выдал информацию о нечто подобном в Школьном микрорайоне и даже назвал дом. Присовокупив, правда, что сам там никогда не был, но слухи мол идут. После чего доверительно подмигнул Василию и резво поплелся вдоль улицы. Мельников лишь проводил его взглядом. А ночью он опять бежал от Витька. Как бывалый солдат он теперь моментально переходил из состояния сна в состояние бодрствования.

Через неделю после ночного побоища собак в городе снова зазвучали выстрелы. На этот раз стреляли в людей и почти никто не пытался бежать. Три отряда, источающие боевой дух приличествующий целой, пусть и небольшой армии сошлись не на жизнь, а насмерть, и когда кончались патроны, в ход шли штыки, кулаки, ногти и зубы. Одна армия возглавлялась вождем, одна его была лишена, а третья была лишена и того и другого, и вообще сражалась во имя непонятно каких идеалов. Скорее всего она просто пыталась удержать расползающийся как старая мешковина старый порядок. Что ей впрочем не удалось. Время и место было оговорено заранее. Когда нашли труп Кабана - ближайшего подручного Босха, лежащего чуть ли не в обнимку с сектантом и непонятным волосатым монстром, главарь был в ярости. Он рвал и метал и в запале пустил в расход трех богатых заложников, с которых ожидался немалый выкуп. Когда он осознал, что этим он слегка пресек свой же собственный денежный ручеек, Босх пришел в еще большую ярость и публично воззвал к вендетте. Были спешно мобилизованы все члены единственной городской преступной группировки, которые могли держать оружие. Те которые держать не могли, были мобилизованы тоже и им готовилась почетная должность пушечного мяса. В числе этих оказалось трое дезертиров, мечтавших о честной жизни, пятеро сторчавшихся до состояния больных синдромом Дауна, наркоманов, двое больных туберкулезом последней стадии, готовившихся к битве, как берсеркеры перед заведомо проигрышным боем, и один пациент психиатрической больницы, взявшийся обеспечить полевую связь с высшим разумом. Из глубоких подвалов были извлечено самое различное оружие, с него стерли пыль и спешно смазали. Во имя начавшейся войны не скупились ни на что, и потому в арсенале Босха оказалось три станковых пулемета советского производства, два автомата ППШ, снайперская винтовка СВД (притом, что снайперов у Босха не было), гранатомет "муха", противотанковое ружье времен Великой отечественной, и легкая войсковая зенитка, стыренная из почившей районной армейской части. Зенитку погрузили в кузов джипа-пикапа, убитого Кабана отчего машина приобрела невиданно агрессивный дизайн. Босх бил в там-тамы и призывал во-первых к мщению, а во-вторых к справедливости, высказываясь в том смысле, что в сила в городе должна быть одна, а значит эти мерзкие стукнутые на голову сектанты должны все до единого присоединится к своему гуру. В поры вдохновения он вспомнил хлыстов и привел пример их изгнания советской властью, хотя хлысты то, никакого отношения к секте Ангелайи не имели. Мобилизовавшись по полной программе, непогожим вечером, воины Босха выступили в свой крестовый поход. Кожаные куртки раздувались от прятавшихся под ними бронежилетов, а у кого их не было, те в скором порядке нашивали на майки стальные ложки, которые звякали на разные голоса стоило сделать хоть один в шаг в таком броннике. Из-за этих самодельных кольчуг (одна из которых была заказана у плетущего кольца день и ночь фаната ролевичника), идущая в ночь армия бандитов казалась неким фантосмагоричным средневековых воинством. Торчащие в небо стволы зенитки только дополняли картину. Выглядело это столь грозно, что выглянувшие из окна на ночь глядя две восьмидесятилетние бабушки, в ужасе отшатнулись, поминая поочередно первую и вторую мировую.

А пятнадцатилетний Костя Шапошников, большой поклонник средневековых рыцарей и ролевик со стажем, восхищенно оглядел идущее воинство и выдохнул: -Вот это да! Армия тьмы! После чего поспешно потушил свет, плотно зашторил окно, залез подл кровать, и пролежал там всю ночь, зажав уши руками, а на следующий день спустил в мусоропровод все свои любимые книжки про мечи и колдовство и более никогда больше не возвращался к этой теме. Вот так мечты расходятся с реальностью. Лучи мощных фонарей бесцеремонно обшаривали темные углы, и если кто-то попадался на пути грозного воинства, то был тут же схвачен и пущен впереди как живой щит. Когда армия Босха прошагала три квартала до центра, этих страдальцев оказалось аж пятнадцать штук. Слух о том, что творят бандиты очень быстро распространился по городу и потому все население спешно попряталось. Позади шагающей армии катился подвижной состав сплошь состоящий из дорогих иномарок и подсвечивал дорогу фарами. Шли молча и угрюмо и лишь изредка награждали крепким словцом ополоумевших сектантов и их почившего предводителя. Почему основная доля проклятий доставалось именно ему, наверное из-за того, что в отличие от его паствы Ангелайя уже был недоступен для любого вида карательных мер. А сектанты шли с песнями, облачившись в боевые, ярко малиновые одежды и над головами идущих вились кислотной расцветки стяги. Паства Ангелайи несла над собою фанерные доски с ликом гуру, который ободряюще улыбался с них. В эти то доски, чуть позже, бандиты стреляли с особенным ожесточением. На следующее утро в одной из досок насчитали дюжину дырок, почти все из которых пришлись в правый глаз гуру и лишь одна в подбородок, точно в находившуюся там родинку. Ангелайя был убит, но дело его жило. Сектанты горели священной яростью и безумной одержимостью. Смысл их жизни был утерян и лишь месть имела теперь значение. Тоже отлично вооруженная, армия просвещенного Ангелайи не надела никакой брони, с голой грудью выступая против пуль. Ярость была для них защитой, и тараном одновременно. Кроме того, их было ощутимо больше. Воздух над марширующими звенел от гавкающих боевых мантр, мантр войны, которые до сей поры не разу не были произнесенный в слух. От слаженного, пронизанного священной яростью, голоса сектантов, мороз шел по коже. Вслед за выступающим войском волочилась небольшая толпа плачущих и причитающих родственников сектантов, состоящая преимущественно и мам и бабушек, что слезливо умоляли свои зомбированные чада, вернуться назад в семью и бросить это дело, пока не стало поздно. Плач их мешался с боевым пением и создавал при этом особенно жуткое впечатление. Так что с пути этой армии люди убирались сами, и как можно поспешней. Надо сказать, что когда разразилась битва, мамы и бабушки сообразили что спасать надо, в общем-то, себя и покинули Ангелайевых солдат, оставшись на порядочном расстоянии, куда не долетали пули, где и столпились наподобие встрепанных наемных баньши. В первых рядах сектантского воинства шагал адепт первой ступени Прана, родной брат убиенного Ханны. В руках он сжимал тяжеленный станковый пулемет, с которым обращался, словно оружие было целиком сделано из пластика. Холодный ночной дождь капал на его широкие плечи и как будто кипел и превращался в пар от кипевшей в Пране ярости. Они несли безумно чадящие факелы, от которых в темные небеса взмывали серые дымовые змеи, словно по городским улицам следует стадо маленьких паровозов. Некоторым воинам Ангелайи не досталось огнестрельное оружие и они несли вилы, топоры и антикварные шашки, походя на безумную версию народного ополчения. -Победа будет за нами! - рявкнул он перед сраженьем на боевой сходке - Мы очистим наш город от мерзкого бандитского отродья!! От поганых нелюдей не видящих света истины! Смерть им! В нижний мир их! -В НИЖНИЙ МИР!! - откликнулась экзальтированная толпа - РВИ-ЖГИ-КАЛЕЧЬУБИВАЙ!!! - так начиналась одна из боевых мантр. Проорав еще пару одиозных лозунгов брат Прана утратил связную речь и огласил округу воплем самца орангутанга вызывающего соперника на бой. -РВИ-ЖГИ-БЕЙ-КАЛЕЧЬ!!! - надрывалась толпа, а потом над ней взвились многочисленные лики мертвого гуру. И сектанты пошли. И теперь вот не растеряв почти боевого пыла быстро приближались к точке встречи с обиженной братвой. По дороги они пением боевых мантр довели себя до такого состояния, что многие совсем перестали соображать и только пускали пену из уголков губ, а у одного от перепада чувств случился сердечный приступ. Нет нужды говорить, что стимуляторы разливались по этой толпе рекой, придавая сил воинам мертвого гуру, так что каждый из них стал стоит по меньшей мере троих. Третьей силой была городская милиция и остатки городского же ОМОНА, все двенадцать. С самого начала они попытались вести политику невмешательства за что и поплатились, потому что на них накинулись и та и другая враждующие стороны. После этого то и стало понятно, что порядка в городе больше нет и никогда не будет. Проследовав через половину города обе армии встретились на Центральной улице, которой и предстояло стать полем для будущей битвы. Сначала вышли боевики Босха, а чуть позже подоспели и воины Ангелайи. Замерли. Цепочка людей со стороны Арены, эффектно подсвеченная автомобильными фарами, бросающая длинные искаженные тени на мокрый асфальт, и угрюмая держащаяся плечом к плечу маленькая толпа с чадящими факелами со стороны реки. Сектанты смотрели на бандитов, бандиты смотрели на сектантов, и казалось воздух между двумя напружинившимися группами одержимых людей вот-вот накалится от ненавидящих взглядов. У Босха было двадцать пять человек, и еще пятнадцать тех, что поймали по дороге. Эти стояли в первом ряду с лицами гладиаторов обреченных сражаться без доспехов с хорошо вооруженной конницей. В спины им упирались стволы, красноречиво говорящие о том, что будет, если жертвы попытаются сбежать. Так что эти, безвинные в общем то горожане, при столкновении проявили себя ничуть не хуже впавших в боевое безумие, сектантов и стали героями все до единого. Сектантов было почти полсотни, они стояли плотной толпой, очень удачной мишенью для автоматического оружия. Просвещенный Ангелайя добродушно пялился на вражеские рати с десятка плакатов. Взревел мотор и позади группы бандитов притормозила дорогая, поблескивающая иномарка (с дизельным двигателем). Хлопнула дверь, и на свет появился сам Босх - глыбастый, неандертальского вида, амбал, чертами лица схожий с почившим в бозе охранником, притом, что в оборотня Босх превращаться не собирался, а таким лицом его наградила природа. Впрочем внешностью его обманываться не стоило, потому что в маленьких черных глазках в густой тени, под нависающими надбровными дугами скрывался недюжинный ум. А уж хитрости у главаря хватило бы на троих обычных людей. Будучи человеком одаренным (и имеющим множество умственных патологий), Босх обожал заниматься созиданием и часто рисовал химерические картины, удивительно схожие с творчеством его средневекового тезки. Скрываясь, за спинами своих боевиков Босх заорал: -Вы там!!! Даю вам последний шанс!! Если вы сейчас повернетесь и уйдете, я обещаю! Слышите, обещаю! Обещаю отозвать своих и больше об этом не вспоминать!!!

-А Босх-то в коленках слаб, - сказал кто-то из пушечного мяса - За спинами прячется... - и тут же получил по голове рукоятью Пм, после чего прилег без сознания на асфальт. По иронии судьбы он один из всех горе рекрутов и остался в живых, пролежав на земле всю стычку и очнувшийся лишь утром, в окружении трупов. -НУ?! - рыкнул Босх, - Я ЖДУ!!! Ряды сектантов раздались и вперед вышел брат Прана. Голову он повязал малиновой повязкой (передранной покойным гуру у самураев), а в руках держал станковый пулемет из которого свисали и волочились по земле пулеметные ленты. Брат Прана был мертвенно спокоен. Боевых мантр больше не пели. Прана раскрыл рот и рявкнул: -СМЕРД!!! - от его голоса качнулись ряды противников, и даже слегка попятились, - ЗА ГУРУ ТРУСЛИВЫЙ СМЕРД ТЫ ПРИМЕШЬ СМЕРТЬ, И ДА УЗРИТЕ ВЫ ВСЕ СВЕТ ИСТИНЫ!!! После чего надавил на спуск пулемета, и надо понимать огонь из его дула и был пресловутым светом истины. С этого все и началось. Большая часть пушечного мяса полностью оправдала свое название и приняла пули предназначающиеся солдатам Босха. С диким звериным криком толпа сектантов рванула вперед, одновременно открыв огонь из всех имеющихся огнестрельных единиц. -ЗА АНГЕЛАЙЮ!!! - орал брат Прана, сотрясаясь от отдачи пулемета. Испуганные и попятившиеся Босховцы открыли пальбу в ответ. Уже полторы секунды спустя воздух на улице был до того густо насыщен свинцом, что, казалось, обрел вес. Пули цокали об асфальт, с тупым звуком вонзались в борта дорогих машин и с характерным чавканьем в людские тела. Рои маленьких свинцовых насекомых со злобным гулом проносились над головами во вспышке оранжевых искр находили свою цель. Грохот стоял такой, что недавняя собачья охота казалось безобидным детским развлечением с участием хлопушек. Пули вонзались в дорожное покрытие, с хрустом выбивая из него асфальтовую крошку. С грохотом разлетелись окна нижних этажей у всех ближайшим домов, а потом, не выдержав ударной волны, потекли сверкающим колюще-режущим серебристым дождем осколков, все остальные. В пострадавших квартирах кто-то орал, но его совершенно не было слышно. Панельные стены многоэтажек были мгновенно украшены затейливой вязью оставшихся от пуль выщерблин. В мгновенных вспышках ослепли фары всех до единой машин, а секундой позже сами четырехколесные друзья человека грузно осели на лопнувших шинах. Грохнула лампа в неработающем фонаре и поблескивающим снегом спланировала на головы сражающихся. Свинцовые болванки азартно косили вялую листву, с треском выбивали щепу из стволов. Фары погасли, лучи фонарей в дрожащих руках светили куда угодно только не туда, куда нужно, и ополоумевшие от страха пополам с боевой яростью стрелки лупили наугад, зачастую попадая в своих же. Пляшущий свет ламп и стробоскопические вспышки выстрелов придавали улице вид какой то апокалиптичной дискотеки. -ЗА АНГЕЛАЙЮ!!! - орали сектанты, вражеские пули попадали в них, они падали, и зачастую поднимались вновь, не обращая внимания на развороченный живот снова начинали стрелять. Руки окостенело давили на крючки и автоматическое оружие стреляло не переставая, выстреливая смертельные свинцовые подарки широким веером, косившим все и вся. Знамена сектантов повисли изодранными лохмами, и то и дело тонули в толпе. Улыбающийся гуру ловил пулю одну за другой, но мрачнее от этого не становился. -Мочи их всех, мочи!!! - заорал Григорий Кривников, по кличке Кривой, разряжая помповый дробовик раз за разом в беснующуюся толпу. Одна пуля ударила его в плечо, а после целая очередь пересекла грудь, вгрызаясь в бронежилет. Со звериным воплем Кривой рванулся вперед, но тот некстати свистнувший стеклянный осколок вонзился ему в правый глаз, после чего он и вправду окривел. В этот момент сектанты, наконец, добежали до рати своих противников и сошлись в рукопашную. В ход пошли ножи, вилы, и вообще все, что могло резать и колоть. Стреляли теперь в упор, глядя в безумное лицо ворога, били короткие очереди, кровь брызгала на искаженные яростью лица. Бранные крики и крики боли и ярости смешались в одну визгливую какофонию, прерываемую грохотом оружия. В беснующейся толпе тут и там мелькали серые милицейские мундиры - лица их обладателей были наполнены паническим ужасом, и единственное о чем мечтали теперь стражи порядка, это только живым выбраться из этой мясорубки. Напрасно. Озверевшие супротивники обрушивались на них со всех сторон и били беспощадно, с короткого расстояния. Шествующий посередине побоища и раздвигая его, как ледокол раздвигает паковые льды, брат Прана зычно проповедовал истину, не забывая просвещать из пулемета подвернувшихся еретиков. Пули свистели вокруг него, и кровь сочилась из двух десятков ссадин на могучем теле Праны, но ни одна не ударила его по настоящему, и казалось вовсе нет такой силы, чтобы остановить его величавое продвижение. -И узри, смерд! - говорил он и всаживал короткую очередь в зверского вида бандита со шрамом на скуле. Того отшвыривало в толпу, где он раненый, с проломленным бронежилетом быстро затаптывался ногами дерущихся, - Свет истины! продолжал Прана приголубивая следующего прикладом по голове. Кровь расходилась веером, покрывая лицо сектанта красной боевой раскраской. Уже через три с половиной минуты после начала сражения нельзя было понять, кто в кого стреляет. Больше того, в этом хаосе мечущихся лучей, вспышек выстрелов и сдавленных воплей невозможно различить ни побеждающих, не проигрывающих, да и не было таковых. Битва шла на уничтожение, и как в глобальной ядерной войне победителей здесь быть не могло. Хрупкий пятнадцатилетний сектант с обезумевшим взором всадил разболтанные ржавые вилы в горло дюжему бандиту с натугой волочащий один из трех Босховых пулеметов. Тот повалился назад, а оружие в его руках завелось длинной очередью, нашинковав свинцом сектанта, а также еще трех, имевших несчастье оказаться позади него. А потом владелец упал, и теперь пулемет бил в темное небо, как последний салют и его ровная дробь выделялась на фоне остальной канонады. -Свет истины!!! - вопила истеричная послушница Ангелайи, ударяя подвернувшихся плакатом своего обожаемого гуру. Когда об очередного врага плакат треснул и слетел с шеста, она горько заплакала и присела на дорогу, не замечая золотистых гильз от грохотавшего над ухом пулемета. Жильцы двух ближайших домов как один лежали на полу своих квартир, прикрыв голову руками от сыплющихся осколков, и с содроганием слушали как пули вонзаются в потолок комнаты и крошат в щепки подоконник. Безобидные комнатные растения ловили смертельные подарки и эффектно разрывались в облаке земли из цветочного горшка. Керамические осколки с пением рассекали воздух и разили не хуже, чем если бы были от осколочной гранаты. Алексей Крушенко, которому доверили гранатомет "Муха" уже в десятый раз по счету чудом избегал смерти. Пули буравили воздух перед его лицом, с визгом вспарывали одежду и в обширных рукавах его кашемирового пальто зияли две аккуратные дырочки калибра 7.62, опаленные по краям. Основная неприятность Крушенко заключалась в том, что помимо гранатомета никакого другого оружия ему выдано не было, а стрелять из этой пушки в густой толпе было откровенным безумием. Поэтому он, тяжко ухая, бил начиненным тротилом снарядом по головам каждого встречного, и скоро гранатомет густо заляпан чужой кровью, так что от вида размахивающего взрывоопасной дубиной нового неандертальца отшатывались даже почти не чувствующие страха сектанты. Тучный и низкорослый Босхов подручный по кличке Краб первым почуял, что выиграть в этой битве не удастся и решил перевести ход битвы в свою пользу. Пригибаясь под пулями и всаживая в загораживающих ему путь по три заряда из западного, предназначающегося для спецназа, автомата он добрался до одиноко возвышающейся на краю битвы зенитки. Дорогой джип покойного Кабана повторил судьбу своего владельца - вдохнуть жизнь в его изрешеченную до состояния дуршлага шкуру не смогла бы уже и бригада автомехаников. Топливо вытекало из пробитого в десяти местах бака и широкой парящей лужей растекалось по асфальту, пятная ноги дерущихся. Но зенитка была в порядке. Тарахтение пулемета смолкло, когда иссякли патроны и теперь обезголосевшее оружие торчало в небеса эдаким вороненым погребальным памятником. -В тебя, в тебя, в тебя!!! - орал кто-то и тут же оглушительно грохотал крупнокалиберный дробовик. Бешеная пляска лучей замедлялась, один за другим они гасли, или замирали, кода фонарь выпадал из мертвой руки владельца. Факелы по большей части валялись на асфальте, где недовольно шипели и парили. Где-то их пустили вход как последнее средство обороны, шпаря по выныривающим из тьмы лицам супротивников. Лупили теперь в основном на вспышки выстрелов, на мелькающие тени. Люди то и дело спотыкались о мертвые тела, падали, поднимались, стреляли с колена, выкрикивая в мерцающую тьму одним им слышные проклятия. В оранжевой вспышке воспламенилось топливо в одной из машин, а следом за ним и еще две, в ореоле пылающего дизельного топлива прыгнули в моросящие дождем небеса. Поле битвы на миг осветило, сражающиеся замерли, щуря воспаленные от едкого дыма глаза на возникшее пожарище, а потом когда, когда яростное зарево сменилось на тусклый тлеющий закат, продолжили с новой силой. Число воюющих сильно уменьшилось, большая часть теперь пригибалась, а то и вовсе лежа посылала грохочущую смерть в окружающих. Краб добрался до издырявленного джипа, и припадочно бормоча себе под нос, полез в его кузов, благо борт теперь был низок. Шалый световой луч вдруг высветил его приземистую фигуру, нелепо карабкающуюся на машину, а следом пришел пакет из десятка разнокалиберных пуль, ни одна из которых, впрочем, не задела удачливого подручного Босха. Сам Босх, пригибаясь, по-пластунски полз в сторону Центра, испуганно вздрагивая, когда шальная пуля буравила воздух совсем рядом с ним. Глава городской преступной группировки одни единственный сообразил, чем закончится сражение. Слаб в коленках? Ну и пусть, зато шкура цела. На миг он обернулся и заметил Краба, возящегося у зенитки. -Идиот... - шепнул Босх, - каков идиот, там же наши еще... Впрочем, там им быть оставалось не долго, а у Босха была своя цель - его бронированное по пятому разряду авто, все во вмятинах и несквозных дырках от пуль смирно дожидалось хозяина. Оставалось до этого чуда заказной технологии метров пять. Краб забрался к зенитке. Прямо над ним в небо торчали жутковатые спаренные стволы, как причудливая вороненая стела. Потными ладонями, он схватился за ручки и ожесточенно крутя, стал опускать прицел, направляя его приблизительно в сторону сражающихся. Воздух вокруг него пел от пуль, но Краб чувствовал упоение. Он был наверху, был царь горы и в руках у него были сдвоенные молнии разящие, которыми он, конечно, переломит ход сражения. С широкой улыбкой маленького ребенка дорвавшегося до заветной игрушки, он придавил спуск. Громогласное тарахтение зенитки сменило умолкший пулемет, а в ряды бьющихся словно врезалась огненная все и вся срубающая коса, портативная извивающаяся молния. От близких разрывов закладывало уши. Сам того не зная, первой же очередью Краб уничтожил половину собственных сотоварищей, из-за чего сектанты получили моментальный численный перевес. В нос шибал мощный запах пороха, зенитка в руках пела, неся смерть врагам, а Краб ощущал себя грозным и жестоким богом войны, как на крыльях парящим над беснующейся толпой. Босх дополз до машины и стал открывать водительскую дверь, и в тот же момент острый иззубренный осколок пробил ему мякоть ноги и звонко звякнул об оголившийся колесный диск. Со сдавленным причитанием Босх сполз обратно на землю. Что-то подсказывало ему, что отсюда надо убираться немедленно, пока еще есть время. Дергаясь, как обезножевшая мокрица всесильный (после Ангелайи) глава городских бандитов, забрался в кабину своей машины. Руки его дрожали, когда он пытался вставить хитрый цифровой ключ в замок зажигания. Посередине шумной, неиствующей, как на картинах седьмого круга Дантова ада, исполненных мастером гравюр Босхом, битвы, случайно встретились двое. Работающий как заклинивший автомат своей дубиной Крушенко, и флагман сектантов брат Прана, из которого жизнь уходила вместе с двумя десятками огнестрельных ранений. Последняя пулеметная лента волочилась за его жутким оружием и сражающиеся то и дело наступали на нее, вызывая у обладателя гневный раздраженный рык. Ствол пулемета раскалился докрасна и теперь тлел в ночном воздухе как исполинская сигара. Брат Прана был страшен и покрыт кровью. На лице его блуждала кривая ухмылка хищника, и один вид его внушал страх даже соратникам по секте. Хлещущая огненная плеть зенитной снарядом обошла его стороной, словно он и вправду был заговорен. Босх завел отлично отрегулированный двигатель своей дорогой непробиваемой машины и звеня и искря дисками, сорвался с места побоища, с содроганием слушая, как чужие, девятимиллиметровые и не только, подарки глухо стучат по кузову вслед. Он успел как раз вовремя. Увидевший перед собой окровавленного дикаря с чудовищным пулеметом в руках, Крушенко окончательно потерял контроль над собой. Ему пришлось пробивать через толпу со стальной дубиной в руках, он видел, как трескались черепа тех, кто имел несчастье попасть под это орудие убийства. Он был с головы до ног покрыт чужой, страшно пахнущей кровью. А где-то впереди заходилась смертной дробью кошмарный авиационный агрегат. И совсем рядом оскалившийся антропоморфный силуэт с пулеметом в руках и лишь миг отделяет тебя от смерти. Брат Прана вытолкнул из пересохшей глотки отрывок из проповеди. Громко кричать уже не получалось - голос сорвал, да и силы убывали на глазах. Скрюченное человеческое существо с покрытым гарью и кровью лицом, на котором горячечно блестели белки - это был враг и его надо было отправить в нижний мир, следом за предыдущими. Пулемет в руках весил, казалось, тонну, он тоже охрип, и его стальная глотка раскалилась и светилась нежно розовым светом. Покачиваясь, сектант сделал шаг и, не замечая того, наступил на брошенный плакат Ангелайи. Нервы у Крушенко не выдержали. Он знал, стоящего рядом исполина не завалить ударом дубины, ему нужно что-то мощнее, сильнее, ему нужен... И он вскинул к плечу гранатомет, и взвел его заученным движением. Брат Прана все еще нацеливал пулемет. В замкнувшем накоротко мозгу Крушенко вспыхнула короткая злая радость, а потом гранатомет коротко рявкнул, и дернулся у него в руках, посылая снаряд мимо плеча сектанта, а дальше в насыщенную пальбой ночь. Прана даже не заметил этого, пулемет в его руках плюнул короткой злой очередью и навеки оборвал земной путь Алексея Крушенко. Когда автомобиль Босха отдалился на двадцать пять метров от побоища, хищной фурией просвистевший через всю улицу снаряд ударил в зенитку и частично в Краба. Хлопнул взрыв, синеватой огненной пленкой покрылся разлитый бензин, а потом оглушительно сдетонировали оставшиеся в обойме зенитки снаряды. Взрыв был грандиозным, титаническим. В единой мощной огненной вспышке потонула вся Центральная улица, а суетящиеся на ней люди высветились мгновенно резкими черными силуэтами. Исполинский огненный язык на месте джипа Кабана рванулся вверх и лизнул сморщившиеся небеса. На тридцать секунд на Центральной улице перестал идти дождь весь обратившийся в пар. Исковерканные до полной неузнаваемости стальные осколки вперемешку с горящим порохом и бензином смертной шрапнелью прошлись по улице, круша и корежа все на своем пути. Несущая пламя ударная волна подхватила оставшихся участников побоища и как пушинки понесла их вдоль улицы. Кто-то упал на землю, объятым пламенем, в окружающих домах разом вспыхнуло два десятка пожаров, да во всем квартале оконные рамы заплакали серебристыми стеклянными осколками. Режущий глаза яркий вулкан на месте сгинувшей машины поутих, разошелся красноватым насыщенным багровыми всполохами грибом. А потом с небес пошел стальной дождь из маленьких и больших железных осколков, рваной ткани, стекла и обгорелых частей человеческих тел. В наступившей после разрыва тишине печально стучал этот дождь, гремел железяками и предметами людского обихода. Брякнулась и задребежала по асфальту хромированная надпись "Додж" - все, что осталось от машины убиенного ходока. Финалом к этой боргильдовой битве послужил мягкий шлепок растрепанной тушки голубя, подбитого шальным осколком где высоко в дождливом небе. Побитая машина Босха, треща по своим усиленным бронированием швам, скрылась за поворотом, роняя на землю тлеющие яркими светляками осколки чего-то неопределимого, то ли металла, то ли чьей то сгоревшей одежки. В глухой ватной тишине прошла дождливая ночь, и уступила место у вселенского руля, такому же дождливому сероватому дню. Первые его слабенькие робкие лучи коснулись вымокшей земли и осветили картину побоища. А еще через некоторое время стали собираться горожане - такие же робкие, притихшие, они вполголоса перекидывались впечатлениями. Чуть в стороне рыдала команда плакальщиц, состоящая в основном из родных и близких убиенных. Эти вопить начали еще до зари, и собрались продолжать и весь следующий день. Кто-то в стороне подбивал итоги. -Я ж такое только в Сталинграде видал, вот те крест! - говорили в толпе, но прям война! -Стены то, стены гляньте! Дыры везде! -Будто бомбили здесь... -Черт, и колонку своротили! Где теперь воду брать?! -Аа-ай сердешные вы мои, и што вас в секту несло, за каким резоном, а?! Жирное черное пятно перегородило Центральную зияя немалой воронкой посередине. Сверху оно выглядело как исполинская уродливая печать, навсегда оттиснутая на угрюмом лике города, печать под приговором, моментально разделившая бывших земляков на живых и мертвым. Рваные перекрученные осколки металла усеивали округу, странным образом обнаруживались в самых неожиданных местах, посверкивая из стен домов и посеченных стволов деревьев. И кругом лежали трупы, обгорелые, изуродованные до полной неузнаваемости, многие скрючились, а у некоторых оружие частично вплавилось в тело. Жар был нешуточный. Руки, ноги, головы, почерневшие части бывшие когда-то целыми людскими телами. Почерневшие остовы машин лежали друг подле друга, как костяки вымерших доисторических животных. В небо печально глядело полурасплавленное противотанковое ружье, которое по-прежнему прижимал к груди обратившийся в головешку владелец. -Ну прям как напалм... слышь Санек, когда напалм, то точно так обгорают. Тут и там, между тел валялись флагштоки оставшиеся от сгоревших знамен и закопченные плакаты с Просвещенным гуру. Сморщенная старушка подошла к сохранившемуся целиком телу, поверх которого лежал один из плакатов. Гневно плюнула на лицо Ангелайи: -Что натворил, ирод, мертвый! Сколько детей на смерть повел?! И в ужасе отшатнулась, когда плакат вдруг шевельнулся. Потом она рассказывала, что ей показалось, будто сам Ангелайя попытался вылезти из плаката. Обгорелая, истыканная пулями фанера сползла и открыла удивленное до крайности лицо того самого тела, что оказалось живым и почти не пострадавшим. Это и был тот дерзкий представить пушечного мяса, всю бойню пролежавший под надежно укрывшим его плакатом. Удивление его было большим и всеобъемлющим, как Енисей в пору разлива. Любители подбивать итоги уяснили одно - последняя власть покинула город. В огненной мясорубке сгинули лихие вояки Босха, держащие в своих руках все торговые точки, погибли все до единого послушники Просвещенного Ангелайи и никто уже не заплачет над уходом единственного ребенка в страшную секту. Сгинули и остатки бежавшей официальной городской управы - семеро милиционеров и пятеро ОМОНовцев, тела их ровным слоем перемешались с бандитами и сектантами, слившись в последнем всепроникающем объятии. На душе у горожан было странно и пусто, пахнущий гарью ветер свободы не кружил им головы, а лишь навевал еще большее уныние. -Теперь все... - сказал кто-то, и все поняли, что да, город и все его жители вступили на какую то финишную прямую. Долгий их путь почти завершен и теперь нет пути назад. В окружающих домах по-прежнему горели пожары, беспрепятственно выжигая одну квартиру за другой - их никто не тушил. Насмотревшие горожане побрели прочь, по домам. Мимо них с чемоданами, забитыми до отказа, спешили те, кому жить было уже невмоготу. Они уезжали. Куда? Хоть бы одни сказал, но они лишь отстранено улыбались и спешили прочь к своему непонятному светлому будущему. День выдался удивительно холодный, и таким же был следующий. А с утра ударил заморозок. Когда отключились телефоны, никто уже и не удивился. По ночам город стал напоминать Ленинград в годы блокады - тихий, холодный, пустой. Нет больше костров, нет веселых песен и быстрых знакомств. Только прошмыгнет иногда пугливый прохожий со стилем в кармане. Тень Исхода, безносым обличьем маячила в сознании, не уходила и уходить не собиралась. Вместо звонков стали ходить друг к другу в гости и говорить лицом к лицу. У богатеев стало высшим шиком содержать десяток курьеров, которые как можно быстрее переносили сообщения. Причем чем больше был штат разносчиков, тем лучше. На заправленных дизтопливом автомобилях, вооруженные подобранным скорострельным оружием, разъезжали они по городу, и простые горожане испуганно шарахались, стоило им увидеть эти быстро несущиеся дилижансы. Но люди жили, продолжали жить, и находили в этой жизни свои маленькие радости, и маленькие горести. Ссорились и ругались, дружили и влюблялись, расходились и сходились вновь. Просто потому, что люди всегда остаются людьми, в какую бы ситуацию их не поставит судьба. Вот только людей этих, с каждым днем становилось все меньше и меньше.

* * *

Любовь, что бабочка: во-первых в неволе долго не живет, а во-вторых с ней происходит все то же самое что и с этим насекомым только наоборот - она имеет свойство закукливаться и некоторое время спустя из куколки вылезает нечто ничуть не похожее на исходный объект, и к тому же весьма неприятное, умеющее жрать, гадить и ничего больше. Так бывает. Еще корабль любви часто бьется о быт, почти всегда бьется о быт, что лишний раз доказывает - происхождение сего чувства явно потустороннего характера. Не потому ли рутина так часто заедает, даже самые вдохновленные и романтичные натуры. Проходит год, два, три и, посмотрите - где тот полет мысли и буря чувств?! Где нежные охи-вздохи и предложения притащить щербатую луну с небес? Где те милые, слезоточивые и словно вытянутые из пошленькой мелодрамы посиделки над рекой и чтение тут же забывающихся стишков вслух? Спросите у Александра Белоспицына - большого знатока данного предмета, которого за всю его несчастную и беспокойную жизнь не приголубила ни одна особа женского пола, исключая, разве что, его собственную мать. Разочаровавшийся во всем и вся скажет он вам - нетути! Сгинули, пропали, растворились, как уходит утренний вязкий туман, разгоняемый лучами набирающему силу солнышка, которое и высвечивает все с беспощадной, отрезвляющей ясностью. И килограмм макияжа на приевшемся лице любимой, и рыхлый животик бывшего поэта, а ныне здорового прагматика, потягивающего пиво у телевизора. И так бывает. Так есть почти везде, скажет вам Белоспицын, еще тот Белоспицын, которого судьба еще не свела с врачевателем душ человеческих Владом Сергеевым. Хотя если поискать, если хорошо поискать, можно и опровергнуть его подростковое неуверенное суждение. Но это если поискать. Сколько то дней минуло с тех пор как он встретил ее на той скамеечке в парке? Да он не помнил, знал, что было это в середине лета, и вокруг было совсем не так уныло как сейчас. Они поняли, что друг без друга жить не смогут, у них было сильное и красивое чувство, так что про эти пылающие отношения можно было снять фильм - ту самую пошленькую, но слезливую мелодраму. Он дарил ей цветы. Читал стихи, которыми естественно увлекался с отрочества (но никому не показывал, считая эту плохо срифмованную банальщину криком души, с кровью выдавленным из сердца), даже втайне от возлюбленной нарисовал ее портрет на толстом бумажном листе, увлеченно орудуя пером и черной тушью. Получилось не очень, но он решил, что это замечательный портрет - о да, он считал себя очень талантливым, талантливым во всем, он разрывался на части пытаясь следовать этим талантам. Нарисованный портрет он сложил вчетверо, а потом еще в два раза и носил в своем бумажнике, иногда трепетно проводя по шероховатой бумаге рукой. Некоторое время спустя он достал портрет, развернул его, и с досадой обнаружил, что лицо подруги жизни теперь испещрено прямимы и широкими, как панамский канал морщинами, там где бумага слежалась на сгибах, изза этого изображенная выглядела словно ее рисовали на кирпичной, солидно порушенной стене. Но сил выкинуть картинку он так и не нашел. Он пел ей песни, думая, что обладает хорошим голосом (ночами он обожал петь сам себе, приходя от собственных неблагозвучных голосовых переливов в полный восторг). Песен он знал много, и даже умел подыгрывать себе на гитаре, так же фальшиво, как и пел. Но в умении преподнести себя зачастую играет главную роль даже не талант, а пустой гонор и возвышенное самомнение, да еще может быть умение изрекать прописные истины с глубокомысленным видом. А что она? Она принимала все это как должное. Хлопала в ладоши и плакала тайком, когда ей приносили цветы (ярко красные розы, а плакала после того, когда их оказалось четное число, как для покойника - оказалось он не знал сколько полагается дарить). Ей очень нравились его стихи, они завораживали ее и она уносилась куда то вдаль, в широко раскинутые лазурные выси своих фантазий. Потом она говорила ему, что эти стихотворные строки прекрасны и он наверняка в будущем станет известным поэтом, и все его будут почитать, и он будет зарабатывать много денег - да, денежный вопрос был для нее если не на первом, то точно на втором месте. На самом деле смысла в читаемых стихах она не улавливала, а завораживало ее в основном от тембра его голоса. То же казалось и песен, хотя фальш зачастую резала ее слух. Он считал ее богиней, он говорил, что она отлично разбирается в исскустве, он приносил ей умные книги и она забирала их, и долго читала, находя их нудными и неинтересными, но все же читала, чтобы доставит удовольствие любимому. И на частых свиданьях с ним говорила про то, как ей понравились эти заплесневелые сонные труды. Она вела себя как нормальная женщина - в меру чувственно, в меру расчетливо с житейской хитринкой. Она и была нормальной. Была обыкновенной. Какое то время они еще гуляли по ночам, хотя в последнее время городские темные улицы, припорошенные дождем, обладали всем очарованием дохлой змеи. Смотрели на темные массивы домов, на проглядывающую сквозь тучи мутную луну. Смотрели и почти не замечали окружающей разрухи, увлеченные друг другом. Все последние городские потрясения прошли мимо них, едва задержавшись на краю сознания. В середине августа он переехал к ней домой. Она не могла - у нее была больная мать, страдающая параличом телесным и одновременно параличом сознания, преждевременно уйдя в ту чудесную страну, где каждый день все новое, которая и называется маразмом. Он принял все с покорностью, он понимал, все понимал. Тем более, что квартира была трехкомнатная и до третьей комнаты не доносились стоны сбрендившей бабки. С той же покорностью (и огненным энтузиазмом в сердце) он каждый день ходил за водой, а, как-то раз, приволок печку буржуйку, отхватив ее перед самым носом жадных скупщиков. Он наконец чувствовал себя человеком, чувствовал сильным. Черные шоры спали с его глаз и открыли этот прекрасный, медленно ветшающий мир во всей его мрачной красе. Он упивался этим. Вот только... почему в последнее время на глаза стали наползать другие шоры - серые? Сколько же прошло времени с момента их встречи? Почему ему кажется что много... так много?

7.

-Ну так что? - спросил Влад, - Все?! -Что, все? - в голос ответил ему Дивер. -Все тут? -Дык это, тут вроде больше никого быть и не должно, - молвил из угла Степан Приходских. Крошечная единственная комнатка Владовой квартиры вдруг оказалась плотно забита людьми, так что для их обустройства уже не хватало диван-кровати и пришлось в срочном порядке транспортировать из кухни две разболтанные табуретки. На них и устроились гости. Сам Влад занял кресло перед умолкшим навсегда компьютером, Севрюк вальяжно развалился на диване, а на табуретках устроились сталкер, да примолкший Саня Белоспицын, под глазами которого пролегли темные нездорового вида, круги. За окном моросил дождь. Массивный Дивер, под килограммами которого диван жалобно поскрипывал и жаловался на свою тяжелую диванью судьбу, повел головой, недовольно шмыгнул носом: -Амбре у тебя тут... -Так что делать то, - произнес Влад, - с тех пор, как слив забился такая жизнь началась, что хоть за город, хоть на тот свет. Правда, Сань? Белоспицын кивнул с видом мученика. -Ну у меня, положим, так же, - сказал Степан, - сортир больше не фурычит, а то и пытается все обратно извергнуть. Заткнул я слив гаду фарфоровому. Но вонь, то вонь! - тут он удивленно полуобернулся к Диверу - а у тебя, что, не так? Дивер вздохнул барственно, перекинул ногу на ногу, и, глядя в потолок, молвил: -У меня не так. - И предупреждая вопросы быстро добавил - скворешник у меня во дворе... по типу дырка. -А... - протянул Белоспицын и посмотрел на Севрюка с откровенной завистью. -Что вздыхаешь, накрылся прогресс, - сказал Сергеев, - словно и не было последних ста лет. Даже хуже стало. У кого скворешников нет, те на улицу бегают, ночами под деревьями пристраиваются. -А слышали? - вскинулся сталкер. - Говорят, в Верхнем банда орудует, специализируются как раз на таких. Человеку невмоготу, выйдет ночью из дома по нужде, ключи с собой возьмет. Присядет, а тут эти, сзади набрасываются. Ключи отбирают в миг, а без штанов, как с ними повоюешь! Квартиры полностью вычищают. -А ловить их не пробовали? - спросил Саня. На него поглядели снисходительно, как на давшего неправильный ответ на задачу по арифметике, но все же старательного, ребенка - и вправду, кто же будет ловить, если властей не осталось? В городе царила полная анархия и каждый был сам за себя. -Мне интересно другое, - сказал Дивер, - кому они натасканное толкнули? -Был бы товар, а идиоты всегда найдутся. Деньги то еще в ходу? -А как же, без разбору берут рубли и валюту, меняют по произвольному курсу. Причем у каждого менялы курс свой. Гонять то их некому. Только убивают их иногда, но это, небось, сами обманутые счеты сводят. Кто поумнее, тот золото скупает, но вот беда, в ювелирных лотках бижутерия вся ушла. Что не дограбили, то скупили. Народ кубышки роет в огородах, прячет на черный день. -А счас что, белый? - спросил Саня Белоспицын. -Счас, Санька, такой день, - молвил Степан - что и не поймешь какого цвета. Серо-буро-малиновый с пупырышками. -Как поняли, что золота нетути, равно как и других драгметаллов, включая медь, - продолжил Севрюк - бросились скупать недвижимость. Ореховых итальянских гарнитуров смели сколько - жуть. Некоторые по три штуки брали - одинаковых. Машины пытались продавать, а все никто не брал. А еще квартиры покупают... или попросту забирают, у больных да увечных. Стариков, почитай, всех на улицу вытряхнули, в дождь. -Да, стариков, это неправильно... - протянул Приходских - не собаки же они, в конце-концов. -Один нувориш, как раз вчера к вечеру совсем головку потерял. Скупил пять типовых квартир в трущобе в Нижнем городе. Сам - один как перст, не жены не детей. Но купил - капиталы боялся потерять! И что же, сегодня с утра в этом доме пожар! Все пять клетушек выгорели просто дотла - тушить то некому! -А он что? -А этот поплакал, волосы на голове порвал да и сгинул прочь из города. Куда? Да туда куда и все остальные? -Знать бы куда они уходят! - произнес Влад - но ведь сами то знают, с такими лицами уезжают словно им прямая дорога на Гавайи. Белоспицын покивал сам имел четь наблюдать. -Совсем ополоумел народ. - Добавил Дивер - впрочем, причина на это есть... -Ага, когда сортиры не работают, - ухмыльнулся Степан - это тебе не какой то там свет или газ. Это, брат, насущное. Лиши человека сортира и он уже, получается и не человек вовсе, а дикое животное. -Вы это бросьте, про сортиры, - хмуро сказал Владислав, - не про сортиры ведь собрались говорить. Рассказывайте, давайте, что с кем случилось. Не первый же раз собираемся. -Меня убить пытались, - просто сказал Саня. Все удивленно повернулись к нему, Дивер сбросил с себя вальяжность, потерянно мигнул. -Тот же? -Нет, не тот. Этих двое было. Лица тупые, злобные. Гопота! Встретили у площади, прижали, думал не уйду. Но... вывернулся как-то. Мне ж не привыкать. Бежали за мной, почти до Школьной, только потом потеряли. Степан ошарашено покачал головой, сказал: -Значит не зря мы это... набрали? - и кивнул в сторону оружейной пирамидки, устроенной из единственного в комнате стула. Арсенал впечатлял. Россыпь из почти десятка пистолетов разных конструкций (превалировали в ней в основном ПМ и ТТ но были настоящие раритеты), помповый вороненый дробовик без ручки, два АК-47 с облизанными до черноты пламенем, прикладами, именной хромированный револьвер с инициалами А.К.Р в прошлой жизни принадлежащий Кривому, хотя об этом никто не знал, старый обрез с четырьмя жизнерадостнозелеными картонными патронами, да новенький, блестящий, свежей смазкой и инвентарным номером "ингрем" с двумя запасными обоймами. Это последний выглядел в окружении Владовой убогой квартиры особенно дико, словно здесь снимают фильм о трудовых буднях западных наркоторговцев. Подобрано все это было возле центра на следующий после тамошнего побоища, день. Трупы никто не убирал, за исключением сомнительных счастливчиков из числа родственников погибших, которые отыскали в кровавом месиве останки своих павших за правду чад. Такие были все вытащены и самолично захоронены на городском кладбище. Многочисленные уцелевшие стрелковые единицы, лежавшие посреди оставшихся неопознанными постепенно растащили прижимистые граждане, большая часть которых до этого дела с оружием не имела. Влада и Белоспицына вид этого угрюмого арсенала нервировал, Дивера - нет. Напротив, он взирал на оружие чуть ли не лаской, напоминая, что были времена когда он воевал не только в астрале и не только с силами абстрактного зла. -Так может это простые были... грабители? - спросил Дивер, - Мало ли их теперь развелось, людей вон режут только так. -Ага, простые! - возмутился Белоспицын - Ножики, то у них были - во! - и он махнул рукой в сторону Влада и компьютера, возле которого валялось антикварное орудие убийства, опасно поблескивая отточенным лезвием. -Табельные, что ли, у них ножи получаются! - сказал Севрюк - да сколько их вообще? -Знают про тебя? - спросил Владислав, - знают, что ты отказался от их задания? Саня только пожал плечами и поник. Сказал: -Знают не знают, - в одиночку на улицу я теперь не ходок, даже с этим! он покосился на грозный арсенал. -Никто не пойдет! - Севрюк завозился на диване, устраиваясь удобнее, бедная мебель поскрипывала в такт его движениям, - теперь будем держаться в месте, а то вон сколько одиозного народа набралось! Давече на улице ко мне пристал один - сам маленький бородатый, а глаза, как у бешеного таракана. Подошел ко мне, проникновенно так глянул и говорит "Что, не дает покоя тебе химера твоя?" Я мол, какая химера? А он мне: "да не скрытничай ты, по глазам же видно - что-то знаешь!" А что я знаю, только видение было мутное! Ни про химеры, не про что там - ни сном ни духом. -Стой! - вдруг сказал Степан - да ведь мне он тоже встречался Гном такой бородатый! Он в очках был? -Без, но глаза щурил близоруко. Меня видел явно с трудом. И назвался еще как-то заковыристо, старое такое имя, из моды вышло. -Евлампий, да? - спросил Степан. Дивер кивнул, посмотрел заинтересованно. -Евлампий Хоноров, - произнес Приходских - знаю я его. Он же тоже в пещеры лазил, искал какую то муть. В книжках про нее вычитал, и загорелось у него. На голову стукнутый был уже тогда, в такую глубь залазил, откуда гарантированно живыми не возвращаются. -А там есть и такие? - спросил Белоспицын. Степан адресовал ему еще один снисходительный взгляд матерого специалиста зеленому лопоухому новичку: -Там, паря, такие места есть - близко даже не подходи! Вот "бойня", например: с виду труба, как труба, а кто туда залезет, тот мигом в кашу, кожа, не поверишь, как живая с телес сползает! Кровищи - море, да только она в трубе не задерживает, потому как под наклоном она, и назад течет, к нам то есть. Как прости-прощай, последнее. Колебания там, какие то. -А этот? -Что этот? Он вылазил всегда, говорю ж. Может, хранило его что? Не знаю... Не мудрено, что трехнулся он. -А я оборотня видел... - вдруг тихо сказал Влад. -Эк, удивил! - усмехнулся Белоспицын - Оборотня он видел. Ну и что? -Как ну и что? -Чего такого, его многие видели, оборотня твоего. Да сам же в "скважину", в помойный этот листок, тиснул статейку. -Так то в "скважину"! Туда по штату положено бред всякий гнать! - почти крикнул Влад, - а этот живой был. И... думающий. Дивер вздохнул, поднял ладони: -Тише, Славик, тише! Действительно, что такого в этом оборотне. Не съел же он тебя, в конце концов? Да я и сам на что-то подобное наталкивался. Ха, да у меня в подполе какая то тварь живет. Типа крота, только больше, и глазищи красные, умные. Страшный, но мирный! -Это ты слюнявчика себе завел, - повеселев, сказал Степан - они под городом давно живут. То ли от крыс, толи от ежей произошли! Ласковые! Мы их подкармливали... вот если б не слюнявили так... Влад бешено замотал головой, Белоспицын совсем съежился на своей табуретке, так что стал похож на отощавшего кочета, неудобно устроившегося на жердышке. За окошком капал холодный дождик - печальный вестник надвигающейся осени, каковая, без всяких сомнений, ожидалась в этом году ранняя. Было тихо, и слышен лишь шум деревьев, словно дело происходит не в городе, а загородом, посреди буйных шумливых дубрав. -Тихо то как... -Как в лесу. -Вот помню выезжали на Волгу, рыбачить... Так там же бор, то же самое, по вечерам тишь, как будто затычки в ушах. Сердце бьется и то, за метр слышно! -А заметили, народу как мало на улицах. Куда делись - в спячку, что ли впали? -Может вуаль на них действует? -Какая вуаль? Просто из города сбежали. Кишка тонка оказалась. -А у нас? -Стойте! - сказал Влад, - подождите. Мы ведь не зря тут собрались, так ведь? Хотели решить, что делать дальше. -А что тут решать, Владик. У нас два пути: один, это оставить все как есть, и жить дальше... -Это я не смогу, - молвил Белоспицын с тяжкой печалью - не доживу, небось. -...а второй... второй это бросить все к слюнявчиковой матери и линять прочь из города. Как остальные. -Линять? - спросил Владислав - Куда? -Туда где нам не будут угрожать вспороть живот ритуальным ножом, произнес Дивер - по-моему вполне весомый повод, чтобы поскорее покинуть город. В конце-концов я уже давно это предложил. -Город сошел с ума. Целый город сошел с ума... -Не тушуйся ты так, Саня, ни к чему это. -Вот выберемся, на Волгу тебя свожу. Там такие сомы - во! Не поверишь. -...собачьим эти подземелья. Выберусь, капусту буду разводить, как дачники. -Кстати что с дачниками? -Их провал напугал, - сказал Севрюк - по ночам оттуда какая то гнусь полезла. Стала дачи громить, на хозяев нападать. Говорят кого-то уволокли. Так, что нет там почти дачников. Все у нас, в верхнем городе. Некоторые даже бомжуют. -А я тут одного видел! - добавил Степан - в зипунке, в треухе, драном, в башмаках каких то столетних - и бежит! Представьте себе, бежит вдоль улицы все дальше, дальше и словно усталости не чует. Ну, прям бегун-марафонец! Так и скрылся с глаз бегом! Вот оно как бывает... Влад обхватил голову руками, слушая излияния соратников. Те просто не закрывали рта, подробности городской жизни, иногда смешные, иногда безумные, чаще абсолютно безумные били из них мутным фонтаном. При том сами гости вещали азартно. Помогая себе жестикуляцией, словно пересказывали горячие подробности недавно виденного модного кино, а не реальные, имеющие под собой почву, слухи. Нет, не это ожидал Владислав, совсем не это. Глядя на этот любительский спектакль состоящий из четырех буйных монологов, как-то не возникала уверенность в завтрашнем дне. Да и будет ли он? -А Босх то, Босх. Собрал армию, по улицам протопал аки Саня Македонский, а потом загубил всех до единого. -А сам? -Ну и сам значить сгибнул, да только и сектантов всех за собой уволок. Плюс на плюс, значить, замыкание короткое будет. -Скорее минус на минус, все одно без них всех легче. -Стоп, - произнес Влад - я грешным делом думал, что угрожают нам именно сектанты. Но ведь, тебя преследовали уже после бойни, да Сашка? -После... Да и не из секты они были. Во всяком случае, не из той. Это все те, из "сааба", их затея. -Да кто они такие, эти в "саабе"?! - воскликнул Дивер - только и слышу, "сааб", "сааб"! -А ведь я с ним тоже повстречался, - сказал Влад, - черное тонированное авто. Они меня чуть не сбили совсем рядом отсюда - на выходе из двора. -И до тебя тоже пытались добраться? -И чуть не добрались. А второй... - Произнес Владислав медленно, словно припоминая что-то. Белоспицын резко поднял голову и уставился на Влада. Похоже, он уже проклинал тот день, когда сдуру принял нож из лап неведомых убийц. Впрочем, если бы даже не принял, судьбы бы его от этого не изменилась. Как маленькая щепка в канализационном коллекторе Александр Белоспицын уже давно не рулил собой и плыл по воле дурнопахнущих волн. -Второй раз, когда какой том маньяк хотел похитить ребенка из детсада. Я успел вовремя. И да, у того типа был с собой нож. - И Сергеев вновь уставился на опасную, покрытую рунами вещицу. - Это как символ. -Что? - переспросил Дивер. -Как символ. Коготь. У оборотня не было ножа, потому что у него были свои когти. Понимаете? -Нет, - сказал Степан, а Белоспицын уставил на Сергеева с откровенным страхом, - Ребенок то какой? -Что какой? Да это ж сосед мой, Никита. С матерью подо мной живет. Его то за что, не пойму... -Жертвоприношение? - предположил Дивер. -Может быть. В этом городе теперь все может быть. -Кстати, что написано на заднем стекле черной иномарки? -А разве там что-то написано? -Готика. Все одно я не знаю немецкого. -Про Трондесхайм. Кто ни будь, знает что это такое? -Похоже на имя. Какого нить злого создания. Тролля например - Страшный тролль Трондесхайм! Буу! Детишек пугать. -Не пори ерунды. Трондесхайм - это город в Швеции. -А при чем здесь город? Да еще в Швеции. -Кто ни будь помнит где производят "саабы"? -Рюссельхайм? Смотри, тоже хайм. -Да там сплошной хайм. Куда не плюнь, всюду хайм. -Стойте!!! Плевать я хотел на черную иномарку и все хаймы вместе взятые!! Мы собрались, чтобы решить. Решить, что делать дальше! -Влад, успокойся! -Не, ну пахнет здесь все-таки... - сказал Дивер шумно отдуваясь, - как в казенном сортире в день халявной раздачи пива. Как тут живете, не знаю, а это я намекаю на то, что жить тут нельзя. А если жить нельзя, надо уходить. И знаете, что, вот если вы сейчас даже скажете мне, что все как один остаетесь на родине, и будете ждать Судного Дня, или это пресловутый Исход которого никто не видел, но при этом все боятся, я все равно снимусь и уйду. Я не для того под пули в азии лез, чтобы тут сгнить вместе с городом. Вновь повисло молчание. Белоспицын и Сергеев уныло склонили головы и вперили взгляд в истоптанный пол. Степан молча глядел в окно, что-то прикидывая. Дивер смотрел выжидательно. -Да, Михаил, ты прав, - сказал Сергеев со вздохом - Надо попытаться уйти. Если бы у нас была конкретная цель, живая, дышущая, которую можно было убить вот из этого арсенала. Но... мы не можем воевать с вуалью, не можем стрелять в дым. Не можем убить безумие, постигшее людей. -И почему-то не постигшее нас... - добавил Александр. -А к черту все! - выдал тут Степан - Сил моих нет больше в этой помойке оставаться. Уйдем. К едреной фене, али к черту на кулички, но лишь бы подальше. -Вот! - произнес Михаил Севрюк громко, - вижу в человеке глаголет разум. -А когда... уходить? - спросил Саня. -А у тебя есть что терять? Или посидеть хочешь на дорожку. Так вот, сидим, мебель протираем. Белоспицын кивнул, заелозил на табуретке. -А все свое ношу с собой, - сказал Дивер и вытащил на унылый дневной свет туго набитое портмоне. -А книги по оккультным наукам? А хрустальный шар, карты таро и прочую муть? - съязвил Влад, - А деньги, наконец. Дивер спрятал портмоне, посмотрел на Владислава взглядом, словно говорящим "Ох уж эти дети!" -Слава, - проникновенно сказал он - Ты же журналист, ты же должен понимать! Ну представь сколько народу меня хочет... вернее хотело отправить в лучший мир? Да ты бы сам на моем месте первым делом позаботился, чтобы из родной околутолки можно было сбежать с минимальными потерями. Деньги... они все не здесь. -Значит бежим? - спросил Владислав - задвинем все: работу, дом, и сбежим? -Опомнись, какая работа? Да кто тебе теперь будет давать заказы. Газеты то выходят еще? -Выходят. - Сказал Степан, - но их никто не покупает. Не верят печатному слову. -И то... - произнес Дивер и тем положил дискуссии конец. Собирались не долго. Степан-бесребреник сходив на пару с Севрюком до дома вернулся с потертым брезентовым рюкзаком - настоящим кошмаром туристкого снаряжения, который как среднестатистический танк, был уродлив и вместе с тем почти бессмертен. Все немудреное добро бывшего сталкера находилось тут. Дивер ограничился кожаной барсеткой, так, что Влад ему мог только позавидовать. Белоспицын же вовсе был теперь иждивенцем, из-за чего Владислав ему поручил тащить часть своего багажа - мол отрабатывай. Самому ему было тяжело. Сердце кровью обливалось, когда на глаза попадались ценные, но слишком тяжелые, чтобы их унести предметы быта. И все никак не верилось, что он вот-вот, так сразу покинет квартиру в которой жил столько лет. Хотя нет, где-то в глубине души он сознавал - решение бежать пришло не просто так, на пустом месте, а выросло, созрело, оформившись из смутных тревог и страхов. Скрипя сердцем, вытащил винчестер из серой тушки компьютера, упаковал помягче, искренне надеясь, что в пути его не слишком растрясет. Хотелось взять и сам комп - стоящий хорошие деньги скоростной образец хай-тека. Но тяжел, слишком тяжел. Нажитый годами нелегкого умственного труда скарб уместился в два черных баула с застежками-молниями. На боку одного было латиницей написано "Нижнийновгород", а второй имел рекламу импортного спорт инвентаря. Обе сумки смотрелись как необходимый атрибут челнока, и вызывали чувство сродни тому, что испытывают беженцы, бегущие с такими вот баулами из мест ведения боевых действий. Особенно угнетал тот факт, что на новом месте придется обходиться ими и только ими. -Что, Влад, приуныл? - спросил Дивер - ниче, как говорили у нас во взводе - нет таких крепостей, чтобы мы не взяли... Или не сбежали. Обвешались оружием - кто сколько мог, и сразу стали похожи на сбрендивших коммандос. Саня пыхтел под тяжестью одной из сумок. На выходе Владислав оглянулся на квартиру, и подивился ее обжитому, уютному виду. Нет, так даже в отпуск не уезжают! Квартиры так выглядят, когда в них собираются вернуться не позже вечера этого дня. -Пошли, Влад! - поманил с лестничной клетки Степан, и пока Сергеев возился с замком, затянул: - Эх, прощай родимая сторонушка! Возвернусь теперь едва ли! -Век воли не видать! - подыграл Дивер, топая вниз. -Врагу не сдается наш гордый Варяг! - допел Саня тонким голосом - Пощады никто не желает! Они веселились. Может быть потому, что время пассивного бездействия закончилось и вместо страшного кино пришла не менее страшная, но вместе с тем интерактивная игра? Человеку свойственно действовать - это отвлекает от ненужных дум и зачастую позволяет забыть про то, что ты дичь. Может быть даже поверить, что способен многое изменить. Крашенные мутной краской и изрисованные наскальной живопись троглодитов двадцать первого века стены плыл перед глазами. И не было чувства близкой дороги, была лишь тоска и непонятная усталость. "Ингрем" оттягивал левое плечо, сумка - правое. Заткнутый за пояс "глок-17" то и дело пытался провалиться дальше, и возможно, сбежать, спустившись по одной из штанин. Маленький Пм болтался во внутреннем кармане куртки периодически больно ударял по телу. Когда вышли на Школьную, то сразу подивились наступившим сумеркам. Дивер посмотрел на часы и возвестил о наступлении трех часов пополудни, следственно о вечере думать еще рано. -Облака, - сказал Степан, - осень скоро. -Кстати, кто знает, какое сегодня число? - спросил Белоспицын. -Сегодня четверг, да? - сказал Влад - Значит вторник был двадцать восьмое... или двадцать седьмое... -Сегодня тридцатое, - сказал Севрюк - у меня в часах календарь. Четверг, Август, тридцатое. -Погода подводит. Да где это видано, чтобы в конце августа такие дожди? -Это что! - произнес Приходских, поплотнее запахивая брезентовку, Сегодня с утра шел, так ведь ледок был, заморозок! Иней на траве - ну чисто Новый год! -Не рано? - спросил Влад. -Чай не юг у нас... Двинулись прочь, вниз по Школьной, а оттуда свернули на пустую Стачникова. Неприятный ветер гнал вдоль тротуара мертвые листья. Те летели с неохотой сильно намокли. Дождик моросил вяло, на последнем издыхании. Лето выдалось неплохое - теплое, но без жары и засухи, в меру дождей, в меру ослепительных июньских деньков и благоуханных ночей. Но в конечном итоге за все приходится расплачиваться вот такими вот серыми моросящими сумерками. А дождик сыплет так медленно и сонно, что вот-вот замерзнет на ходу и оберется колким мелким снегом. -Вы заметили? - спросил Белоспицын - как мало народу на улицах? -Да их совсем нет! - сказал Степан, - может они все того... изошли? Шедший впереди Дивер процедил с неохотой: -Не, просто прячутся. По квартирам сидят, и в одиночку на улицу не ходят. Боятся вот таких как мы. Впрочем, скоро наткнулись на первый островок жизни - полтора десятка человек, стоящих гуськом друг за другом. Крошечный огрызок, казалось вечной очереди за водой. Стоящие совсем промокли, замерзли, выражение их лиц было страдальческим, а у некоторых, дошедших до крайней стадии, напоминало гримасу подвергшихся химическому отравлению. При появлении вооруженных людей, очередь подобралась и бессознательно сплотилась в более тесную группу. Кто-то вынул из кармана нехорошо блеснувший огнестрел, у остальных замелькали в руках ножи. Смотрели выжидающе и подозрительно. Дряхлая бабка с искаженной, безумной гримасой прижимала к себе канистру с водой - главное достояние, не обращая внимания на ту же воду, что кругом сыпалась с мрачных небес. Сморщенные губы шептали неслышимые ругательства, обращенные без сомнения к проходящим. Влад нервно дергал плечом, отягощенным "ингремом", ему не нравился, как выглядит родной город. Замечал ли он такое раньше? Ведь выходи же из дома в последнюю неделю? И замечал и не замечал одновременно. Отягощенный бытом, поисками воды и пропитания, зарабатыванием денег, этими бесчисленными жизненно необходимыми мелочами он видел нарастающую кругом разруху, но считал ее само собой разумеющимся. Может быть, он надеялся, что со временем все придет в норму, успокоится, и снова наступит ровная гладь размеренного бытия? И вот не наступила. Напротив, некий черный шторм только набирает силу, хотя и смел уже десятки, а то и сотни людских судеб. Или нет, тут даже не шторм, тут скорее мазутное пятно, что расползается медленно, но верно, подминая под себя все новые километры пресловутой ровной глади. Она и остается ровной, но теперь уже мертвая. На тротуаре, наискосок уперевшись покореженным носом в кирпичную стену дома стоял автомобиль. Бодрое оранжевое пламя вырывалось из его нутра и огненным джином возносилось вверх. Кирпичи дома уже успели почернеть от копоти. Слышно было как потрескивает, сгорая, краска на корпусе. Несколько угрюмых личностей, бомжеватого вида (возможно те самые беглые дачники) грели руки над этим своеобразным костром. Задних шин у машины не было, остались лишь культяпки дисков. Кто и как умудрился снять колеса с горевшего автомобиля осталось загадкой. Дивер неодобрительно покосился на побитую машину. Авто было из дорогих и все испещренно дырками от пуль. Мерзко воняло жженой резиной. На перекрестке с Шоссейной Влада и компанию ждали. Сам Владислав, Белоспицын и Степан шли впереди, а Дивер чуть приотстал, заглядывая в один из смежных дворов. Откуда-то сбоку вышли трое, все как один в кожаных, мокро поблескивающих куртках. У двоих через плечо перекинуты брезентовые ремни с АКСУ, у третьего старая, с рябым от времени стволом двустволка. Лица у всех троих были невыразительными, и неприметными, так что их вполне можно было принять за остатки воинства Ангелайи, если бы любой человек в городе не знал точно - этих самых остатков не осталось. Все сгибли в последнем, разрушительном взрыве. -Стойте! - коротко сказал один, наставляя короткий ствол автомата на Владислава, - руки от оружия убрали! Документы! -Что? - спросил Сергеев. Невыразительное лицо автоматчика перекосило гримаса раздражения: -Документы, говорю, есть? - процедил он, -Да вы кто, собственно? - спросил Белоспицын. -Городское самоуправление. Командированы на патрулирование города. Так документы есть или нет? -Ничего не слышал про самоуправление. - Сказал Степан. -Это твои проблемы, - произнес тот, что с ружьем, - всех лиц без документов приказано сопровождать в изолятор, и держать там до полного выяснения личности. -У меня билет есть читательский... - сказал Саня Белоспицын, - може он подойдет? Автоматчики передернули затворы, явственно щелкнуло. -Какой к черту, билет? - спросил первый - Паспорта собой?! Разрешение на оружие есть?! -Есть, все есть! И пачпорта с семью печатями и гербом, и вымпел с флагом! - Неожиданно сказали рядом, патрульные повернулись, но лишь затем, чтобы узреть ствол автомата, уставленный на них. Из тени растущего справа дерева вышел Севрюк. Оружие он держал небрежно, но с недюжинной сноровкой. Раструб подствольного гранатомета внушал уважение. Патрульные несколько нервозно переглянулись, но тут Влад стряхнул с плеча "ингрем" и уставил автомат на них. -Что-то еще? - спросил Сергеев, - раньше времени в Исход, хотим? -Да ты! - задохнулся один из тройки, - Ты меня Исходом то не пугай, пуганный уже! Нагребли, блин, оружие, считают им теперь все можно!! Так и знай, все главе самоуправления доложим! Выловят вас, паразитов! -Зубы не заговаривай, - произнес Севрюк и качнул стволом автомата, - своим самоуправлением. Оружие на землю. Автоматчики, ругаясь сквозь зубы, швырнули огнестрелы на мокрый асфальт. Тот, что с ружьем, медлил. Степан, со вздохом потащил длинноствольный револьвер из-за пояса джинсов. -А! - с досадой и раздражением крикнул патрульный и кинул свое ружье, которой с шумным плеском упало в лужу. В воздух взметнулись мутные брызги. Так больше ничего и не сказав, кожаная троица повернулась и побрела прочь. Отойдя метров на полсотни они затеяли яростный визгливый спор, удивительно похожий свары, ныне покойных собачьих стай. -Что-то я не слышал ни про какое самоуправление, - сказал Белоспицын, неужто и правда доложат? -Ага, щаз, доложат! - раздраженно произнес Дивер закидывая оружие обратно на плечо, - нет никакого самоуправления. Да и какое оно может быть, если все по углам сидят-прячутся. Хаос. -А эти? -Обыкновенные бандиты. Нашли легкий способ поживы. Народ испуган, он тянется к любой упорядоченности, к любой иллюзии власти, и с радостью подчиняется лидерам. А эти пользуются, - и понизив тон, он добавил угрюмо - а вообще... пристрелить их надо было, а то ведь других заловят, охотнички. И они пошли дальше, сквозь медленно сгущающиеся сероватые сумерки. Пахло влагой, по улицам гулял неприятный холодный ветерок, которой как изголодавшийся вампир, высасывал любой намек на тепло. Справа миновали кафешку на открытом воздухе. Сейчас совершенно пустую. Пестрые зонтики обвисли как вянущие цветы, ветер отрывал от непрочной ткани цветастые лоскуты и уносил вслед за листьями. Из мебели в кафе уцелел только металлический, окрашенный в белый цвет столик, в самой середине которого была привинчена стальная же пепельница, полная размокших от времени окурков. Дверь магазина напротив была заколочена крест на крест досками взятыми без сомнения из ближайшего забора. Из форточки на третьем этаже торчала почти пароходных размеров труба и сосредоточенно дымила. Окно этажом ниже было почт полностью заляпано сажей, но не похоже, чтобы в той квартире кто-то жил. Еще один островок цивилизации встретился им через десять минут уже на самом краю города. Невысокое кирпичное здание славно и уютно светило электрическим светом. Абсолютно целый автомобиль был припаркован у дверей. Сквозь дождливые сумерки дом со своими светящимися окнами напоминал некрупный, но все же океанский, лайнер, упрямо пытающийся плыть против течения обстоятельств. И ему это удавалось, судя по кипучей деятельности внутри здания. Редакция "Замочной скважины" была полна людей, которые по мере сил создавали видимость бурной работы. После того, как жизнь в городе сдвинулась в сторону иррационального, рейтинг желтой газеты упал до нуля, и вполне возможно, что даже ушел в минусовую сторону. Но люди все равно шли, просто для того, чтобы хоть ненадолго, но почувствовать себя в лоне цивилизации. Кстати по тем же причинам городская больница стала стремительно наполнятся симулянтами и мелкими членовредителями, которые не вынеся утери бытовых удобств (а в первую очередь отказавшуюся работать канализацию), спешили перебраться на теплое казенное местечко. Дошло до того, что эскулапами был составлен список неотложных болезней требующих немедленной госпитализации, и все индивидуумы под этот самый список не попадающие неизбежно заворачивались на входе, иногда вежливо, иногда нет. Но все равно, в конечном итоге все до единой койки оказались заняты тяжелыми пациентами, и больница вовсе перестала кого-либо принимать. Обслуживающий персонал стал потихоньку ворчать на отсутствие зарплаты, которую не выплачивали вот уже два месяца. Но народ здесь был привычный, которому не раз и не два задерживали выплату кровно заработанных, и потому дальше ворчания дело не пошло. Впрочем в конечном итоге больница закрылась, только чуть попозже. -Нет, вы посмотрите, а! - сказал Степан, - может там горит что? Из-за вычурного пятидесятнического дома неторопливо выплывали густые влажные комки белесого дыма. Были они похожи на сахарную вату, которая вдруг каким то образом научилась летать, попутно вырастая до исполинских размеров. Вата даже на первый взгляд выглядела влажной. -Нет, - произнес Дивер медленно, - это туман. Густой туман, у нас на Ладоге такие сплошь и рядом. Видишь, какой плотный, и к земле льнет. -Так ведь... - сказал Влад, - у нас вроде как не Ладога. -Фонарь кто ни будь взял? - вместо ответа спросил Севрюк. -Так не ночь же! - сказал было Саня Белоспицын и нервно потер матерчатую лямку, висящей через плечо сумки. Туман двигался плавно, стелясь над землей, как вышедшая на охоту кошка, и вместе с тем удивительно быстро. -Шоссе в полукилометре, - сказал Севрюк, - заплутать не успеем. У Влада на языке крутился вопрос - безопасно ли входить в этот туман, но... он так и не задал его. Безопасно не было нигде. Во всяком случае, пока они не пересекли городскую черту. В наплывающей ватной мгле видимость сразу упала до пяти метров, а звуки шагов вдруг обрели странную четкость и даже музыкальность - дробь маленьких звонких барабанчиков, отбивающих затейливый сложный ритм. Дом все еще был виден - уходящий в небеса серый утес, без видимых деталей. Идущие бессознательно сдвинулись ближе, шли теперь плотной группой, ствол автомата в руках Дивера ходил из стороны в сторону, ловя одному ему кажущиеся цели. И тут было холодно. Туманная среда была насыщенная влагой, эдакая разреженная раза в четыре вода, отнюдь не теплая - мелкая ледяная взвесь, словно только что из январской полыньи, как только не застывает? Влад застегнул куртку, поднял воротник, рассеянно смотрел, как на вороненом металле "ингрема" конденсируются крошечные блестящие капельки. -Стойте! - сказал Дивер громко, ясно, и вместе с тем как-то безжизненно, так что от тона его у всех присутсвующих прошел мороз по коже. -Что? - спросил Белоспицын стараясь, чтобы в голосе его звучал интерес, но тщетно - там был лишь страх, и желание убежать домой к маме. -Это не наш туман... -Да ты чо?! - вскинулся Степан, тоже изрядно напуганный, - А чей он, общественный?! Да он свой собственный, туман твой! -Туман на Ладоге, но это не то... - все так же негромко продолжил СеврюкДивер, - вы посмотрите вокруг. Он же зеленый! Степан высказал свое мнение насчет Дивер, Ладоги и ее тумана. Но Сергеев понял, что имел в виду экс колдун - туман и вправду обрел зеленоватый оттенок, схожий с тем, который имеет трава в конце весны. Кроме того, эта мутная взвесь пласталась, и каждый ее пласт отличался по цвету от предыдущего, варьируясь от салатного, до светло-болотного. И пахло здесь странно, экзотические резкие ароматы щекотали нос - можно было разобрать валерьянку, календулу, некие травяные настои. -Ну? - спросил Владислав. В немудреном этом междометии имелось сразу несколько вопросов, и главный из них звучал, как "что делать"? -Идем! - решил Дивер, после короткой заминки. Пошли. Мрачный утес дома проплыл справа из них, блеснув на недосягаемой высоте двумя-тремя окнами - видимо там если и не светило солнце, то, во всяком случае, не было этой туманной мглы. Всяческие ориентиры пропали. Впереди, метрах в шести-семи возникал мокрый влажный асфальт, проплывал под ногами, звонко отзываясь в такт шагам, и исчезал позади, скрываясь словно его и не было. Дорожное покрытие выглядело как спина какого-то исполинского морского зверя шероховатое и влажно поблескивающее. Всплыл кит из неведомых темных пучин, вынырнул в этот туманный мир, чтобы глотнуть пахнущего травами воздуха, и сейчас нырнет обратно, в вечно волнующуюся океанскую воду. -Нет... - сказал Саня, - не сейчас... -Что не сейчас? -Не пойду... нет! -Дивер стой! - громко сказал Влад, - остановись! Группа снова замерла. Степан крутил головой, обшаривая взглядом туман. Владислав взял Белоспицына за плечи и развернул к себе, чтобы видеть его лицо. Глаза Александра были пусты, смотрели поверх Владова плеча в туман. -Алекс, - твердо произнес Сергеев, - Что происходит. Лицо Белоспицына страдальчески скривилось, руки беспрестанно мяли ремень сумки: -Они говорят, чтобы я пошел с ними. Но я... я не хочу! -Да кто говорит?! -Тс! Слушайте! Вслушались. Туман слабо бормотал, как это делает утомленное море при почти полном штиле - черта свойственная всем туманам. Звуки здесь гаснут, искажаются до неузнаваемости, сливаются друг с другом, и в конце концом остается лишь однотонный неясный гул, похожий на шумы из поднесенной к уху морской раковины. Дивер оглянулся на Влада, и того неприятно поразило выражение его глаз. Бывший солдат, прошедший войну, а потом дикие условия жизни здесь в городе, был напуган. Больше того, к нему подступала паника, накапливалась как вешние воды за непрочной плотиной здравого смысла. Автомат дрожал, палец дергался на спусковом крючке. Как мало нам надо чтобы потерять над собой контроль. Как мало и как много одновременно, бывает, кремень-человек. Ничего его не берет, сквозь все жизненные невзгоды проходит как танк через чахлый подлесник. Не мотает его буря чувств, он спокоен, выдержан и хладнокровен. Но потом случается что-то. Убогая малость, которая кого другого, пусть даже с характером пугливой полевой мыши, особо и не заденет. Но вот этому человеку-глыбе, непоколебимому колоссу, эта малость вдруг попадет в уязвимое место - в пятку, в ахиллесово сухожилие, в висок. Это место только у него уязвимое. И раз - пошли трещины, и железный характер сыпется ржавой крошкой, а то что остается, это все та же полевая мышь, которая очень хочет жить и потому боится даже собственной тени. Люди называют это фобиями, хотя это и не самое четкое определение. -Саня, кто тебя зовет? - спросил Влад, искоса глянув на Дивера, а ну как начнет палить. -Они... все. Отец, мать. Те из очереди. Мои соседи снизу. Хулиганы, что в всегда ловили меня у школы. Они все там... почему они все там? -Исход... - выдохнул тихо, как нежный вечерний бриз, Приходских. У Владислава сдали нервы. Он порывисто схватил Белоспицына за рукав и силой поволок его вперед сквозь туман. По дороге бросил Диверу: -Не стоим! Идем! Дивер кивнул, казалось с облегчением уступая Сергееву место лидера. Несмотря на холодную погоду на лбу Севрюка выступил крупный пот. -Идем спокойно, ни на что не реагируем, - добавил Влад, - не стреляем по пустякам. И они шли. Туман бормотал им смутные сказания, притчи и легенды. Невидимое море вздыхало и шумело, Белоспицын напряженно прислушивался к слышимым ему одному голосам и иногда что-то бормотал в ответ. Владиславу и самому временами казалось, что он слышит неясные, но вместе с тем такие знакомые голоса, задающие ему бесконечные, требующие ответа вопросы. Самым неприятным было то, что вопросы не имели ответа, как и все им подобные изыскание о смысле жизни. Но не отвечать голосам было глупо. Больше того, это было неправильно. Он кажется даже пару раз что-то ответил им, то что было ему по силам, и даже попытался развить свой ответ дальше, но тут из тумана вынырнул серый остов непонятного здания и это вернуло Сергеева к реальности. Их путешествие закончилось как раз тогда, когда начало приобретать явственный привкус кошмара. Не успели они миновать дом, как туман начал рассеиваться, а вместе с дымом уносилось и назойливое невнятное бормотание. Зеленоватые клубы съеживались, уплывали прочь, назад, откуда появились, в мировое гнездо всех туманов на свете. Зрелище, которое они открывали глазу беглецов было одновременно радующим глаз и вгоняющим в отчаяние. Свежий ветер дул им в лица, нес с собой мокрую водяную взвесь, похожую на брызги штормящего моря, и улетал дальше по улицам, трепля теряющие листья деревья, и залихватски посвистывая в пустых рамах некоторых окон. Эпическое здание с колоннадой, возникшее впереди не было ни греческим Парфеноном, ни сказочным дворцом из страны магов и чудовищ. Не было это даже фронтоном Большого Театра, как стоящий рядом футуристических очертаний дом не являлся выходцем из высоко бюджетного фантастического фильма. Это соответственно были здания суда и милицейский участок родного города Влада Сергеева. И стояли они вовсе не на окраине, напротив скоростного шоссе Москва-Ярославль, а там где им и полагалось - напротив друг друга на разных краях Арены, Центральной площади города. Дома были на месте. Следовательно не на месте были сами беглецы. -Что за... - выдохнул идущий позади Степан, - Это же... -Куда мы шли?! - резко спросил Дивер, обычная уверенность вернулась к нему, несмотря на то, что ситуация напротив с пугающей скоростью сдвигались в сторону станции "безумие". -К шоссе, на северо-запад от площади, - сказал Влад, - другое дело, что в тумане мы могли заплутать и ходить кругами. Но даже тогда... -Что тогда? -Просто не успели бы дойти до Арены. Сколько мы шли? Двадцать минут, тридцать, час? -Это все туман! - мрачно сказал Дивер - Он нас задурил. В нем был какой то наркотик, все ведь чувствовали запах, да? При упоминании тумана, Сергеев резко обернулся, но увидел только уходящую в даль Центральную улицу. Проспект был широк и почти не изгибался, так что напрягши зрения можно было разглядеть горбик Старого моста над Мелочевкой. Загадка на загадке, ведь уходили они вверх по Школьной, с каждым шагом удаляясь от городского центра. Влад представил размеры круга, который они должны были сделать и содрогнулся. Даже при хорошем пешем ходе на это ушло часа три-четыре. Город все-таки был не маленький. -Что происходит! - почти вскрикнул Белоспицын - Это же... не может быть. Сергеева так и подмывало спросить у него насчет голосов. Сам Александр судя по всему начисто о них забыл. Совсем рядом затарахтел двигатель, грянул гудок, и группа поспешно шарахнулась в сторону. С одной из боковых улиц вырулил кортеж из двух, сверкающих темно-синей лакированной краской, импортных автомобилей. Двигатели их работали во всю мочь, глушитель стрелял и испускал едкие сизые облака от некачественной солярки. За тонированными окнами смутно угадывались человеческие силуэты. -Курьеры... - сказал Дивер, - вон как навострились! -Собственно говоря, что, - произнес Сергеев, - нам дали понять, что выбора мы никакого и не имели. Мы хотели либо остаться, либо покинуть город. Так вот, мы остаемся и пробуем тут жить. Дивер гневно шаркнул ногой. Белоспицын тоскливо уставился в нависающее небо. Степан хранил поистине буддисткое спокойствие. -Это же кладбище! - сказал Севрюк глухо, - как можно учиться жить на кладбище? -Спроси у меня. - Произнес Степан Приходских. На этом грандиозное бегство из города четырех сообщников и завершилось. На пути домой зашли в продуктовый магазин - пространственные выверты это конечно хорошо, а вот есть по-прежнему надо. Угрюмые небритые стражи с трофейным оружием, представившиеся наемной охраной магазина обыскали горе путешественников и временно конфисковали все огнестрельные единицы. На вопрос, завозят ли в город продовольствие охранка ответила отрицательно, а один из небритых добавил в утешение: -Ниче, да Исхода хватит. С тем их и пропустили. Обозревая свою все так же уютно-обжитую комнату, Влад неохотно признался сам себе, что ни капельки не верил в благополучный исход побега.

8.

-...я сказал! И плевать между делом я хотел на твоего Плащевика!!! -Что ты сказал? - спросил Босх. Вкрадчиво так спросил. Кобольд съежился и замолк, нервно вцепившись волосатыми лапками в подлокотники своего кресла. Восемь пар глаз уставились на него с холодным осуждением, к которому к тому же примешивалось подозрение, а кое-где и откровенная злость. Он не знал, каким дурным ветром его занесло в эту компанию, где за одним столом собрались два его бывших недруга, от которых он кстати прыгал с пятого этажа, бывший же босс, которого он боялся больше всяких врагов, да полоумный сектант, каким то образом уцелевший в битве титанов на улице Центральной. Да этот Плащевик! Если бы Кобольд не был уверен, что только так можно пережить надвигающуюся гибель, ноги бы его тут не было. -Ты не прав, Кобольд. - Мягко и интеллигентно сказал Босх, это была обычная манера говорить бывшего главаря бывшей преступной группировки. Однако в сочетании с его гориллообразной внешностью, это производило эффект прямо противоположный, а именно устрашающий. Особенно для тех, кто знал, что таким же вот елейно покровительственным тоном он отправил на смерть не один десяток врагов, причем над некоторыми расправился лично, проведя перед этим воспитательную беседу. -Да как он может быть прав, тварь дрожащая! - бросил Пиночет, что сидел как раз напротив Кобольда и все время поглядывал на того ничего хорошего не обещающим взглядом. Босх коротко глянул на Васютко и тот тут же примолк. Плащевик Плащевиком, но кто спасет его, Николая, ежели бывший бандит вдруг разбушуется. Однако попал же тот в список спасенных. Ну чем он спрашивается это заслужил, жестокостью? А если бы Ангелайя остался в живых, тоже был бы здесь, за этим столом. Комната, в которой велась эта столь красноречивая беседа была довольно обширна, и формой - пропорциями очень сильно напоминала обыкновенный гроб, если бы этот утлый предмет увеличили раз так в двадцать пять. Потолок был каменный, неровный и бугристый, в затейливых извилистых трещинах. Сквозь трещины просачивалась влага и капала на пол, так похожий на потолок, словно комната стояла на исполинском зеркале. Дальше воде впитываться было некуда и она застаивалась вонючими лужицами. Стены кто-то в незапамятные времена обшил толстой кровельной доской, а позже задрапировал богатыми тканями, подбив ее трехгранными коваными гвоздями. С тех времен миновало столько лет, что от ткани остались лишь одни романтические воспоминания да цветные разводы на посеревших от воды досках. Тех в постоянной сырости перекрючило и изогнуло самым замысловатым образом, так что гвозди выпятились наружу как у больного водянкой ежа. В прогнившем дереве суетливо извивались белесые червеобразные создания, изредка показывая на свет свою белую тупую морду с двумя черными точками глаз. Пахло здесь не очень, а от застоявшейся воды в воздух неторопливо вздымались тягучие испарения. Голая стоваттная лампочка, висящая на мокром от влаги шнуре успешно проигрывала бой с полумраком. Однако Плащевик, когда пригласил их сюда, сказал, что эта убогое помещение всего лишь прихожая, или, если вам хочется лишнего пафоса - преддверие, перед чем-то большим. -Мне сказали что это коридор, - сказал Босх, входя, - но я то знаю, что это Чистилище. -А дальше ад? - спросил Стрый с дальнего конца стола. -Для кого ад, а для кого и рай, все зависит от того какую сторону ты держишь. И никто не прокомментировал это заявление однофамильца средневекового автора химерических гравюр. А безумный сектант при разговорах о чистилище помалкивал, да улыбался лишь про себя, иногда. Может быть он знал больше других? На него косились даже больше чем на Босха, так, что в конце-концов встреча стала напоминать высокую дипломатическую миссию по обмену шпионами, когда кажется что от неосторожного слова вот-вот вспыхнет воздух между сидящими. Уродливый антикварный стол стоял точно в центре комнаты и мрачно поблескивал своей полированной поверхностью. На нем лежало пять серебристых, отточенных до бритвенной остроты изящных ножей, все остриями к центру стола. Каждый из ножей лежал подле своего владельца и диковато отсвечивал от тусклой лампочки. -Плащевик, он все знает. - Произнес с фанатичной уверенностью Николай. Видели бы вы его. -Да видел я его! - громко сказал Босх - Ну и что. Ханурик какой-то в плаще. Лица не видать. Плащевика Босх встретил сразу после бегства с места гибели своей армии, просто вороной "сааб" неожиданно подрезал его, вынудив резко оттормозится. От антрацитово - черной машины веяло чем-то таким нездешним и угрожающим, тем более что она была как новая и явно работала на бензине, что даже крутой норовом глава битой армии, не высказал никакого недовольства. Напротив, он внутренне содрогаясь, вышел из своего дырявого сразу в десяти местах броневика и на подгибающихся ногах подошел к замершему автомобилю, щуря глаза и пытаясь разглядеть хоть что-то за глухими тонированными стеклами. Тщетно, в полной безфонарной тьме, черной авто казалось порождением самой ночи, из темноты сотканное и состоящее. Только что-то красное помигивало в салоне, да остро пахло продуктам сгорания бензина, доказывая, что черный автомобиль не сон. Фары "сааба" тускло светились, освещая от силы два метра впереди автомобиля. С тихим, но неприятным, как шелест крыльев летучей мыши, шорохом скользнуло вниз стекло передней правой двери. За ним таилась тьма, из которой выскользнули негромкие слова: -Ну что же ты, Леша? -А? - спросил Босх, совершенно растерявшись. -Ты бежал, оставил всех верных тебе людей, умирать. Сбежал, спасая свою драгоценную шкуру. А они ведь погибли, все до единого мертвы. -Я... нет... - Пролепетал испуганно Босх - они... победят! За стеклом свистяще вздохнули, словно невидимый собеседник страдал астмой или экземой легких: -Леша-Леша, ты же прекрасно знаешь, что они не победят, как не победят сектанты. И ты знал это, отправляя своих людей в эту битву. Босх потрясенно отшатнулся, ему одновременно хотелось бежать, и остаться здесь, выслушивая страшные откровения. И это трогательное обращение, заставляющее его, всесильного Босха, вновь почувствовать себя семилетним мальчиком Лешей Каночкиным, который так боялся чужих людей: "Леша, где твой брат?" "Он... он на улице" "Как на улице? Ты что оставил его?!" "Я... не хотел... там подошли большие мальчики... они... напугали меня!!!" "И ты бросил своего пятилетнего брата?! Который меньше и слабее тебя?" "Аааа! Я не хотел, мама, не хотел!!!" "Маленький трус! Ты никогда не станешь храбрым! Потому что маленький трус всегда превращается в большого труса!!!" "Мааамааа, нееет!!" В одном мать оказалась не права, большим трусом он не стал, приобретя вместо трусости запредельную жестокость, то и дело самоутверждаясь за счет других, как это свойственно тем, у кого страх перерастает в агрессию. Эти качества и позволили ему занять место главы городской бандитской группировки, до которого он дошел буквально по головам. Он и сам забыл, сколько народу собственноручно отправил в страну вечной охоты. Да и не нужно это было, к тому же ночными кошмарами Босх не мучился. Одного он, правда, так и не обрел, а именно нести ответственность за вверенных ему людей. И он снова кинул их, не так ли? А теперь этот странный тип из не менее странной шведской машины отчитывает его как в глубоком детстве отчитывала мать. Но, как ни странно, это не вызывало агрессии, нет, скорее хотелось заплакать. Босх чуть так и не сделал, отступив на шаг от машины и закрыв лицо руками. -Ну-ну, - шепнули из "сааба", - не все так плохо. Знаешь, нам нужны люди вроде тебя. Люди без принципов, которые в любом случае уцелеют, и спасут самого себя. Поэтому тебе очень повезло, Леша, тебя выбрали для ответственной миссии. И нормальное ее выполнение позволит тебе остаться в живых после Исхода. -Исхода? - спросил Босх ошеломленно, не укладывалось сказанное у него в голове. Позади в ярких дымных взрывах гибли последние его соратники. -Да, Исхода. Потому что Исход переживут лишь немногие. Избранные. Большая часть их, - за окном что-то шевельнулось, может быть невидимый собеседник указала в сторону красочной канонады. - Не пережила бы. Босх молчал, позади небо окрасилось в дымно оранжевый цвет, свойственный закатам накануне больших потрясений. -Даже так, Леша. Так как, ты согласен выполнить условие. Это ведь даже не условие, так - условность... Тем более, что подобную работу ты только и выполнял последние десять лет. -Постой-постой, - в голове Алексея Каночкина все смешалось: какой то Исход, пламя и смерть брошенных на гибель людей, ненавистный, хоть и мертвый Ангелайя, эта страшная машина с багровым огнем внутри (почему-то представилось что внутренности у нее оббиты красным бархатом, по цвету так похожим на кровь). Босх встряхнул головой, тяжело глянул на черное глянцевое стекло, похожее на нефтяную пленку над речной водой. -Условие, гришь?! - спросил Босх, злобно - А ты кто такой, чтобы ставить мне условия?! Засел в тачке, как в танке! Выйди, покажи морду свою! -Ты напрасно хорохоришься, - ответили ему усталым тоном опытного воспитателя капризному пятилетнему ребенку, - Проблема ведь очень проста и выбор твой не велик. Соглашаешься - живешь, нет - до встречи по ту сторону. Но если ты настаиваешь, я покажусь. Блестящий, отражающий алое зарево, борт машины рассекла длинная ровная трещина - открылась передняя дверь, и стала распахиваться дальше с режущим уши ржавым скрипом, абсолютно не приличествующим дорогостоящей с виду машине. Босх попятился еще дальше, неотрывно глядя в темное нутро открывающегося проема. На лбу бывшего главаря выступил пот, крупные капли текли по лицу, и казалось, что Каночкин плачем. Он не понимал, не мог понять, почему так боится этих ночных пришельцев, но страх был, темные суеверный страх, родом прямиком из детства, когда вполне верится, что в темной комнате тебя ждет монстр, а под лестницей бледной костистое создание только и ждет, чтобы ухватить тебя за ногу. Потом из тьмы вышел человек. Алексей Каночкин так и не заметил, как он поднялся с сидения машины. Вот только что была распахнутая дверь за которой царит темнота, а вот перед ним кто-то стоит. Тип этот сделал еще шаг и до половины оказался освещен фарами своей машины, так что стало видно, что одет он в поношенный плащ, тоскливого бежевого цвета, с ясно видимой заплатой. Плащ к тому же был заляпан сероватой подсохшей грязью, что образовывала на ткани уродливые, похожие на грибок разводы. Голова так и осталась в непроглядной тьме, что наверное, даже зоркие кошачьи глаза не смогли бы разглядеть черты его лица. -Ну? - спросил обладатель плаща, - легче стало? -Кто ты? -Они зовут меня Плащевик, хотя и не все. Можешь звать так же. -Из-за плаща? В темноте усмехнулись: -Может быть. Важно совсем не это, тут вопрос идет скорее о жизни и смерти. Твоей, Леша жизни и смерти, чтобы ты не обольщался. Это место скоро кардинально измениться и не таким как ты его спасать. Да и не нужно это, скорее вредно. -Кто это "они"? -Твои соратники, Босх, - Плащевик впервые назвал Алексея приобретенной со временем кличкой, - Ты ведь привык руководить? Я дам тебе эту возможность, если ты, конечно согласишься. Это и решило все колебания осторожного Босха. Привыкший к неограниченной власти, сродни пожалуй той, что обладали в свое время монархи, он с трудом представлял, что будет делать дальше. А тут, пожалуйте, сразу новые, взамен сгибших, поданные. -Я согласен, - сказал Алексей Каночкин, - Согласен с тобой. Стоящий подле машины снова усмехнулся, красное зарево потихоньку сходило на нет, пропорционально утихающему буйству пламени подле Арены. Полностью оно так и не исчезло - десяток квартир полыхали всю ночь, и даже на бледном дневной небе пытались отметиться розовые сполохи. А потом Босх услышал адрес и день, в который стоило этот адрес навестить. То, что место сие находится на территории медленно ветшающего завода его совсем не удивило. Потустороннему - потустороннее, так ведь. Да он не удивился бы, назвать Плащевик встречу на городском кладбище, или в жутком провале на территории дачного хозяйства. В руки ему вручили толстый, хрустящий лист качественной бумаги, после чего чрево "сааба" раскрылось, и впустило в себя человека в плаще. Босх все стоял, сжимая листок в руках. Тихо работающий двигатель иномарки, вдруг взревел на истерических повышенных тонах, фары вспыхнули во всю мощь, высветив улицу вплоть до ее пересечения с Большой Зеленовской С визгом шин и в облаке стремительно испаряющейся влаги "сааб" пролетел мимо Алексея и рванул вниз по улице. Из хромированной выхлопной трубы стелился удушливый высокооктановый выхлоп, который жутко наложился на запах пороха и горелого доносящийся с площади. Босх закашлялся, замахал руками, и прибывал в ошеломленно - подавленном состоянии вплоть до нынешнего визита, когда они начал хорохорится, высказываясь перед новоявленными слугами. -И плащ у него в дерьмище каком-то! - высказал он очередное мнение, покоробившее Николая - Пиночета до глубины души. Но он теперь ничего и не сказал, понимая, что Босх, не Кобольд, с этим спорить бесполезно. Стрый поигрывал табельным ножичком. Вещица казалась ему угрожающей и потенциально опасной, как неразорвавшийся фугас, так что носить с собой его не хотелось, но... Плащевик не поймет, чем-то дороги ему эти ножи. Зато высказался сектант: -А я вообще не пойму, о каком Плащевике вы треплетесь, - сказал Рамена с ленцой, после резни в укрывище Ангелайи он сильно себя зауважал, - Он что, слуга Ворона? -Какого еще ворона? - спросил Николай - Почему Плащевик должен быть слугой какой то птицы. -Не просто птицы, а Птицы Тьмы, - назидательно сказал Пономаренко - Ворон он всегда с нами. Да вон же он, смотрит на нас! - и уверенно ткнул пальцем в верхний правый угол комнаты, откуда на него пялились красные глаза Священной Птицы. -Где? - нервно обернулся Кобольд, и вперившись в указанный угол с облегчение заметил, - Да нет там ничего, пустой, даже паутины нет... - и добавил еле слышно, - чертовы сектанты... Босх снова кинул на него мрачный взгляд, он то хорошо помнил, где погиб его собственный ходок. -Ну там действительно ничего нет, - произнес Николай - а ты не бредишь, случаем, а, брат сектант? -То что вы не видите Ворона, - надменно сказал брат Рамена, - лишний раз доказывает, что вы не достойны его увидеть. Может быть вы и Избранные, но явно Избранные младшего ранга, - помолчав он добавил, - вполне возможно, что вам не увидеть Гнездовья. -Да иди ты со своим Гнездовьем! - начал на повышенных тонах Кобольд, психопат! -Молчать!! - рявкнул Босх, - Кобольд, еще раз пасть свою откроешь, не посмотрю, что Избранный, заткну!! Бывший драгдиллер сверкнул глазами и заткнул пасть. Сам он попал сюда очень прозаическим образом и никакого Плащевика в глаза не видел. -А почему он про какого-то ворона речь ведет, а? - сказал он тихо, - никто никакого ворона в глаза не видел. Я и Плащевика то не видел. Может и нет его. -Но "сааб" то ты видел? - спросил Николай. -Видел... - признал Кобольд, - черный, как уголь, и ездит словно у него табун под капотом. С ним не церемонились, с Кобольдом то. Он даже еще не успел залечить боевые раны, полученные в прыжке с пятого этажа собственного дома (одна рука оказалась сломана, плюс гнусное растяжение связок на левой ноге), как напасти продолжились. Два дня спустя, когда он шел с бидоном воды в одну из пустых квартир, которую использовал теперь как дом, его сбил все тот же "сааб", не убил и даже не покалечил. Речь из нутра машины была краткой и жесткой и напоминала ультиматум. Ты, Кобольд, избран, а если не хочешь быть Избранным, то жизненный путь твой закончится здесь, на сыром асфальте. С малых лет обладающий недюжинной волей к жизни и повышенным чувством самосохранения Кобольд тут же согласился, и получил адрес первой явки, куда и пришел. И вот теперь, сидя в этом каменном склепе, он до сих пор не был полностью уверен, что все происходящее не есть гнусный спектакль, разыгранный для собственного удовольствия всесильным Босхом, который отличался очень своеобразным чувством юмора. Это ли не садизм: поместить беднягу в компанию двух его злейших врагов, чокнутого сектанта и страдающего садизмом бандитского лидера. -Ладно, - сказал упомянутый лидер, - Замолкли. Теперь о деле. Все в сборе. -Да кто еще то? - спросил Пиночет, - я, Стрый, Рамена, Кобольд-паршивец все. -Ну был еще один, или даже два... - вставил Стрый - Плащевик говорил... -Это тот, который полуволк? - произнес Рамена-нулла, - Ворон говорил... его звали... Мартиков, да? -Плащевик сказал что он наш и придет, но он не пришел... -Полуволки... отродья. Жаль, Стрый, мы своего не замочили. -Плевать что полуволк. Кто сказал, что полуволк не может быть Избран? -Чтоб его Исход взял, блохастого! Значит переметнулся. -Переметнулся... куда? -У меня список, - молвил Босх, - И он вплотную нас касается, потому что нам все дали понять, что не выполнив задания, мы не переживем Исход. И... не попадем туда, - он кивнул в сторону закрытой двери, которая в отличие от выхода, судя по всему вела куда то в вечность. -Ну я бы не стал зарекаться! - сказал Рамена, - я знаю тут есть такие, кто не раз и не два провалил данным им задания. Так ведь? Читай дальше. Босх смерил сектанта тяжелым, доброжелательным как каток взглядом, но тот был надежно упакован в заботу своего Ворона, а вернее просто находился под внушением и свято верил в потустороннюю защиту. -Задача простая. Тут есть список людей, которые мешают Плащевику, а значит нам. Их надо убить. Он выдержал паузу, и увидел, как Избранные скучающе кивнули. Стрый изучал потолок, Кобольд - стол, брат Рамена - угол, в котором ему виделся Ворон. -Тут фамилии, - добавил Босх менее уверенно, его новые подопечные, отреагировали на известие со спокойствием киллеров со стажем. Что ж, в принципе, так даже лучше, решил новоявленный глава Избранных, меньше проблем, меньше колебаний. И зачитал фамилии, благо их было немного. -Стоп! - заорал Пиночет, - Это же нам уже предлагалось! Стрый, журналиста же мы уже пытались мочить! Стрый кинул нож, который загрохотал по столу, отчего все вздрогнули: -И малолетка с ними, что ж он, выжил, получается? -Бить надо было точнее, - ответил ему Николай, злобно. -Журналист? - спросил Рамена, оторвавшись от созерцания угла, - Тот, что на Школьной живет? -Да он, вообще, тут один похоже! -Смотрите-ка, Мельников! Тот самый, гад бомжующий. Он меня убить пытался, живучий как кот дворовый! А этот, сопляк, я ж его тоже прирезать хотел, только он вывернулся! -Что и ты тоже? - спросил Николай. Избранные уставились друг на друга. Тишину нарушил Босх, сказавший елейным тоном: -Ба, знакомые все лица... Это ж, тут и Севрюк есть, колдунишко! -Что же, получается, - сказал Николай Васютко - мы все за одними и теми же гонялись, что ли? -И не одного не убили, заметьте, - произнес Рамена, - даже пацан пятилетний, и тот ускользнул. А спас его кто? Журналист. Босх грохнул ладонями по столу, дабы восстановить пошатнувшуюся тишину. Скуку с сидящих как ветром сдуло, и на смену ему пришла нездоровая оживленность. -Так вот что я думаю, - негромко сказал Каночкин, оглядывая своих солдат, - Вас тут собрали для того, чтобы вы, проштрафившиеся, вместе могли справится с теми, с кем не справились по одиночке. Умно, умно поступил Плащевик. Я не знаю чем эти, - он похлопал по списку для наглядности, - ему подгадили, да только убить их, видно, не так просто. -Чистые демоны! - сказал Рамена громко, - У одного нож был заговорен, чуть меня раньше времени в Исход не спровадил. -Ладно, - произнес Босх, - жить хотят все, потому откладывать не будем. Оружие я вам дам, бронники тоже. Проблем не возникнет. Четверо Избранных протянули руки к столу и каждый взял свой нож, замерев на секунду, любуясь блестящим, испещренным рунами лезвием. С этими ножами, они как будто утратили индивидуальную внешность и действительно казались солдатами, одинаковыми рядовыми исполнителями чужой, сокрушительно мощной воли. -Я знал, - тихо и плаксиво проскулили Кобольд, держа свой нож так, словно он был ядовитой змеей, обращаться с которой полагается крайне осторожно, - Эта секта, новая секта... -И хорошо, если только у нас, - молвил брат Рамена-нулла.

9.

-Это я, - сказал Мартиков - Да собственно вы меня знаете. Трое человек изумленно - испуганно уставились на него. Один из них, плотный здоровяк, потянулся к автомату, обыденно висящему на спинке стула. -Незачем! - поспешно сказал Мартиков - больше не будет никаких сцен с кровавой резней. Во всяком случае, пока. -Это же он! - крикнул журналист, - Тот оборотень. -Тот, не тот, - бросил плотный, похожий на отставного военного, - чего ж он сюда приперся? Третий - субтильный бледный юнец медленно пятился вглубь комнаты. Увидев это, журналист недовольно процедил: -А говорил, "ну оборотень, ну и что"... Парень только качнул головой неопределенно. -Послушайте, - произнес Мартиков по возможности вежливо, прекрасно вместе с тем сознавая, что с его новым голосом вежливо говорить невозможно, он скорее лаял, низко, грубо, - Вам лучше сразу оставить ваши страхи, я понимаю, что мой нынешний вид не внушает доверия но... я был когда-то совсем другим. -Что он там лепечет? - резко спросил бывший солдат, - ну и паскудная тварь... Журналист смотрел на Мартикова со смесью брезгливости и нервозности, но в руках себя держал. Полуволк вздохнул, утробно, переступил массивными лапами, безжалостно пятная грязью линолеум пола Владовой квартиры. -Может не будем так, на пороге? -Как у него получается говорить, с такой челюстью? - спросил юнец из дальнего конца комнаты. -Постоишь, - бросил Владислав, - не каждый день, знаешь ли, принимаешь в гости оборотня, тем более всего в такой грязище. Мартиков снова испустил вздох. Испачкан он и вправду был отменно, начиная с дурнопахнущей осенней грязи на холке, от которой густая шерсть свисала сосульками, до правой ноги, всей в густом липком масле, похожем на отработанный солидол, запах которого стремительно разносился по крохотной однокомнатке. Что поделать, в городе стало слишком мало мест в которых можно было как следует вымыться, да и надо признать, что новая натура Павла Константиновича Мартикова не слишком то тяготела к воде. Осенняя вязкая грязь, тяжелыми пластами липла к лапам, сажа, горелое автомобильное масло, оставшееся после многочисленных локальных автокатастроф, словно семейка крохотных блох стремилась зацепиться за все, что движется. Бытовой мусор сошел на нет, и на смену ему пришел вестник разрухи - техногенные, изуродованные до полной неузнаваемости, отбросы. И вот уже в самым неожиданных местах можно было встретить детскую куклу с отломанной ручкой, или серебряное зеркальце в изящной оправе и со слепым, лишенным стекла оком - остатки былых спешных переездов. Куда? Мартиков не знал, хотя и догадывался. Ночью он снова стал охотиться - естественно, он был почти уверен, что это былые работодатели вновь наложили свое проклятие. Мартиков не помнил, чтобы волк возвращался, но теперь знал, он уже внутри, и скоро, слишком скоро снова возьмет в свои корявые лапы вожжи управления исстрадавшимся сознанием Павла Константиновича. Ночные охоты - зловещий симптом. Но отвлекало то, что происходили они теперь в некоем странном, и вместе с тем узнаваемом месте. Где-то он видел эти крутые холмы, поросшие синеватой жесткой растительностью, эти круглосуточные туманы и дурманящий запах трав. Безлунными ночами, когда мозги более или менее связно соображали, он мучительно пытался вспомнить когда же бывал в этих краях. Не мог, память отказывалась выдавать более или менее ясную картину. Может быть в одно из его редких посещений Кавказа лет пятнадцать назад? Может быть, хотя он больше склонялся к мысли, что нет. Сны эти, хотя он по-прежнему догонял и умертвлял мелкую суетливую добычу, успокоения не проносили. Как раз напротив, доводили до неистовства. И не подозревал он, что совсем неподалеку так же мучился еще один человек, еще один вечных беглец от своей половины, своего собственного монстра. Мучится, напрягая пустую память, а некий расплывчатый образ пляшет на границе сознания, вертится и дразнится, раздражает и никогда не подходит ближе. Выход был всего один. На поклон к Плащевику Мартиков идти не мог, и потому оставалось лишь отыскать ту группу, в состав которой входил и чудом оставшийся в живых журналист. Что ж, он ожидал такую реакцию с их стороны, и как они себя поведут. Когда узнают, что со временем он начнет утрачивать человеческие черты. Сделав три шага вперед, Павел Константинович оказался в тесном коридоре квартиры. -Я же видел вас тогда той ночью, - горячо сказал он Владу, вы что-то знаете, вы все что-то знаете! -О чем? -Да обо всем! - рявкнул он, и Белоспицын у окна вздрогнул, - О том чем пахнет воздух, и что за сны мне сняться, и куда все подевались, о типе в черном "саабе", наконец! -Стоп! - сказал Влад, - опять "сааб". Тут ты не ошибся... и вообще, наверное, не ошибся, заходи, и устраивайся там, на табурете. Извини, что не предложил тебе диван, но больно ты грязен. -Простите, в городе туго с водой. -Ничего, - утешил Дивер, - У нас все равно забита канализация, так что наше обоняние урона не понесет. -Не увидь я тебя тогда, при расстреле собак, ни за что бы не поверил, что такое как ты может быть на этом свете. -Эххе... - усмехнулся Мартиков, - на этом свете теперь может быть все, что угодно. В том числе и тот свет, извини за каламбур. Позади, на лестничной клетке затопали шаги, потом входная дверь распахнулась и явила Степана Приходских, который, увидев оборотня, замер на пороге: -Эка... - сказал он и замолк. Дивер махнул рукой, заходи, мол. Степан зашел и сел на диван, косясь на Мартикова. -Все интереснее и интереснее. -Меня зовут Мартиков Павел Константинович. - Представительно произнес волосатый уродливый получеловек, от которого разило тяжелой смесью псины, бензина, и подгнившего мяса. - В общем то во всем происшедшем виноват я сам, и моя основная вина в том, что я не сообразил убраться из этого паршивого городка. А теперь вот поздно, я попался, увяз по уши, и ей богу, это заставило меня пересмотреть жизненные идеалы. Не каждому это дается. -Мы тут все как следует увязли, ты давай рассказывай, каким образом таким стал, - сказал Дивер. И под тихий шелест начавшегося дождя за окном Павел Константинович Мартиков поведал немудреную свою историю, перемежая ее лающими восклицаниями, от которых слушатели вздрагивали. Про "Паритет" они помнили, пожар был крупный, и еще было слишком много народу, чтобы такое событие не прошло незамеченным. При упоминании двоих налетчиков в подворотне, еще в самом начале (а кажется больше года назад), Влад с Белоспициным переглянулись. Черный же "сааб" вызвал бурную дискуссию, причем основные вопросы сыпались опять же на Александра, как на единственного, вступавшего в контакт с этим адским авто. -Мир тесен, да? - сказал Владислав. При упоминании ночных бдений на крышах, Белоспицын оживился и припомнил несколько случаев звериного воя, слышанного им лунными полуночами. Убийство Медведя вызвало шок пополам с омерзением, после чего слушатели Мартикова вновь стали относиться к нему с подозрением. -Так ведь это тебя Голубев видел! - произнес Сергеев, - ты ж его пугнул до смерти. -Я не помню, - сказал Мартиков, - и вполне возможно, что уже не вспомню. Дайте мне дорассказать. И он поведал про волю владельцев черного "сааба", после чего в комнате повисла тишина. Ранние сумерки быстро наплывали на город, укутывали в мокрое свинцово-серое покрывало. -Все же я, да? - спросил Сергеев - тебе ясно дали понять, что убить надо меня. -Не сомневайся, - произнес Белоспицын, - мне они тоже указали без обиняков. Как заказное убийство. -И что ты? - спросил Дивер, обращаясь к Мартикову. Павел Константинович качнул лобастой массивной головой в сторону Сергеева: -Ну он же жив. -Значит... ты нарушил данное им обязательство и теперь волк вернется, так? -Да, - через силу сказал Мартиков - по чести сказать, он уже близко. И ты пришел к нам, - продолжил Дивер, - зная, что вот-вот потеряешь остатки соображения, и начнешь кидаться на все что движется. Так ведь? Мартиков сник, на его уродливой морде проступила тоска, эдакая молчаливая мольба о помощи. Он скривился и заплакал бы, если бы мог, увы, у волков нет слезных желез. -Я думал... - сказал он, - думал вы сможете помочь... -Но как, Мартиков? - воскликнул Дивер, - Ты хоть понимаешь, кто мы? Мы совсем не понимаем, что творится вокруг. Мы не контролируем ситуацию, а плывем по течению. И не наша вина, в том, что вместо того, чтобы увлеченными быстрым потоком, ухнуть в бездну, зацепились за выступающий из воды камень и потому сохранили себя! Может быть поэтому нас и хотят убить те отморозки из "сааба"! -Ты знаешь! Я видел! - отрывисто сказал Павел Константинович Владу, отказываясь верить услышанному, - тогда, в расстрельную ночь, я видел. -Тогда я понимал еще меньше, чем сейчас, - произнес Владислав тихо. -Вы не понимаете! - крикнул Мартиков, - вот я сейчас сижу перед вами! Да я страшный, да я урод, хотя было время, когда на меня засматривались женщины! Но я человек! Я думаю, анализирую, чувствую! -Тише, тише, мы, конечно понимаем, но... - начал Дивер. -Вы не понимаете!!! - рявкнул Мартиков, поднимаясь во весь свой немалый рост, собеседники его тоже поднялись, Дивер протянул руку к оружию, - ВЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕТЕ! Вы не знаете, что значит терять себя. Вот я пока с вами, но скоро, слышите, скоро тут, - он прикоснулся к своей голове - тут никого не останется. Не будет Мартикова, ни будет никого, будет тупой лесной зверь, который только и знает, как задирать добычу, как пить из нее кровь. Это хищник... это... - он оглядел людей, который сдвинулись друг к другу у самого окна и смотрели с откровенным страхом, - впрочем, вам все равно... вас не унес поток. Они ведь боялись его. Боялись и не верили, что у такой жуткой твари может быть душа и сознание человека. Он напугал их, стоило повысить голос. Да что там, эта крохотная группа людей и вправду была подневольной событиями. Как справедливо выразился бывший вояка, они зацепились за камень, на пути к смерти, просто рыбы, чудом минувшие хитроумной сети. -"Ошибка, снова ошибка!" - подумал про себя Мартиков. Шанс еще был, можно было попытаться прыгнуть сейчас вперед, в надежде, что они не успеют схватить оружие, и если ему повезет, крыли и когти помогут расправиться с этими хилыми выжившими. А потом пойти, найти черную иномарку, рассказать... Нет! Напасть сейчас, это значит снова предать самого себя. Больше он этого не допустит. Будет держаться до последнего, пусть зверь много сильнее его самого. А эти люди и так приговорены к смерти, а в действенности методов Плащевика и компании Мартиков не сомневался. Павел Константинович повернулся и пошел прочь. Выход должен быть, как говорит популярное присловье: из каждой ситуации есть по крайней мере два выхода... Но ведь он есть, так ведь. И лежит он на поверхности. Мыло, пеньковая веревка, или прыжок с пятнадцатиэтажки в центре, если пенька не сможет передавить мощные шейные мышцы. Есть еще Мелочевка с ее омутами и коварными течение подле моста. И никакого зверя, никакого Мартикова. Все. Смерть, Исход, называйте как хотите. Он прожил больше сорока лет, многое повидал, многое пережил, и жаль лишь только, что большую часть жизни провел в погоне за миражом. Достаток, власть миражи, цветное порождение быта, красивые конфеты с отравленной начинкой. Суррогат для тех, кто не хочет видеть настоящих чудес! Не жаль, ничего не жаль. -Постой! - окликнул его Сергеев. Мартиков обернулся, стоя в дверях. Они больше не стояли в дальнем углу, как испуганные грозой овцы. Напротив подошли ближе и смотрели на него, никто не тянулся к оружию. -Мы действительно не знаем как снять с тебя проклятье, - продолжил Владислав Сергеев - Но, черт побери, ты же сам сказал, что в этом городе возможно все! А мы... мы не можем сейчас терять нужных нам людей. И никто ему не возразил, принимая мохнатое, желтоглазое чудовище в их группу. Мартиков обернулся, ощущая как деформированная его звериная пасть силиться широко улыбнуться, обнажая блестящие пятисантиметровые клыки. Но никто из стоящих перед Павлом Константиновичем при виде этого больше не вздрогнул. Даже Белоспицын.

10.

Сны Никиты обладали некоторой прихотливостью. Например, в них он никогда не ходил по туманному миру на своих двоих, да и вообще не был человеком. Кем же он был? Он и сам не знал, крошечные пушистые зверьки были его вотчиной, но даже увидь он себя со стороны (а однажды так и случилось, когда он глянул в покрытую глянцевой антрацитовой пленкой гладь лесного пруда и увидел там шуструю бурую лисичку), все равно не смог бы определить. В конце концов он был всего лишь пятилетним мальчиком, пусть и достаточно развитым для своих лет. Да и зверьки были не типичны, лишь напоминая тех, что водятся здесь в этом реальном, точнее бывшим реальным миром. Вот и в этот раз спящий Никита вселился в пугливое маленькое сознание, покрытое нежнейшей, с неуловимым розовым оттенком шерстью. Маленький розовый нос, что смешно морщился, когда втягивал воздух, глаза бусины - зрачок во весь глаз, бархатная тьма. Кролик - решил Никита, и был не прав. Зверюшка лишь походила на кролика, да и то лишь, на игрушечного, что лишен зубов и когтей, а в задних лапках нет и намека на мощные мышцы. Идеал мягкой игрушки, это создание и вправду было не агрессивным, год за годом своей короткой жизни пережевывающее синеватую травку. Такой горький привкус, он ему нравился, ведь это была пища определенная природой. Вот так, Никита Трифонов вертелся в своей короткой детской кроватке, керосиновый ночник разгонял тьму в пустеющем городе, а, тот кого он призван охранять видел себя крошечным розоватым кроликом, и улыбался во сне. Детские сны - апофеоз беспечности. Крошечное розоватое создание начало этот день так же как и предыдущий, как и день до этого. Вечное прыганье, горький вкус травы, запах тумана. Сегодня он вышел на луг, перед сильно разросшимся поселением и некоторое время наблюдал за суетящимися людьми. Люди что-то возводили, чуть дальше на самой вершине холма, что вздымался почти под самый свод и вершина его частично была скрыта туманом. Там, наверху уже вырисовывались контуры массивного строения, назначение которого оставалось для Никиты загадкой. Люди торопились, они таскали камни наверх, а назад возвращались не вполне здоровыми (по выражением Трифонова), одежда их была изодранна, а на спинах проступали рубцы. Кто и за что бил поселенцев было неясно. Кролик смотрел за людской суетой, нервно принюхивался к незнакомому и пугающему запаху дыма, доносящегося от жилья, а потом кинулся обратно в лес, завидев как из тумана спускается коршун. Птица была слепа, у нее вообще не было глаз, и в закрытых дымкой небесах она ориентировалась какими то другими органами чувств. Но добычу чуяла отменно. В лесу было спокойно. Здесь было укрытие, и широкие крылья коршуна не позволят ему проникнуть сквозь туго переплетающиеся кроны деревьев. Здесь были свои опасности, которые делились в сознании зверька на две категории: знакомые и пришлые. Последние были хуже всего. Знакомые по крайней мере можно было избежать. Ветер донес резкий запах - чужого азарта, чужой разумной жизни, запах дыма. Но это не те, из деревни, поселенцы боятся леса. Там по их разумению водятся дикие, страшные звери. Кролик знал, что такие есть, но самого его никогда не трогали - слишком уж мелок. Но не раз и не два вырывали его из мутной ночной дремоты тяжелые шаги чего-то массивного, от которого сотрясалась земля. Земля эта была дикой и хороша в своей первозданной свежести. Вот если бы не те, кто скрывается на вершине холма. Они были чуждыми, но при этом вели себя как хозяева. Кролик замер у корней исполинского, в два обхвата, дерева со скрученным, изуродованным наплывами стволом. Ветвями этот древесный монстр достигал тумана, и потому листва на его вершине имела совсем другой цвет нежели в глубине. Дерево глухо и жутко лопотало, но зверька пугал вовсе не этот звук, от чего он прижимался к земле и мелко подрагивал. Отдаленный лай. Вернее нечто похожее на лай, пополам с воплями собакоголовых обезьян - резкий и неприятный звук, несущий угрозу. Собаки, если их можно было назвать собаками - это всего лишь слуги, тех кто вышел сегодня на охоту. Охота! Опять охота. В маленьком примитивном мозгу кролика не было соответствующих понятий, и этот лай он слышал впервые, но для Никиты Трифонова он был знаком. Не раз и не два он переживал охоту, которая как изощренное наказание посещала каждый из его снов. И всякий раз охотились именно за ним. Во сне, Никита заворочался и застонал. В комнате царил запах затхлости и неработающей канализации. Мать была на кухне, как всегда в состоянии прострации, и не подумала даже придти на стон сына. Никита понял, что спасти его могут лишь быстрые ноги. Иногда это удавалось, и тогда сон заканчивался хорошо. Ни разу провидение не позволяло возникнуть здесь в образе могучего хищника, который будет не прятаться, а напротив, нападать. Ни разу, хотя иногда так хотелось. Как вот в этом случае. Лай в районе деревни. Можно представить, что сейчас там твориться. Поселяне до смерти боятся своих хозяев и когда охота приходит в деревню, все до единого прячутся в своих хибары. Это сильные и смелые люди, однако они никогда не поднимут голос против охотников, потому что были случаи, когда дичью становились не только лесные звери. Охотники любят кровавые забавы, они любят охотиться на думающую дичь. И здесь, и в городе, не так ли? Может быть поэтому они безошибочно выделяют в массе лесных созданий именно то, в котором прячется бодрствующее сознание спящего Никиты. Так страшно здесь в лесу, хочется зарыться в землю, укрыться от охотничьих псов. Да бесполезно - все равно мощными когтями выроют из-под земли, а глубже не вкопаешься - пойдет однородный базальтовый слой. Скала. Именно по этому крупные лесные животные и не роют нор. Однако все ближе, кролик стал ощущать запах охотничьих псов - тяжкая звериная вонь, и которая мешается с запахом редкоземельного металла, такого чужеродного, что все до единой твари в лесу содрогаются от подкатившего страха. Кролик бросился прочь. Вот он только что сидел в каменной неподвижности, только нос смешно морщился ловя опасные ароматы, а вот уже никого нет, только тень мелькнула - зверек очень быстр. Шум в ушах, он легко несется сквозь низкие лесные травы. Проползает под корягами в такие крохотные проемы, что зверю крупнее никогда не пробраться, пересекает звонкие быстро текучие ручейки. Один раз он резко замирает и вжимается в прелые желтоватые листья, что укрывают землю под раскидистым деревом. Мимо, совсем рядом, быстро проходит крупный зверь. Чудно скроенное копыто с легким сотрясением почвы раскидывает листья в полуметре от Никиты. Он не боится - это исполинская туша всего лишь лось, тупое копытное, питающееся травой. Лось тоже испуган - несмотря на размеры он тоже дичь. Но где же охота? Лай стих, не слышно пение охотничьего рога. Неужели оторвался? Никита шумно вздохнул, завозил ногами по скомканной простыне. Маленький розовый кролик, ожившая плюшевая игрушка, переступил с лапки на лапку. Лось ушел, и зверек неторопливо стал спускаться в неглубокий овражек, по дну которого бежал родник с ледяной водой. Настоящий подземный ключ, он нес в себе столько железа, что галька на дне густо покрылась слоем ржавчины, из-за чего казалось, что дно ручья вымощено чистым золотом. Здесь был водопой и оба бережка у ручья были вытоптаны лесными жителями до полного отсутствия растительности. Четко видные звериные тропы спускались по склонам оврага тут и там, прихотливо изгибаясь. Воду любили все. Важные лесные птицы бродили здесь по своеобразной набережной, склевывали мелкую ползучую живность, а в неглубокой запруде с теплой водой, что находилась ниже по течению резвились мальки и головастики. Кролик тоже хотел пить, сейчас после пережитого страха и гонки по лесу. В два прыжка он покрыл половину расстояния до ручья и в этот момент трое цветастых, причудливо раскрашенных в черно-бело-синей полосы, птиц, с визгливой руганью на своем птичьем языке шарахнулись прочь, а секундой позже взвились в воздух. Из зарослей растений с широкими резными листьями, очень похожих на папоротник, хотя не были папоротниками, появилась голова зверя. Была она лобаста и уродлива, мощные челюсти бугрились в самых неожиданных местах, словно для создания их применялись методы неряшливой газовой сварки. Темные губы отвисли, и тут и там мелькали криво растущие клыки, с которых на лесную почву капала мутная вязкая слюна. Помесь овчарки с бульдозером - сказал бы острый на язык Белоспицын. Шерсть у твари росла пучками, и была между тем густая и длинная, и даже на вид жесткая. Под мощными нависающими надбровными дугами газ было не видать, но когда создание сделало шаг вперед и поймало зрачками свет, они тут же вспыхнули красным, придав зверю окончательно демонический вид. Уши стояли торчком. На массивной шее был туго затянут тонкой ковки металлический ошейник по всей длине которого шли холодно поблескивающие шипы, в основании которых причудливо извивались непонятны руны. Пес приподнял голову и с шумом втянул в себя воздух. Красные глаза диковато блестели. Кролик был совсем рядом, слишком испуганный, чтобы бежать. Тварь полностью вышла на свет, отталкивающе совершенная в своем уродстве. Мощное тело было создано для долго бега, вывороченные ноздри безостановочно ловили воздух. Пес замер у ручейка и принялся шумно лакать. Неподалеку взвыл рог, визгливо, как умирающее маленькое животное. Охотничий пес вскинул морду, а потом развернувшись пошел прямо на кролика. Он не видел его и не чувствовал, просто посчитал, что этим путем проще всего покинуть овраг. Слепая судьба в очередной раз сыграла против Никиты. Хотя... все чаще ему начинало казаться, что за этим, прокручивающимся каждую ночь действом кто-то есть. Какой то опытный режиссер, всю жизнь занимавшийся тем, что ставил драмы. Кролику ничего больше не оставалось. Как вскочить с места и ринуться вверх по склону во всю мощь своих маленьких лапок. Охотничий рог взвыл прямо над ухом, и когда зверей выскочил из овражка его уже ждало трое псов - оскаленные мощные звери, красные глаза горят азартом хищников! И какая то темная фигура в отдалении, уж не охотник ли? Трифонов не размышлял, отчаянный страх вытеснил все до единой мысли. Он увернулся от псов, что кинулись на него синхронным движением, словно были пародией на сиамских близнецов, и рванулся в густые заросли. Все тело зверька содрогалось от отчаянных усилий, крохотное сердце билось все быстрее. Так, что отдельные удары сливались в истеричную дробь. Псы мчались позади, азартно выли, слюна срывалась с оскаленных клыков цвета серы. Справа и слева затрубили рога, послышался собачий лай - охота почуяла дичь и все новые и новые ее участники присоединялись к разворачивающемуся действу. Спящий Никита дергал ногами, лежа в кровати, судорожно хватал ртом воздух, глаза бешено метались под веками. Слишком коротки лапы, слишком малы усилия. Он выкладывался как мог. Листья жесткой травы больно хлестали его, когда он прорывался сквозь заросли, а преследователи и не думали отставать. Он чувствовал их позади. Чувствовал горячее, отдающее гнилью дыхание. На крошечной, покрытой мякенькой, вроде клевера травкой, кролику пришлось резко свернуть, потому на встречу ему выскочило еще два пса - оба в ошейниках. Позади кто-то бессвязно вопил и трубил в рог. Страшно, так страшно, и лес перестал быть спасением, и каждый куст таит в себе неведомую опасность. Его загнали. Легкие отказывались забирать воздух, лапы подкашивались, розоватая шерсть обвисла мокрыми лохмами, на которых налипла жухлая трава и грязь. Глаза кролика вылезали из орбит, а под смешным носиком пузырилась желтоватая пена. Лес впереди редел, почва стала топкой и ненадежной. Инстинкт вел зверька вглубь, дальше, в последней попытке оторваться, и в конце концов занес его в настоящее болото. Трава дальше не росла, глянцевая неподвижная жижа источала тяжелые испарения. И чуть впереди виднелась кочка, с тремя-четырьмя пучками жухлой травы. Кролик остановился, крупно дрожа, обернулся глазами-бусинами на преследователей. Те в болото сигать не стали. С десяток красноглазых псов бесновались на берегу, а еще трое аккуратными шажками подбирались поближе к жертве. Багровые зрачки смотрели неотрывно, дико. Кролик решился. Он прыгнул вперед, ведь кочка была так близко, а за ней виднеется еще одна, больше первой. Прыгнул в мощном усилии, выложившись без остатка. И не долетел. Черная вода, вперемешку с илом, цепко схватила зверька и он стремительно ушел на дно, успев лишь судорожно дернуться напоследок. Псы остановились, глядя, как казалось, со звериным недоумением. Последнее что увидел Никита Трифонов глазами кролика, это серебристые воздушные пузыри, уходящие сквозь мутную воду куда то вверх - к свету. Потом он проснулся в своей неуютной, освещенной керосинкой комнате, задыхаясь от слез. Сел, и некоторое время сидел, обнявши руками колени, оплакивая судьбу погибшего зверька. Снова погоня, и снова он не смог уйти. Снова. Опять. Как всегда.

11.

В единый миг долгий и изматывающий бег Василия Мельникова по прозвищу бомж Васек подошел к концу. Случилось это так быстро, что недавняя жертва еще много дней после события не могла прийти в себя и просыпалась ночами от собственных воплей. Пять пар глаз уставились на него в немом изумлении. -О! - произнес хилый юнец - Еще один. У нас тут прямо гостиница. -Люди к нам тянутся, - в тон ему сказал массивный детина с военной выправкой. А жуткий волосатый недочеловек, что сидел чуть в отдалении ничего не сказал, и лишь осклабился понимающе, отчего вид его потерял последнюю цивилизованность и стал чисто звериный. Василий содрогнулся, но отступать было некуда, последние мосты сожжены, за неимением Рубикона полсотни раз была перейдена Мелочевка. -Я так понял, ты из знающих? - произнес еще один из обитателей этой квартиры, человек со смутно знакомым лицом. Где-то Васек его уже видел, причем судя по всему в очереди за водой. -Знающих? - удивился Василий, - это смотря, что знать. А знаю я, что у вас тут типа клуба, что ли. Те, которые несут своего монстра, здесь собираются, при этом он неосознанно кивнул в сторону волосатого, подразумевая, что это и есть один из оседланных монстров. Смутно знакомый повернулся к военному, спросил: -Монстра? Несут? -Первый раз слышу, - сказал волосатый, чем несказанно удивил Мельникова. -Ну, монстры! Беглецы! Дичь! - добавил Василий, сомневаясь уже, что пришел по адресу. - Да меня Хоноров послал! Евлампий Хоноров. -Опять этот шизофреник! - резко сказал военный, - чего он к нам людей шлет? - он обратил взор на Мельникова, спросил - ну а сам то ты кто такой? В армии не служил? Васек покачал головой. -Странно, - продолжил тот, - Глядя на тебя, я бы сказал, что ты служил в спецназе. -Да что вы! - воскликнул Мельников, - какой спецназ, бомж я, Васьком кличут! И заморгал растерянно, потому, что все сидящие уставились на него дружно разинув рты. Первым опомнился юнец, который видимо от удивления выдал грубовато: -Бомж? Да ты на себя посмотри, бомж. Я думал с таким лицом только киллеры ходят. -Ну, Саня, - наклонившись к нему сказал военный, - тут ты загнул. -А что... с моим лицом? -Саня, - сказал смутно знакомый, - принеси человеку зеркало. Пусть посмотрит. Я, впрочем, ему верю, в этом тронутом городе и не такое бывает. Все ведь с ног на голову. Сказанное слегка успокоило Василия, все-таки они понимают. Все понимают. Бледный юнец вернулся с небольшим зеркалом, все в брызгах мыльной пены - явно из ванной. Подсунул под нос Ваську, довольно невежливо, но тот совсем этого не заметил, был поглощен собственным отражением. Когда он последний раз смотрелся в зеркало? Давно, очень давно, в те золотые времена, когда масса вещей, мелких бытовых радостей, была доступна ему как и всем нормальным людям. Чистая постель, теплая квартира, телевизор и радио, деньги не только на водку, и зеркало. Он постепенно утратил все это, жизнь стремительно сужала свои горизонты, в момент окончания школы казавшиеся необхватными, и в конце концов зациклилась на одном двух интересующих его вещах. Как туннель, незаметный для окружающих но тем не менее присутствующий: сначала алкоголь, потом бег. Один его почти сгубил, а другой... Кто был этот человек, что смотрел на него из зеркала - из безопасного портативного зеркальца, что не будет нападать на человека, а после поглощать его. Просто бритвенное зеркальце оно между тем оказалось способно творить чудеса. Василий себя не узнавал. Худое, скуластое лицо принадлежало явно не ему. Ну откуда, откуда у обрюзгшего пропойцы эти резкие, ястребиные черты? Куда подевались массивные уродливые мешки под глазами, да и сами глаза... Бледноголубые, они смотрели цепко и остро, словно беря на прицел каждого, кто попадал в поле их зрения. Где нездоровая желтизна и муть, сетка кровеносных сосудов на роговице? Ничего нет, и пристальный жестокий взгляд. К человеку с такими глазами Васек ни за что бы не рискнул подойти на улице, эти то глаза принадлежали ему! Прав был хилый - это глаза снайпера, наемного убийцы, воина со стажем. Рот был плотно сжат, и подле него залегли глубокие тяжелые складки. В бороде было полно седины. Кто он теперь, бомж Василий? С этой бородой похож на странствующего пророка, что пришел в веру прямиком из солдат удачи. Васек отодвинул от себя зеркало, он не верил, никак не мог поверить, хотя полая мыслишка ор том, что произошло уже болталась где-то на краю сознания, настойчиво давала о себе знать. Это что, бег? Это он сделал его таким? Когда Мельников последний раз смотрелся в зеркало много лет назад - в стекле отражался одутловатый стареющий мужик, с мутным взглядом и безвольно приоткрытым ртом. А ведь тогда Васек еще не достиг дна! Может ли дичь закалиться в бегу? Может ли она перестать дичью? Вечное преследование из слабых сделает сильных? Всех или не всех! -Так... - неверяще помотал головой Васек - так не бывает! -Ну почему же, - сразу возразил смутно знакомый, - Я уже говорил: в этом городе бывает все! Мы уже поняли, что ты удивлен переменой внешности. Поверь, у тебя все еще не так плохо, а могло ведь стать как с ним - и он кивнул мохначу, тот сразу поник. - Кстати меня зовут Влад, раз уж ты решил присоединиться к нашей компании. Мы ни от кого не бежим, но похоже все бегут к нам. Васек кивнул. Сказал: -Я в общем-то не просто так. Просто так получилось, что вы моя последняя надежда. Я устал. Очень устал бежать. -Ты смотри! - произнес еще один из собравшихся, доселе молчавший тип чемто напоминающий самого Василия, в его нынешнем виде, - и у этого проблемы. Ты только не говори, что ночью начнешь обрастать шерстью! У нас один уже есть. Мельников непонимающе уставился на говорившего, бросил искоса взгляд на мохнача. Шутят или нет, с другой стороны есть же здесь этот волосатый. Мохнач шумно вздохнул. В этот момент Василий увидел склад оружия на одном из стульев. Стволы были не новые, заляпанные грязью и еще чем-то, с вытертой краской - уже не раз были в работе. -Ну что у тебя? - спросил военный, - только не надо про магию и "сааб", тошнит уже, ей-богу! -Не знаю никакого "сааба" - сказал Мельников, - У меня другое. Знаете, у меня был друг... Витек его звали и он... -Умер? -Ну в общем да, в некотором роде он умер. Его съели. Как в джунглях, только вместо хищника было зеркало! -Час от часу не легче! - сказал юнец, - теперь еще и зеркала на охоту отправились. Может нам на улицу теперь вовсе не выходить? -А не загнул ты, друже? - спросил обретающийся на диване тип с неясным прошлым, - ну в слюнявчиков я еще поверю, сам видел, но вот чтоб зеркала кого-то жрали... это уж, брат, чересчур. -Это не все, - продолжил Васек, - Оно, зеркало, осталось, и теперь в виде Витька идет за мной! -Вот это я, понимаю, крепкая дружба! - высказался военный, - водой не разольешь. И что дальше. -А я от него бежал... до сих пор бегу. Вот только он меня каждый раз находит. Мой монстр. Хоноров сказал, что у многих здесь есть свой монстр, страх, который предназначен только для него. Он человек и... зеркало одновременно! -Кто, Хоноров? -Да нет! - крикнул Мельников - Витек! У него в глазах зеркало, и я каждый раз вижу себя там, только меня не один, а двое. -Стоп-стоп-стоп! - вмешался смутно знакомый, которого звали Влад, - давай во избежание внесения в наши умы дальнейшей сумятицы помедленнее и поподробней. Васек понял, что стоять столбом посреди комнаты нету смысла и приземлился на табуретку у самой стены. Открыл рот и рассказал свою историю, удивляясь параллельно как дико, она, история звучит. В сущности она казалась горячечным бредом постоянного клиента местной психиатрии, помешавшегося на собственном отражении. -Вот так, - сказал Мельников, - я очень устал бегать, кроме того, я косвенно являюсь соучастником все этих убийств. Васек, зеркало, он убил уже многих в погоне за мной. Не знаю зачем он это делает, может для удовольствия, а может это тот, спрут с тысячью рук заставляет его убивать! -Значит спрут? - спросил Влад, и добавил непонятно, - черная вуаль, "сааб" еще варианты? -Это все? - спросил военный, которого остальные звали непонятным именем Дивер. -Да, - ответил Мельников, - вернее нет. Витек всегда идет за мной, и не разу еще не ошибался, он как служебная собака взявшая след, так что через некоторое время, он скорее всего явиться сюда... Все так и подскочили, Дивер неосознанно потянулся к оружейной пирамиде, юнец нервозно оглянулся, и вид его был такой, словно он с удовольствием выпорхнул бы отсюда через окно, надели его природа таким полезным свойством как умение летать. -Что?! - заорал Севрюк, - ты, марафонец хренов! Ты, что притащил за собой еще и монстра?! Как его, зеркало твое?! -Это не я! - попытался оправдаться Мельников - он сам... -Как же, сам! Не приди ты сюда, и тварь твоя зеркальная следом не заявилась! -Что делать то будем? - резко спросил Влад. -Вытолкать, пока не поздно! -Поздно... - осипшим голосом выговорил Василий Мельников, - я и так слишком долго нахожусь с вами. Он убьет всех, а потом все равно пойдет по следу. -Ах, урод! - простонал Дивер. -Веселая неделька выдалась, а? - сказал Владислав. -И похуже бывали, - сказал тот, то на диване. -Шлепнуть его, может гадина со следа сорвется! - кричал Севрюк. Саня Белоспицын уже вовсю балансировал на грани паники. -Нет! - крикнул Сергеев, - никаких убийств! Он сам пришел, за помощью. -Да он нас всех за собой утащить пришел!!! Камикадзе! -Нет! - закричал Мельников вставая - не хотел я, не хотел! Мне Хоноров сказал, вы поможете... -...твоего Хонорова!!! - отчетливо произнес Дивер. -Хоноров! - крикнул Влад, - Давай, быстро повторяй то, что он тебе сказал. Как эту тварюгу завалить! -Нельзя... только я! Я не помню! - тут взгляд Василия упал на лежащее на стуле подле дивана зеркальце, тип в зазеркалье утратил большую часть своей мужественности и выглядел напуганным до крайности. -Зеркало! - воскликнул Васек. -Нашел время смотреться!!! - заорал Михаил Севрюк и сдернув все же со стула автомат, с хрустом поставил его на боевой взвод, - не я его щаз убью, пока он нас в могилу за собой не потащил. Васек понял, что его сейчас и вправду убьют. Не подумав, пришел, ой не подумав, но кто ж знал, что они такие беспомощные. -Хоноров сказал, что победить своего монстра я смогу только если вспомню отчего он внушает мне такой страх. Я вспомнил... зеркала! -Рожа твоя уродская такая страшная была?! - возмутился Севрюк, но оружие опустил. Все посидельщики нервно и испуганно переглядывались и бросали косые взгляды на дверь. А Мельников не ответил, не чувствуя плотным маревом повисшее в комнате напряжение он снова смотрел в зеркало - крохотный кусочек стекла, таящий в себе микровселенную и несколько граммов амальгамы. Сейчас зеркальце отражало самого Василия, и дверь со стеклянными вставками позади, в которой соответственно отражалось само зеркало, которое отражало Василия и дверь, которые... Вот теперь все встало на свои места. Словно память ждала, что он придет в подходящее место, чтобы разом вскрыть все потайные тайники, на которых к тому же написано: "не вскрывать, совершенно секретно!" Раз, и из смутных обрывков воспоминаний возник образ, четкий и ясный, как будто кто невидимый повернул ручку настройки. Вот оно - тьма позади двери, слабенькое отражение, вы котором все сидящие выглядят как призраки. Но стоит лишь поднести зеркальце к глазам, как все становиться на свои места: возникает туннель. Нет, тут он очень слабенький, но в итоге картина та же. Знойный летний денек много-много лет назад, полдень. А Мельников оказывается неплохо помнит это время. Ему самому было тогда лет пять, так ведь, и он ходил в коротких штанишках, которые современные дети сочли бы полным идиотизмом. Но тогда, почти пятьдесят лет назад, они были вполне нормальны. Как нормален был парк аттракционов, куда маленький Вася Мельников вместе с родителями, еще дружными, не ругающимися по пустякам, отправился субботним днем. Музыка из смешных доисторических репродукторов, которые немилосердно хрипели, обшарпанные конструкции аттракционов, примитивные чудеса вроде комнаты смеха. Но для Василия тот мир был еще полон чудес, и потому он шагал между родителями, разинув от удивления рот, и впитывая каждый звук, каждый запах каждую ноту этого чудесного дня. Маленьким детям немного нужно для счастья. Он засмотрелся на карусель, вот, что с ним случилось, а его родители засмотрелись на что-то еще, потому что не заметили, как их ребенок отстал. Пошли дальше сквозь сумятицу звуков и запахов, сквозь жаркий, погребенный ныне под спудом годов, полдень. Красивая карусель, вот ты садишься на крохотное, подвешенное на цепях сидение, и начинаешь кружиться, все быстрее и быстрее, так, что в конце концов начинает казаться, что твои ноги смотрят куда то в голубое безоблачное небо. Ветер шумит в шах, голова кружится, ручонки судорожно хватаются за цепи но все это здорово, так здорово! А когда он отвернулся от карусели, то понял, что остался один. Не то чтобы он сразу испугался. Просто возникла в груди какая то пустота, да мир вокруг вдруг тоже стал пустым, словно и не было сонмища веселящихся людей. Василий не заплакал, мать учила его не плакать. Он, насупив брови, медленно побрел куда то вглубь ярмарки. Чудесный мир словно поблек, стал вульгарным громким и угрожающим. Солнце немилосердно палило сверху. Спасаясь от него, Василий зашел в неработающий павильон - прохладный и утопающий в полутьме. Здесь было пыльно, но спокойно, а это именно то, что нужно потерявшемуся ребенку. Тут ничего не пугало, во всяком случае на первых порах. Клочья древней как мир паутины в углах, битые бутылки, пыль на зеркалах. Вот зеркала то его и привлекли. Не стоило это делать, ох не стоило, вполне возможно вот этим то неразумным поступком он и испортил себе дальнейшую жизнь. Иногда удивляешься - какая малость, мимолетная слабость, способна изуродовать долгуюдолгую череду последующих лет, так что к настоящему моменту получается нечто совершенно отличное оттого, что могло бы быть. Но маленькому Василию было еще далеко до таких умозаключений (и вообще величайшее чудо, что они его все-таки посетили), его вело простое детское любопытство. Толстый Васька, большеголовый Васька, Васька с короткими ногами - для ребенка незнакомого с телевизором и компьютером чудеса просто удивительны! Разве такое бывает? А потом простой трюк - два зеркала поставленные друг напротив друга. Получается полутемный туннель, уходящий в пыльную бесконечность. Закольцованный кусок реального мира много раз повторенный в Зазеркалье. И подойдя к зеркалам, Василий Мельников пяти лет отроду и никогда не читавший Кэролла, попал туда! Раз - он остановился глядя в темное мутное стекло (точь-в-точь, как у того зеркала, что много лет спустя вытащили он с Витьком из нещадно воняющего сора). Из-за стекла на него смотрел он сам, и еще один он сам, и еще... Бесконечная вереница его двойников вынырнула из пыльных глубин и уставилась на Мельникова выпученными глазами глубоководных рыб. Он испустил крик, попятился, в панике обернулся через плечо и там тоже были они - такая же бесконечность маленьких мальчиков в стареньких шортах. И тут Василий ощутил что теряется. Словно растекается среди этих бесконечных двойников, без битвы отдает им право быть Василием Мельниковым. Он больше не был один, вот только ничего хорошего в этом уже не было. Кто из них настоящий, кто всего лишь отражение? Захотелось уйти, закрыться от этих взглядов, его собственных взглядов, и он упал на колени и закрыл голову руками и все равно чувствовал как они смотрят-смотрят-смотрят и нет им конца и края. Мельников всегда отличался впечатлительн6остью, до этого самого момента. А после - разительно изменился. Сколько так продолжалось, это жуткое слияние бесконечных повторяющихся отражений? Он лежал на земле, плакал, но все равно то и дело смотрел в зеркальный туннель. Он потерялся в этом тоннеле. Мельникова нашли спустя два часа - свернувшись клубочком он в прострации лежал между двумя старыми зеркалами и широко открытыми глазами смотрел сквозь стекло. Дома, изнервничавшиеся родители задали ему взбучку, и прострация отступила, теперь он плакал и просил прощения. А уже через два дня это снова был жизнерадостный любознательный малыш. Вот только это был другой малыш. Старый так и остался между зеркал, слившись воедино со своими двойниками. С этого то дня и пошла под откос жизнь Василия Мельникова, который хоть и пытался стать нормальным членом социума но не мог, давняя психотравма давала о себе знать. В детстве он не отдавал себе отчета о происшедшем, в юности задумывался об этом и даже ощущал себя каким то неполноценным, отчего стал прикладываться к спиртному все глубже погружаясь в алкогольный угар. Иногда ночью ему снилось, что он идет сквозь бесконечный туннель и пытается найти там себя, еще того, пятилетнего, но не может найти. Со временем сны прекратились, и мутный поток повседневного быта вымыл остатки старой тайны, надолго похоронив под вязким илом ненужной памяти. И так получилось, что, только бег смог поднять эти захороненные окаменелости. Как глупо, как примитивно, дурацкие детские страхи! Это ведь... -Стекла! - крикнул Васек - Я испугался дурацких стекол! -Я понял, - сказал юнец - он все-таки ненормальный. К нам никто не придет. -Из-за двух дурацких зеркал весь этот кошмар! -Что? - спросил военный, - все-таки рожа?! -Кстати о рожах! - почти крикнул Васек, не сознавая, что разговаривает с кем-то еще кроме себя, море воспоминания поглотило его и вовлекло в темные пучины подспудной памяти, - а как он отреагирует на свое отражение?!

-Ты что-то придумал? - воскликнул Влад, - тогда давай исполняй. В подъезде отчетливо грохнула стальная дверь. Затопали шаги - неторопливо но неотвратимо. Кто-то поднимался по лестнице. -Зеркало! - тоном опытного хирурга потребовал Мельников. Народ в комнате засуетился. Массивное зеркало без оправы сдернули со стены, поднесли к Ваську. Тот скривился, путано стал объяснять, что с зеркалом делать. Вытащили из-под волосатого стул, и установили на него стекло, так, что в нем теперь отражался темный вход. -Закройте! - крикнул Васек, и Влад поспешно накинул сдернутое с дивана цветастое покрывало. Отошел, полюбоваться своим творением: вместе с зеркалом обстановка в комнате напоминала декорации дешевого фокусника. Пол лестнице взбирались все выше, топая так, что стекла звенели. Васек направил указательный палец в сторону двери и молвил вполголоса: -ОН! Дивер взвел автомат и сунул еще один в руки Степану. Белоспицын нервно улыбался. Все поспешно отступили от коридора. -Ну если только это все не сработает... - сказал Дивер тихо и направил ствол автомата на Мельникова. -Кто ни будь, знает молитвы? - спросил Белоспицын. С грохотом входная дверь отворилась и звучно шмякнула по косяку. Слабый дневной свет пал на фигуру Витька, знакомую как свои пять пальцев. Вид своего монстра вызвал у Василия Мельникова чувство схожее с тошнотой. Витек улыбался. Улыбался как полный кретин, как манекен которому зачем-то растянули уголки рта. Глаза отражали комнату и собравшихся шестерых людей. -А вот на!!! - заорал Дивер и открыл огонь с пяти метров, и что-то выкрикивающий Белоспицын присоединился к нему. Все остальные звуки мигом забил грохот автоматной стрельбы, сизый дым вознесся к потолкам и резал глаза. Осколки штукатурки с треском откалывались от стен и отправлялись в свободный полет. Васек что-то орал и махал руками, но только это никто не видел. Мохнач вжался в угол и прикрыл голову лапами. А Витек стоял, ждал когда им надоест. И не царапинки, не пылинки не слетело с его головы, и даже поношенная, грязная униформа бомжа вовсе не пострадала. Первыми патроны закончились у Севрюка, а секунды две спустя, у Сани Белоспицына. Финальным аккордом беспорядочной стрельбы стал мощный бросок бывшего спецназовца пустым автоматом в фигуру пришельца. Деревянный приклад АКА звучно врезал Витьку оп белоснежным зубам, с хрустом выбив деревянную щепу, после чего оружие брякнулось на пол. Витек улыбался. После мгновения подавленной тишины, Василий Мельников, бывший друг и соратник незваного гостя, с воплем "Да достал!!!", ринулся вперед и сорвал ткань с зеркала явив Витьку его собственное отражение. Витек уставился в зеркало. Зеркало отразило Витька, глаза Витька отразили зеркало, которое отразило Витька с его глазами, которые в свою очередь отражали все то же зеркало. Зеркальный туннель возник вновь, но не было никого, кого он мог испугать. Улыбка Витька поблекла, глаза выпучились и наверное это выглядело потешно со стороны. А разрастающиеся глазницы все отражали и отражали. Отражали отражение. Витек завыл. Он больше не улыбался, белые зубы утратили цвет, стали желтые и подгнившие, половина их вовсе исчезла. Исполинские серебристые глазницы выпячивались вперед, но не могли больше отразить кого-то еще кроме себя. На другом конце комнаты Василий, наблюдая эти метаморфозы сжал кулаки и заорал бешено: -Мерзко, да?! Да посмотри на себя, как я на тебя нагляделся!!! Глаза плошки лопнули с удивительно нежным, чарующе-мелодичным звоном. Так бьется дорогой хрусталь. С последним полувоем-полувсхлипом, Витек воздел руки в нелепом патетическом жесте и рухнул лицом вперед, стремясь расколоть ненавистное стекло. Не долетел. Звон повторился, только на этот раз он был таким нежным - просто звон бьющегося стекла. Тяжело бухнула об пол витиеватая рама, острые осколки разлетелись по ковру живописным веером. Все еще сжимая кулаки Васек рухнул на колени и стал стучать руками об пол, не зная, что сделать от охватившего его чувства победы. О! Оно было необъятным, это чувство! С весь город, а то и больше. Перед ним, совсем рядом со своим неживым собратом, лежало старое пыльное зеркало, то самое что подстерегало свои жертвы в мусоре на городской свалке. Но теперь оно было безвредным - слепым оком, без сверкающей роговицы амальгированного стекла. А подле зеркала лежало бездыханное человеческое тело. Васек заметил его, пересек комнату и наклонился над мертвецом. Оплывшее лицо покойника было густо покрытое засохшими кровоподтеками и было искаженно страхом и болью, да так и закостенело. -Витек! - сказал Мельников, беря в ладони руку напарника, - оно все-таки отпустило тебя. Потому что тот Витек, что лежал сейчас на ковре был просто человеком, несчастной жертвой зеркала, им в сущности был не в чем не виноват. Закрытые глаза, перекошенный беззубый рот - неужели и сам Василий раньше выглядел так же? Все также сжимая руку мертвого Витька, Василий закрыл глаза - на смену победному торжеству пришло чувство успокоения. Отдых, наконец то отдых! А Витька было жаль. -Его надо похоронить как человека, - сказал Василий ни к кому не обращаясь. -Так сколько же их было? - подал голос Дивер - двое? -Не знаю как у тебя это получилось, - сказал Саня Белоспицын тонким дрожащим голосом, - но это было круто. А Влад Сергеев ничего, ничего не сказал - он приходил в себя. И из всех них, только Василий Мельников в тот удивительный момент не думал о будущем.

* * *

Можно сравнить город с муравейником. А можно пойти еще дальше и сравнить его с человеческим мозгом, ну да, люди не муравьи, а мельче - синапсы. Если кажется, что синапсов слишком много, можно сравнить город с мозгом собаки или кошки-мышки, или даже рептилии. Важна не форма а функция, синапсы передают информацию, но не всю, а лишь ее малую часть. Но все-таки передают, а значит ею владеют. Крошечной частью большой информации. Так и люди - всего лишь думающие синапсы большого города. Город знал правду. Знал, про вуаль над ним, и что такое Исход, и куда подевалось дизтопливо из баков на вокзале, и был ли гением ныне покойный предводитель шайки дворовых собак, и как бороться с излишним оволосением и клыкоростом, знал, что случилось в городской больнице, и почему драгдиллер Кобольд не сломал, а только вывихнул ногу, отчего сквозь ночь временами светят огни на высокой заводской трубе, хотя по идее погаснуть они должны в ночь темного прилива. Много он знал - всеведущий, и кажется, бессмертный организм с двадцатью пятью тысячами душ. И найдись среди его жителей один одаренный, который мог бы пообщаться с этим сверхорганизмом, все возможно стало бы по другому. Увы, слабые и глупые люди-синапсы не способны общаться, они, хранители маленьких кусочков правды и истины даже не знают, что она, у них есть крошечная цепочка разрозненных знаний, которую воедино можно собрать лишь если опросить многих и многих горожан. Из тех, кто остался. Самые умные из них, те, кто больше не прячется в отупляющий серый туман быта, уже догадываются о чем-то, суетливо и суматошно пытаются связать отдельный звенья с другими. Получается плохо, и им порой кажется, что они бьются головой о гладкую черную стенку, без входа и выхода, за которой и скрывается вожделенное знание вкупе с Ответом На Все Вопросы. Город не отпускает их, беглецов поневоле, и думается им, что они заперты в исполинской, все время меняющейся головоломке, которую обязательно надо сложить, чтобы, сложившись из абстрактных геометрических фигур, вдруг возник долгожданный выход. Трудный путь, и лишь немногие избирают его. Единицы. Большая же часть безвольно плывет по течению, стукается о камни форс-мажора, а потом обрушивается в кипящем водопаде... Куда? Вниз. Есть еще те, что ищут свою правду поневоле. Они бы тоже плыли, но вот, буйный поток выкинул их на отмель, или на гладкий, скользкий камень, где они и остались, как-то сумев сообразить, что выплыли всего в двух шагах от грохочущей пучины. Можно считать их везунчиками, а можно наоборот, ведь они просто такие же, как и прошлые две категории заложники судьбы. Своей, или города. Так бывает. Заморозки по утрам стали обычным делом. Куцый хвост очереди за водой, по утру злобно ругался, и пар вылетал у них из ноздрей, а в выплевываемой колонкой воде плавали серебристые льдышки. Траву прохватил седой иней, она стала ломкая и хрустящая, ближе к полудню плачущая невиданной красоты прозрачными каплями. В городской больнице наплыв посетителей сошел на нет, после того, как умерла надежда всего учреждения - дизельный генератор. Издав последний дизельный чих, машина отправилась на свои чугунные небеса, чуть было не прихватив с собой трех пациентов из реанимации. После победоносного завершения эры электричества, отключились все до единого отопители, и стерилизаторы с автоклавами, и банальные кипятильники больше не собирались радовать хозяев свеженьким кипятком. После этого то из больницы и начался сезон миграции. Многие ходячие пациенты тихонько собирали вещички и покидали оскудевший оазис цивилизации, а лежачих умыкали ночами собственные родственники (если таковые оставались). После того, как больницу покинул последний сгорбленный и морщащий от канализационной вони нос, пациент, главный врач расписался в собственном бессилии и объявил госпиталь закрытым, сам в тот же день отправившись домой. Естественно, тут же как грибы после дождя возникло почти три десятка самостийных целителей с лицензией на туалетной бумаге, к которым обращались подхватившие тяжелые заболевания страдальцы. Целители исцеляли (за деньги), а особо тяжелых по мере сил утешали, мол все одно Исход скоро. Часть из этих горе лекарей, правда отреклась от своего занятия, после того, как их навестили родственники больных с тяжелыми предметами и горящими священной местью глазами. Иная ситуация сложилась в другом медучреждении города - психиатрической лечебнице, пациенты которой вне всяких сомнений были самыми осведомленными жителями города. Мучимые пророческими кошмарами психи терроризировали персонал, а скоро все как один заболели неизвестной болезнью, попутно создав Лунный культ. Теперь, во время всякого полнолуния больные собирались в кружок и глядя на ночное светило тихо подвывали изобретаемые на ходу мантры. Очень скоро среди них выделился духовный лидер, который взял на себя тяжкое бремя руководства, и стал руководить каждой службой. Сильнодействующие успокаивающие и карцеры не помогали и Священные тексты не заставили себя ждать. Согласно нововозникшему пророку конечная цель любого горожанина, это своими ногами уйти на луну, что и является по сути Исходом. На луне всех ждет нирвана и много вкусной еды, но чтобы попасть на желтый спутник земли, необходимо, чтобы он был в фазе полнолуния, ибо иначе попадешь на месяц - его антиподу и тогда ничего хорошего не жди. Врачи сбивались с ног, а когда закончились ампулы с затормаживающим дело стало совсем плохо. Кончилось все тем, что в одну лунную ясную ночку, окончательно распоясавшиеся пациенты расшвыряли санитаров, и выломав могучую чугунную решетку в окне, вышли на свободу. Персоналу только и оставалось, что проводить взглядом кучку людей в зеленых пижамах, бредущую гуськом за своим облаченным в простыню мессией. Больные ушли и, как ни странно, больше их никто не видел, только один из бывших постояльцев "Кастанеды" рассказывал, что как раз в ту ночь наблюдал печальный клин журавлей, куда то летящих на фоне лунного диска. Но кто ж поверит "Кастанедовцу"? Дикий запад: пенсионер-любитель Евгений Сергеевич Тященко, ни в какую не хотел оставлять непосильным своим трудом заработанный дачный участок, и бежав после странных событий последовавших вслед за провалом, вскоре вернулся. А так как человеком он был волевым и властным, то вместе с ним вернулась вся его семья состоящая из жены его Марии Николавны, издерганной бытом дочери Александры и сильно пьющего зятя Николая. Имелось также двое внуков женского и мужеского полу, которые воспитавшись в тяжелых семейных условиях, предвкушали возвращение в опасную зону, как поездку на дорогостоящий курорт с всевозможными развлечениями на любой вкус. Лодырей и лоботрясов Евгений Сергеевич не любил, а любил он очень капусту, множественные кочаны которых с июня зрели на грядках. Первый день прошел в коллективном труде, от которого не взвыл разве что Николай с утра пребывающий в алкогольном подобии нирваны. Когда той же ночью семью разбудили невнятные хрипы где-то в стороне участка, бравый пенсионер не растерялся, а выставил оборону, вручив каждому члену семейства соотвествующее холодное оружие и даже пальнув в ночь из старенькой тульской двустволки. На следующий день, не сомкнувшие глаз потомки Евгения Сергеевича снова были выгнаны на работу, несмотря на утверждения младшенького внука Игоря, что вороны на том конце грядки никакие вовсе не вороны. Ночью скрипы и шум повторился. Спали урывками все кроме зятя. Очередной день был полону труда, и приходящих соратников по дачному ремеслу, которые в один голос убеждали его одуматься и пожалеть родню. Но капуста зрела и наливалась ядреной зеленью, так что пенсионер оставить ее уже не мог. Этим же вечером она стала разговаривать с Евгением Сергеевичем, ласково вещая, что де вот, вырастет она, могучая и высокая и будет у дачника самый настоящее растение рекордсмен. Слушая подобные речи пенсионер умиленно улыбался, а родня за спиной переговаривалась и бросала друг на друга косые взгляды. Едва стемнело, совершенно лысая, обезумевшая собака проломивши ставни оказалась внутри, и, так как спать никто не пытался, попала под град ударов, отчего и испустила дух. От мгновенного семейного бунта при виде этой твари Евгения Сергеевича спасла только продолжающаяся глубокая ночь. А утром Николай стал жертвой капусты. На рассвете выбрался он сдуру из дачного домика и отправился через капустную грядку к калитке. Проснувшиеся двумя часами позже домашние обнаружили только ноги своего беспутного родственника в растоптанных кроссовках, торчащие из самого большого кочана. Полчаса спустя, качан был подвергнут мучительной казни через сожжение, А Евгения Сергеевича озверевшая родня взашей вытолкала с территории дач, и сама убралась следом, после чего дачный поселок окончательно опустел. Кочан догорел, а ранним утром черные обгорелые конечности непутевого зятя покрылись сверкающим серебристым инеем. Последний запой: компания бывших студентов областного вуза, разом ставших невыездными по причине невозможности покинуть город, мрачно праздновала в баре "Кастанеда". В виду доступности для попойки использовались в основном поллитровые емкости с "Пьяной лавочкой", счет которым уже перевалили через один десяток и уверенно добирался до второго. Кроме того, лишенные света знания друзья использовали кое-что из запрещенно-разрешенного ассортимента бара, отчего к полуночи пришли в совершенно невменяемое состояние, так что даже нынешняя жизнь стала казаться им прекрасной и удивительной. Веселые, вышли они на Школьную улицу и бодро вдыхая морозный воздух двинулись вниз по улице, нарушая тишину всеми мыслимыми и немыслимыми способами и постепенно их силуэты скрылись в ночной мгле. В два часа ночи один из них внезапно очнулся, лежа лицом вниз на самом краешке Степиной набережной и холодная речная вода лизала носки его ботинок. Из одежды на нем была лишь драная майка и неизвестно откуда взявшиеся пижамные штаны. Оторвавшись от хранившего отпечаток его тела песка, эта жертва алкоголя взглянула вверх и еще минуты три зачарованно глядела на ледяную звездную россыпь, что засеяла угольно черный небосклон. При этом гуляка ощутил себя настолько маленьким и незначительным на этом пустом и холодном берегу, что будь он поэтом, то обязательно бы сочинил "оду одиночеству". Ну а так, как поэтом он не был, единственной мыслью в пустой голове сидящего была мысль об еще одной бутылке "Лавочки" которая вроде бы была с ним по выходе из "Кастанеды". Помимо одежды и сосуда со священной влагой у страдальца пропали деньги, модные японские часы с музыкой и дорогой мобильник, который впрочем все равно не работал. Еще одну подробность он обнаружил уже дома, после того как два часа подряд шел трехкилометровый отрезок от реки до своей обители, шатаясь и пугая случайных прохожих своим встрепанным видом. Под левой ключицей у него обнаружилась надпись, сделанная методом скарификации с хирургической точностью. Надпись с обилием завитков и запекшейся крови гласила: "Ищите да обрящете!" Что это значило студент так и не понял, хотя не раз напрягал голову, а потом рассудив, что это знамение, пить все-таки бросил. Анатолия Рябова настигла компрессионная белая горячка. Всю неделю перед эти он нещадно пил, во время редких просветлений рыком отсылал жену и дочь за горячительным. На восьмой день принятия градусов, Рябов схватил со стола деревянный молоток, которым обычно кололи орехи и набросился на домашних. Те, видя такое дело, стали звать на помощь, но помощь не пришла по той простой причине, что в соседних квартирах уже никто не жил. Получив несколько чувствительных ударов по разным частям тела жена Рябова прыгнула из окна и осталась жива и невредима, что вполне можно считать чудом. Любимая же дочь невменяемого хозяина квартиры с размаху опустила на папину лысеющую голову одну из обретавшихся на кухне табуреток, после чего отец семейства на некоторое время успокоился, а страдающая неврозами, депрессией и жуткими комплексами дочь впервые в жизни почувствовала себя личностью. Все к лучшему. Очнувшийся ближе к ночи Рябов, разрываемый надвое апокалиптичным похмельным синдромом и сотрясением мозга, с трудом выполз на темную улицу и некоторое время шаркал по ней в направлении центра являя собой почти полное сходство с давешнем студентом-выпивохой. На перекрестке с Малой Зеленовской его повстречал черный "сааб", вручив ему адрес места встречи и дружеское напутствие. Выслушав сказанное, Рябов весело оскалился и сжимая в руках окровавленный молоток клятвенно пообещал, что обязательно доберется до своих домашних, от которых по его разумению и пошло все мировое зло. Пассажир "сааба" его разубеждать в этом не стал и жуткая человекообразная фигура бывшего рабочего бывшего завода отправилась дальше, сквозь подмораживающую ночь. Последний печатный орган города, газета "Замочная скважина" разродилась свежим номером, который вышел в совершенно неурочное время, но между тем почемуто очутился в почтовых ящиках всех без исключений квартир. Рискнувший взять почитать, этот отпечатанный на дорогой финской бумаге листок, обыватель неизбежно испытывал нечто вроде культурного шока, а потом ему в голову начинались закрадываться разные мысли, самой яркой из которых была такая: коллективным автором нынешнего выпуска были пациенты местной психиатрии. Никто и не знал, что психбольница уже второй день стоит пустая и с распахнутыми настежь решетчатыми дверями. Под сделанным вычурным шрифтом надписью "Замочная скважина" была изображена одна из гравюр Босха, причем все репродукция была измазана фломастером, так что и без того омерзительные химеры обзавелись еще полным наборов всего, что может пририсовать к фотографии пятилетний ребенок дай ему в руки фломастер. Две рогатые-усатые, в дурацких круглых очках химеры вели диалог, буквы которого выплывали у них из пастей наподобие комикса. "Вы куда?" вопрошала одна, на что вторая отвечала с глумливой ухмылкой: "вниз!", что для наглядности иллюстрировалось корявой стрелкой. Исполинским граненым шрифтом под иллюстрацией был набран заголовок, гласивший коротко и непреклонно: Туковать! После чего следовала такая сентенция: "Кто тукует в граде темном? На этот вопрос и решила ответить сегодня наша редколлегия в шипастых ошейниках. Вопрос про туман временно снят, по причине дурнопахнущих ассоциаций, и числом голосов в две дюжины! А кролик утонул! И больше не всплывет! Кто виноват, спрашивает респондент. Кто мешает нашему спокойному Исходу и дальнейшему проживанию в стране где нет восходов и закатов? Может быть..." - далее следовала затейливая вязь из арабских символов, которые местный ученый востоковед получивший как и все газету в подарок перевел как "Абдул Аль Хазред". - "Нет совсем нет! Одиндва-три семь. Красный глаз глядит с небес. Семь. Семь. Семь. - Говорят дачники лишенного честного труда среди крутых холмов. Семь! Число силы. Семь! Число удачи. А теперь, по заказу наших слушателей звуки нового мира! Только для читателей замочной скважины! Не пропускайте и не бойтесь, ищите да обрящете, только для вас, только от нас, только здесь, в "Замочной скважине!" Оставшиеся пять полноразмерных страниц популярного желтого дайджеста заполняла срифмованная бессмыслица наподобие: "буль-буль, фьють, буль-фьуют, чирик, граах! Шквор-шкворшквор-шквор, взииии, пшшш, быль-быль, а-йа" и так далее. И только на самой последней странице, крошечными буквами, какими обычно пишут "оффсетная печать" было несколько раз выведено: "все зло из-под земли". Немудрено что у прочитавшего сие глаза лезли на лоб. Так и произошло с одним из работников газетной редакции, что по болезни не присутствовал там последние два дня. Шок от прочитанного был столь силен, что журналист пересилил недуг и кое-как добрался до стен родимой редакции. Удивление его переросло в панику, когда оказалось, что здание абсолютно пусто, лишено мебели, и всякого намека, что здесь жили люди. Типографское оборудование, весом многие тонны, тоже исчезло, причем невозможно даже было определить где оно стояло. Потрясенный работник сгинувшей газеты постоял в середине комнаты, а потом достал свою трудовую книжку и уронил в районе своего бывшего рабочего места, дав этим понять, что со второй властью в городе покончено полностью и бесповоротно.

Волчьи глаза плохо видели в темноте. Слабый разреженный свет, проникающий сюда, в эту подземную каверну не мог полностью высветить все ее темные углы. Впрочем, изрядно отощавшим и одичавшим зверям он были не нужен - нюх заменял собой зрение. Человек же здесь, скорее всего потерялся. Тем более, что светло было лишь у самого входа, где сквозь многочисленные трещины в своде попадал сюда свет вечно скрытого за тучами солнышка, да у выхода, откуда падал зеленоватый разреженный блик подземелья. Источника у него не было, однако света этого хватало, чтобы осветить многие и многие километры этой странной земли. Волки ушли сюда, когда на поверхности стало нечем питаться. Благоуханные помойки, полные подгнившей, но вполне съедобной снеди почему-то больше не пополнялись. А вроде бы наступила такая благодать с тех как был уничтожен последний дворовый пес. От людей волки шарахались, слишком хорошо они изучили переменчивый недобрый нрав царя зверей. У волчицы на голове до сих пор остался белесый шрам, от удара арматуриной, которая она получила от пьяного Босховца незадолго до их всеобщей гибели. А волк прихрамывал на одну лапу - результат удачного броска камнем, который швырнул десятилетний ребенок. Звери пытались охотиться в окрестных лесах, но и тут потерпели неудачу: чуя холода, местная живность спешно зарывалась в норы или отбрасывала копыта, потому что ранняя осень явилась причиной редкостного неурожая лесного провианта. Вызревшие плоды схватывало заморозком и налившиеся соком ягоды становились чемто вроде скульптуры - красивые и совершенно несъедобные, хранящиеся под прозрачным покровом тонкого льда. По утрам ветер качал эти ледяные цветастые комочки и они мелодично звенели, наполняя пустынный лес тихим, берущим за душу перезвоном. Жаль, слишком мало осталось людей, способных оценить эту дикую и прекрасную лесную музыку. А волки были к ней равнодушны. Не сумев прокормиться, с выпирающими ребрами, звери возвратились в город и обнаружили, что на улицах стало куда безопасней. Скользящие в ночной тьме серыми тенями хищники почти не встречали ни одной живой души. Изредка сверкая фарами и надрывно ревя мотором проносилась дорогая машина битком набитая подозрительным вооруженным народом курьерами, посланниками и без того маленьких, но все время дробящихся общин эдакими подобиями коммун, куда вступали по убеждениям, одинаковым взглядам, и просто так, чтобы спастись от надвигающегося безлюдия, тень которого страшила даже самого закаленного человеконенавистника. И все же они оставались, эти общины, крошечные подобия государства со своими лидерами, убеждениями и армией. Владислав и шестеро примкнувших к нему людей являлись именно подобной общиной, хотя и не подозревали об этом. Впрочем, никто кроме них такт и не озаботился проблемами глобальными, в основном ставя перед собой близко лежащие цели - выжить, сохранить семью и родных. Пережить Исход. Куда исчезают люди никто не знал, это принимали как данность, как судьбу. Оставшиеся горожане упорно делали вид, что не замечают этого тихого, незаметного исчезновения. Но все же завидя идущего впереди переселенца, нагруженного немудреным своим добром и с улыбкой зомби на губах, испуганно шарахались. Как от прокаженного, ругались и плевали вслед. А потом бывало, уходили сами. Мозг зверя прост и примитивен, но вместе с тем обладает огромным потенциалом выживания, и потому, не скованные предрассудками волки ушли в пещеры, вниз. Они не слышали страшных рассказов об этих известняковых кавернах, не читали ныне отдавшую швартовы "Замочную скважину", и не были знакомы с любящими попугать слушателей сталкерами. Волки ушли вниз и нашли, что в пещерах очень даже неплохо. Живность тут водилась в изобилии, особенно возле выхода. А то, что она странно и непонятно пахла, и имела необычный вкус ни в коей мере не колебало волчьего спокойствия. Она годилась в пищу, и после нее не наступали желудочные колики, и значит все эти зверьки являлись потенциальной добычей. Жертвами оголодавших зверей стали даже несколько гигантских, многолапых мокриц, что уже долгие годы существовали в подземном озерке, скрытом под покровом абсолютной тьмы. Мясо этих лишенных зрения тварей было холодным и склизким, но при этом чрезвычайно питательным. Здесь было хорошо, в пещерах, пусть тот неуловимый наверху медный пугающий запах пронизывал здесь каждую частичку прохладного воздуха. Постепенно волки стали делать вылазки в сторону подземелья. Низко стелясь, проносились они в зарослях высоких луговых трав, перехватывали суетную мелкую добычу, и останавливались, когда запах меди становился удушающим. Звери смутно догадывались о его источники - он был скрыт на холме, и подойти туда не решался ни один из волков, тем более, что стражи холма в источающих железную вонь шипастых ошейниках дважды чуть не перехватили их у самого входа в пещеры. Так или иначе волки постепенно стали забывать о городе оставшемся наверху, и забыли бы совсем, если бы поселение не напомнило о себе самым радикальным способом.

Случайный путник, какими-то судьбами попавший в город к середине сентября, счел бы его покинутым. Будь он образованным, этот путник, он бы, пройдясь ночью от Старого моста до Арены, через пустынную и широкую Центральную улицу, через перекрестки с Верхнемоложской, большой и малой Зеленовскими, мимо впустую источающими влагу колонок и домов с пустыми глазницами окном в которых не горел ни одни огонек неизменно вынес бы свой вердикт: тут случилась какая-то катастрофа. Может быть нейтронная бомба, может быть смертельный вирус неочумы, или секретный реактор летней ночью плюнул в небо источающую радиацию отравленную тучу. Или, если он мистик, чем черт не шутит, все отправились в астральных телах на комету Галлея, или все до единого переселились в параллельный мир, воспользовавшись тарелочками вовремя прилетевших братьев по разуму. Так или иначе, уразумев это, путешественник постарается поскорее покинуть город-призрак, внушающих страх, похожий на исполинский летучий голландец, что несется сквозь время без рулей и ветрил. И будет этот путник не прав. Здесь, на пустынных улицах, за, глухо закрытыми одеялами, окнами, под обледенелой утренней скорлупой каменных домов, еще теплилась, а кое-где даже била ключом скрытая, подспудная жизнь, которая согласно расхожему выражению, все еще, по-прежнему - продолжалась.

Часть четвертая

Ой, мороз...

(Все зло из-под земли).

1.

-Ну, - спросил Дивер, - что скажешь хорошего? -Ничего, - ответил Мельников, - хорошего ничего. Разве что, видел я его. -Ты уверен? Тот самый, черный, лакированный? -Он! На заднем стекле надпись. Дивер согласно кивнул. На этот раз все собрались в квартире Сани Белоспицына. Большая комната здесь оправдывала свое название, к тому же при полном отсутствии мебели становилась чуть ли не залом. Четверо стульев и неказистые кухонные табуретки казались на этом пыльном просторе произведением концепт арта, сделанным художником с явным уклоном в сторону минимализма. Угрюмо поблескивающие стволы в углу завершали картину жирной вороненой точкой. -И где же? -Наткнулся возле самого завода. Дважды он въезжал на территорию и оставался там минут тридцать не меньше. Третий раз выехал в город, и может быть вернулся - мне досмотреть не удалось, курьеры подъехали. -А он? -Ну он то раньше уехал. -Что он там забыл на этой свалке? - спросил Влад, - к чему они, эти заброшенные корпуса? -А вы слышали байки про этот завод? - спросил Степан. -Да кто их не слышал? Хлысты... Зэки... шантрапа. Там ведь уже с десяток лет ничего не работает. -Зона. - Сказал Степан со вкусом. Дивер скривился, глянул на него с неодобрением. Вздохнув, произнес: -Ну а вообще как? Василий Мельников, бомж Василий присел на оставшийся свободным табурет. Одежда пришедшего была заляпана грязью и кое где сиротливо зияла не штопаными дырами. После зеркального эпизода Мельников стал безрассудно храбр, как и бывает у зайцев, которым вдруг посчастливилось зубами завалить волка. Так, что неудивительно, что именно его послали в этот день на разведку. Это была уже не первая вылазка в город. После бурной дискуссии, последовавшей после возвращение Витька, стало ясно, что свобода действий у них колеблется между двумя пунктами: ничего не делать, и сидя сложа ручки ждать Исхода, или попытаться что-то изменить. Как выяснилось в дальнейшем, единственное, до чего у них могли дотянуться руки, был черный "сааб" - колесный символ царящий в городе разрухи. И тяготеющий к командованию Дивер в скором времени развернул настоящую полевую разведку, с целью выследить скрывающийся автомобиль. Никого убеждать не пришлось - у всех были свои счеты с черной машиной, так, что Севрюку, бывало, становилось слегка не по себе, когда он видел с каким огнем в глазах вещает об объекте их охоты его собственная община. Особенно сильно он тушевался, когда видел в такие моменты Мартикова - бывший старший экономист, гуманитарий с двумя высшими образованиями в гневе совершенно утрачивал человеческий облик, становясь похожим на бешеного зверя. "Сааб" засекли, но каждый раз на ходу, когда он на высокой скорости с включенными фарами и сигналя как иерихонская труба проносился вдоль улицы центральной. О месте его гнездования так и не смогли узнать, и лишь сегодня Мельников принес весть о месте вероятной локализации. -Вообще? - спросил герой разведчик, - колонки опустели. Ни одного человека. Я не пойму, им что, пить больше не хочется? Сгорела пятиэтажэка на Покаянной, с низу до верху выгорела. А по крыше бегал какой то жилец в пижаме и орал. Он, похоже, там вообще один жил. -И что? Сгорел? -Нет, прыгнул. На клумбу. Ногу сломал и память отшибло. -Ну хоть живой... -Не знаю. Когда этого парашютиста в соседний дом вели, чтобы ногу полечить, к нему его личный монстр пришел. Огненный такой урод. Так прыгун с трамплина как огневика этого заметил, вырвался из держащих его рук и на одной ноге ускакал. Как кузнечик прыгал, ей-богу. -А я вот опять слышал как внизу плачет ребенок... - сказал Влад, - вот думаю, может сходить, посмотреть. -Ну, Славик! - возмутился Дивер - никуда ты не пойдешь. Я ж тебе говорил, не ребенок это никакой. Так, манок. Раскинули сети, и ждут пока какой нить дурень вроде тебя на плач попрется. Сентиментальных то развелось счас... -Да ты то откуда знаешь? -Он дело говорит, - поддержал Дивера Степан, - манок это. В пещерах их знаешь сколько? -Ну, в пещерах! Там уж сто лет всякая гнусь водится. Еще небось когда монастырь тут был, она на шахтеров нападала. -Я тоже слышал! - сказал Мартиков - плачет ребенок. Лет пять ему не больше. Никто не слышал? -Мы в ту ночь ничего не слушали, все на тебя косились. - Произнес Белоспицын. -Так луна ж была! -А что луна. Я уже Диверу хотел кричать, чтобы он веревки тащил, - сказал Степан, - а Василий еще бред нес, мол одолел тебя твой монстр. Мартиков вздохнул, устремил взгляд в пол. Сегодня он сидел в отдалении от остальных, в самом углу. Тусклый взгляд слезящихся глаз - если бы не кошмарная внешность, типичный тяжело больной человек. И радовался бы жизни, да не получается. И на глаза старается не показываться, кто знает сколько ему осталось. -Дай бог, следующую ночь не повториться. - Произнес он, - луна на спад идет. Теперь еще месяц. -Управимся, - произнес Дивер, хотя никто не знал с чем и каким образом будет управляться. -Этих с ножами никто не видел? - спросил Владислав, помолчав. Народ покачал головами. Белоспицын робко заметил: -Затихли. Может, Изошли все? -Вряд ли... А я еще видел сегодня пса! Живого, настоящего пса, избитого только очень. Сколько недель расстрела прошло, ни одной псины - даже хозяйские подевались куда-то! -Ясно... - сказал Дивер, - Василий, нам бы печурку достать, ну, буржуйку! Холодает день за днем. -Сегодня с утра снегом пахло. Я думал все, будет снег, - Мельников глянул в окно, на серые свинцовые тучи, что с нежностью гидравлического пресса стремились прижаться в остывшей земле. - А буржуйку достанем. У Жорика в лежке буржуйка была, если не утащили. А это вряд ли, Жорик все еще там лежит, охраняет. -Вот что я не пойму с этими монстрами. - Молвил Сергеев, на манер Мартикова созерцая пол, - если зеркало это было настроено только на тебя, и даже принадлежало тебе, то каким же образом оно умудрялось убивать всех твоих знакомых? Они-то не боялись зеркал? -А его это волновало? - спросил Мельников - считай его цепным псом. Натравили на меня, но плакать будет каждый, кто попадется ему на пути. Еще Хоноров... -Кстати о Хонорове, - вклинился Дивер, - никто его не видел? Покачали головой. Нет, не видели, да и, признаться, как-то позабыли о Евлампии Хонорове среди этого вороха насущных и глобальных проблем, вроде этой живой мины с заведенным таймером, что понуро сидит сейчас в уголке Саниной квартиры, где в свое время стоял любимый сервант его матери, сгинувший вместе с ней в пыльную неизвестность. Четыре четких круглых отпечатка все еще имели место быть слишком долго простоял здесь сервант, чтобы вот так сразу стереться из памяти старых много раз крашенных досок пола. И все же Саня заметил - с каждым новым днем отпечатки бледнеют, словно выцветают, и наверняка скоро квартира приобретет абсолютную безликость, какая была у нее в золотые годы постройки этого дома. Много-много лет назад. Если только не придут люди и снова не заставят квартирные пределы громоздкой и уродливой мебелью. А поселиться здесь решили надолго. До упора. -С кормежкой проблем не будет, - сказал им Дивер, общепризнанный лидер группы, - я договорился с одним из магазинов. Они теперь заказы только по договоренности выполняют. Денег не берут, только золото и драгоценности. -А ты что? - спросил Влад, на которого взвалили тяжкую обязанность мозгового центра, которую он, впрочем выполнял через пень колоду. -Ну я им подкинул. У меня в загашнике кое-что было. Кроме того орлы эти ихние, из охраны, налетели на ближнюю военную часть. Говорят, нет там никого. Набрали сухпаек армейский да пошли. И я у них часть скупил. Так, что не помрем. И вправду, не померли, и даже несъедобный для всех, кроме Васька, сухпаек еще не употребили, оставив его своеобразным НЗ. Еще два дня спустя после первой результативной разведки наконец то обнаружили вероятное место гнездование черной иномарки. Как и предполагалось, больше всего "сааб" ошивался подле заброшенного завода, а часто, и главное регулярно, бывал и внутри периметра. Никто и не удивился, узнав, что там он трется в основном за стенами древнего монастыря. Здесь, склонный к показному мистицизму Влад процитировал строки одного автора из жанра хорор, насчет мест, которым свойственно притягивать к себе всякое зло, после чего их посиделки стали неуловимо напоминать полуночный разговор детишек младшей группы в пионерлагере. Мурашки, впрочем, от него по спине ползли ничуть не меньше, чем у пресловутых детишек. -Сколько там всего народу сгубили? - спросил Белоспицын. -С тех пор как закопали старое кладбище, уже не понять, - ответил Степан, старожил и знаток местных легенд, - старики еще помнили, да вот только Изошли все до единого. В пустеющем городе с пугающей быстротой развивалась новая система терминов, которой пользовались абсолютно все, независимо от уровня образования и социальных различий и - понимали друг друга с полуслова. Самым модным словечком стал пресловутый "исход", у которого имелось сразу несколько значений. Эдакий совмещенный в одном слове апокалипсис, судьба и рок. Под ним подразумевалась как недалекая всеобщая гибель, так и банальная бытовая смерть. Теперь говорили не умер - Изошел. Счастливых людей идущих прочь с тяжелой поклажей называли беженцами, хотя некоторые острые на язык горожане дали им кличку "чумные", которая вполне соответствовала действительности - народ шарахался от этих переселенцев, как от пораженных черных мором. Синонимом богатства, солидности и вообще "крутизны" стало словечко "курьер", и виноваты в этом были сами курьеры, которые с посланиями от своих богатых, держащихся тесной группкой со слугами и охраной господ, катались из одного конца города в другой. Простой народ, борющийся за выживание, глядел на их дорогие машины с ревом двигателей и всяческой иллюминацией пролетающие по вымершим улицам и делал соответствующие выводы. Выражение "живешь как курьер" стало синонимом красивой жизни. Отсюда пошли такие завороты как: "ну ты курьер!", как выражение восхищения, и "курьерить" с ударением на последнем слоге, что означало вызывающее экспрессивно-пижонское поведение, дальним предком которого было слово "понты". Еще через два дня стало ясно, что визиты "сааба" отличаются регулярностью. Очередная разведка группой из трех человек - Мельников, Дивер, Степан, соответственно - выявила еще кое-что. А именно: вероятное место прибытия "чумных". Эти шли на территорию завода и никогда не возвращались. Как раз во время этого похода, группу чуть не застукали. Сначала из-за ворот выбежал человек одетый в простую домотканую рубаху. Рот его был разинут в немом крике, глаза были вытаращены и разум в них не угадывался. Не успел этот беглец добежать до ближайшего перекрестка, как несколько метких выстрелов отправили его в Исход. Стреляли с территории завода, а после появились и сами стрелки - несколько вооруженных людей, облаченных в подобие грубых свитеров без рукавов. При ходьбе кольца на свитере отчетливо звенели, так что становилось ясно, что сие облачение ничто иное как стальные кольчуги. Двое из пришедших подхватили беженца за ноги и потащили обратно на завод. А третий повернулся и стал внимательно оглядывать тонущую в дождливых сумерках улицу. Казалось он углядел, замершую в густой тени группу, но в этот момент с диким воем подкатил черный "сааб" и стрелок поспешно удалился внутрь периметра, пару раз панически обернувшись на демоническое авто. Больше за ворота никто не выбегал, так что беглеца во власянице можно было считать исключением. А вот "чумные" все шли. Еще через день стала сама собой напрашиваться мысль, что они все идут туда, все до единого, а значит за исключением первой волны эмиграции, тех что прорвались через кордоны еще до закрытия города, ни единый из его многочисленных жителей не покинул поселение. От догадки этой становилось не по себе, и разум не мог представить, куда на заводе можно упрятать по меньшей мере двадцать тысяч человек. Мысль о горе мертвых тел за внутреннем периметром приходила незваной, и уходить, несмотря на все доводы рассудка не собиралась. В середине сентября, в этом странном ледяном затишье, что неожиданно возникло в самом начале месяца, Дивер сказал, что ждать не имеет смысла. Возможно его подвигнула на действие весть об исчезновении того самого магазина с его охраной, разведчиками, бытовыми службами и лидерами. Пустое помещение там, где был магазин ни в коей мере не говорило о том, что здесь вообще кто-то жил. Кафельные плитки, которыми были облицованы стены, сияли первозданной, хирургической чистотой, хотя на памяти Севрюка они были все иссечены сколами и царапинами. -Я не понимаю! - только и сказал Михаил Севрюк, возвратившись с этой печальной экскурсии. -Кант сказал, что мир не такой, каким мы его видим, - произнес Владислав. -Кант был бы рад... увидев это. Они были уверенны, что против автоматического оружия черный автомобиль не сдюжит, даже если он вдруг окажется бронированным. -Главное не дать вырваться... Если уйдет, все. -Не уйдет, - сказал Мартиков, - если будет на чем догнать. -А будет? И Мартиков скрипя сердцем, сообщил общине, что в его личном гараже до сих пор стоит его же личный автомобиль, его отрада и гордость, на котором он не ездил уже несколько месяцев, и который между тем в рабочем состоянии, и заправленный под завязку самым настоящим девяносто пятым доисходным бензином. Курьеры с их дизельными трещотками обзавидуются. -А не вскрыли его, твой гараж? - спросил Дивер. -Мой, - усмехнулся Мартиков, - не вскрыли. И вправду, не вскрыли. А вот стоящий рядом элитный гараж попросту исчез, оставив на месте себя быстро сужающуюся воронку. Не взрыв, скорее провал. Ранним утром шестнадцатого сентября, пятеро человек втиснулись в "фольксваген" Павла Константиновича. За руль посадили Дивера с его опытом вождения. На переднем сидении разместился хозяин авто (отчасти потому, что находиться слишком близко от его мохнатого тела до сих пор никто не решался), позади - Влад, Степан, Мельников. Все с оружием. -Эка мы! - высказал общее мнение Степан, садясь в машину, - ну прям как курьеры! Без проблем доехали до завода с включенными фарами продираясь сквозь утренний туман. Припарковали машину в тени пятиэтажного сталинского дома с угрюмым обрюзгшим от времени фасадом. Вышли. Было холодно и лужи на асфальте подернулись тонким белесым ледком, под которым серебристыми пузырями перекатывался воздух. А при дыхании изо рта вылетали легкие, сверкающие в свете фар облачка пара. -Когда он? - спросил Дивер, еще более массивный в осенне-зимней одежде. -Десять тридцать, плюс минус. - Ответил Мельников, в отличие от остальных он не ежился, за долгие годы выработал стойкость. -Когда подъедет, притормозит перед вон той рытвиной перед самым входом. Стреляем дружно, кучно... гранат бы еще... ну да ладно. Уйти не должен, на пробитых колесах далеко не уедешь. Но, если все же прорвется, то только вперед, назад сдать не успеет. Тогда закрываем ворота! И все. Кивнули. Дивер оглядел команду - горе бойцы все до единого. Журналист книжник, безумный сталкер, бомж еще... разве что Мартиков с его звериным обличьем пугнуть сможет. Хотя... -Едет! - шепнул Павел Константинович, - Уже едет... - и через секунду Фары! Фары гасите!! Со щелчком погасили раритетные электрические светильники и крашеная в темно-зеленый цвет машина почти полностью потерялась в тени. Что ни говори, а были свои плюсы в этих ранних сумерках. Заливистое мощное завывание. Какой знакомый звук. Да, это он, черный "сааб", и его хозяева, наверное, единственные в городе чувствуют себя вольготно. Свет фар мощно плеснул вдоль улицы, омыл стойки заводских ворот, высветил ту саму рытвину. С визгом шин из Покаянной улицы вывернул давешний "сааб". Воющий рев движка эхом отлетал от окрестных домов, многократно дробясь и множась. Черный как ночь, словно целиком вороненый, с ослепительным светом фар он несся к своей каждодневной цели, низкопрофильные шины мощно сглатывали оставшиеся метры до ворот. Дивер махнул рукой - не проспите мол. Влад вытер вспотевший лоб - минус на улице, а гляди-ка, горячий пот. С душераздирающим визгом, от которого заныло в челюстях, как будто кто-то провел пилкой по стеклу, авто резко оттормозилось метрах в десяти от ворот, которые в свете его фар приобрели неуместно величественный вид, контрастно роняя на заводскую землю черную рубленую тень. Рваные клочья тумана проплывали в этих желто-белых лучах, делали их видимыми. Дальше автомобиль не поехал. Стоял и чего-то ждал. Четко было видно багровое мерцание за стеклом. -Все! - выдохнул Дивер, - почуял! -Но как... - начал Мартиков, а бывший солдат его не слышал, вышел на дорогу и открыл торопливый непрерывный огонь по стоящей машине. Влад и Приходских бежали к нему, поливая "сааб" из своих автоматов. Суматошный стрекот автоматического оружия заполнил пустынную улицу: грохот выстрелов, звяканье гильз - недавно родившийся день жадно впитывал в себя любые звуки. Влад Щурил слезящиеся глаза, "ингрем" плясал в руке как одержимый, посылая пули куда угодно, но только не в их неподвижную цель. Асфальт подле "сааба" вздыбился, плюнул в небо антрацитовой крошкой, пули высекали карнавальные искры из старого фонарного столба с чугунным основанием, расцвел белой, пышной, состоящей из осколков стекла, астрой, чудом уцелевший плафон, да стены дома неподалеку обзавелись причудливыми марсианскими фресками. А на "саабе" не было ни царапины. -Что за черт?! - заорал Дивер, хрипло, - что за...! Бывший старший экономист "Паритета" Павел Константинович Мартиков, корявой, деформированной рукой взвел курок своего автомата, а потом выйдя на середину дороги, короткой очередью выстрелил в район агатово - черного стекла. Взвизгнули шины - теперь "сааб" поспешно сдавал назад, нещадно сжигая резину, но в его лобовом стекле одним за другим образовывались идеально круглые пулевые отверстия. Пули с хрустом врывались в нутро машины. "Сааб" стал лихо разворачиваться, но на самом завершении маневра его вдруг пьяно качнуло, и он чиркнул передним бампером все по тому же столбу. Мартиков больше не стрелял иссяк магазин. -Ты подранил его! - орал где-то рядом Мельников, - Он подранок!!! Рядом тормознул "пассат", Дивер махал рукой, зазывая внутрь. -Как ты сумел? - спросил он, с визгом резины срываясь с места. На заднем сидении остальные поспешно перезаряжали оружие. Глаза Влада блестели от азарта видать понравилось воевать. -Он единственный попал! - гаркнул сзади Приходских, - стрелять наверное лучше умеет! -Не умеет, - сказал Дивер. -Может быть дело в том, - произнес Мартиков, - что я чуть не стал одним из них. -Одним из кого? - спросил Влад, и тут же крикнул: - смотри! "Сааб" круто вильнул на Звонническую улицу, с ревом понесся по ней. Дивер придавил газ и вписался в поворот следом, хотя край одного из украшенных палисадниками домов проплыл в опасной близости от борта машины. Улица неслась навстречу, красные катафоты на багажнике преследуемого автомобиля, на секунду вспыхивали багровыми жуткими искрами, поймав свет фар, над крышами домов размытым неряшливым пятном неслась половинка луны. -Как он гонит! - прошептал Севрюк, - он что... Звонническая закончилась, и "сааб", не снижая оборотов начал выруливать на Змейку. Обе оси машины сорвало в дикий затяжной занос, шины бешено скребли асфальт, сгорающая резина оборачивалась сизым дымом. Багажник авто величаво выцелил фасад здания дома культуры, но водитель черной машины был ас из асов, выведя "сааб" из гибельного скольжения в полуметре от очередного фонарного столба. С резким хлопком покрышки оттолкнулись боковинами от высокого бордюра и автомобиль, завывая как обезумевшая баньши унесся вверх по улице. Ругаясь на чем свет стоит, Дивер вдавил тормоза и их машину стало разворачивать поперек улицы, бросил тормоз, вдавил газ, Мартиков страдальчески поморщился, когда "Пассат" подпрыгнул на все том же бордюре. Черная иномарка уже скрывалась за близким поворотом Змейки. -Как он водит! - крикнул Дивер - как он так водит?! И кинул машину вдоль извилистой улицы с предельным ускорением. Стрелка тахометра метнулась к шестерке, замерла на секунду, а после уверенно стала штурмовать красную зону. В двигатели появились визгливые нотки. -Дивер!- крикнул Владислав, - Дивер, ты бы поосторожней! Но то не слушал. Катафоты "Сааба" снова маячили впереди - он убегал, он сегодня сам стал дичью. Сизый дым вырывался из сдвоенной выхлопной трубы. Узенькая двухполосная улица, разбитый асфальт, но эта черная колесница делала по ней сто, сто десять, сто двадцать километров в час. Ее швыряло то к одной стене, то к другой, лакированный борт проносился в десятках сантиметрах от старых домов. Вой отдавался от стен. -Сколько ты едешь?! - заорал Приходских с заднего сидения. Дивер не ответил, стене домов слились за стеклами в сплошное мелькание, и иногда подступали совсем близко. И по этой старой извилистой улице, по этому рукотворном каньону они продолжали разгоняться. Истерично визжал мотор их "фолькса", стрелка спидометра подползала к ста двадцати. -Как... - начал Дивер, но его оборвал Мартиков, рыкнув: -На дорогу смотри!!! Впереди черный "сааб" повстречал еще один образчик четырехколесного племени, мирно догнивающий на обочине, лишенный освещения, и потому замеченный слишком поздно. Распахнулись во всю ширь багровые глаза стоп сигналов. Шины не завизжали, нет, они заорали, мокрый асфальт моментально высох, а влага в облаке сердитого пара вознеслась в сумрачный воздух. Но было ясно, что черный автомобиль не успеет. Но он успел, просто вдруг перестал тормозить и вильнул в сторону, двигаясь поперек улицы в облаке пара и бензинового выхлопа. Заднее крыло иномарки встретилось с радиатором стоящей машины с отчетливым грохотом, прорвавшимся даже через завывания двигателя. "Сааб" откинуло, и развернуло на сто восемьдесят, после чего он приложил припаркованное авто еще и передним крылом. Дивер этого уже не видел - он оттормаживал автомобиль Мартикова со ста двадцати километров в час, отчего пассажиры его испытывали поистине космические перегрузки. Оставив за собой длинные черные полосы, "фолькс" остановился как раз перед "саабом", как раз за тем, чтобы увидеть как он срывая колеса в пробуксовку уезжает. Странно, вмятина на крыле была совсем небольшая, совсем не то, что ждешь от такого удара. Мелькнул измятый багажник, а потом снова перегрузки, авто стремительно миновало разбитую вдребезги припаркованную машину. -Тварь! - орал Дивер исступленно, - Стой ты! Стой! Напрасно, красные катафоты уже отдалялись, и демонический автомобиль снова как бешенный мчался по Змейке. В конечном итоге все решили курьеры. В том месте, где улица Змейка соединяется с Береговой Кромкой, есть перекресток с парой светофоров, которые перестали работать примерно в год постройки Старого моста и теперь в основном пугали прохожих своими пустыми лишенными стекол глазницами. Не доезжая до перекрестка можно было заметить еще одну улочку, вернее переулочек, узкий и дистрофичный, загаженный на удивление из выходивших туда черных ходов десятка старых домов. Ночью здесь кошки справляли свадьбы, а иногда их гоняли бродячие псы, роясь в объедках в поисках пищи. Здесь же к стенам были заботливо пристроены витиевато изогнутые велосипедные рамы, продавленные кроватные сетки без спинок, лысые как самый центр Арены покрышки, мешки с закаменевшим цементом, слипшиеся рулоны обоев и эпический остов старого пианино - весь тот бытовой мусор, что зачастую гнездится в коридорах коммунальных квартир, вызывая нескончаемые прения жильцов. А наверху раньше жили голуби, ворковали день и ночь, а теперь не стало ни голубей, ни кошек, ни собак. Была здесь еще одна достопримечательность, во много раз более полезная: улочка имела название Голубиный тупик, и полностью ему соответствуя, оканчивалась тупиком - массивной в три кирпича каменной стеной, что отделяла переулок от двора трехэтажного жилого дома. Набравший запредельные обороты "сааб" нацелился уже выскочить на перекресток (и никто почему-то уже не сомневался, что он и в этот раз удержит дорогу), когда ему на выезде дорогу перегородила машина. Низкая серая "БМВ", с битым передним крылом выскочила на перекресток с Береговой кромки с включенными фарами и переливчатым сигналом клаксона. Авто так просело, что не оставляло сомнений - машина полна людей. Волею судьбы эта тоже летевшая на всех парах машина (а что тормозить? Спросили бы курьеры внутри - улица совершенно пуста) оказалась на перекрестке как раз в тот момент, когда его почти достиг убегающий "сааба". -Что счас буде-е-ет!! - заорал Дивер увидев приземистую серую тень на перекрестке. "Сааб" снова затормозил, машину стало разворачивать поперек улицы, в тонированных стеклах отразились фары "БМВ" испуганные лица курьеров. В следующий момент черный автомобиль с ворохом искр преодолел бордюр, чудом вписавшись между двумя фонарными столбами и зарулил в Голубиный тупик. На перекрестке панически тормозила машина курьеров, их вполне можно было понять - смерть заглянула в салон их автомобиля своими желтыми глазами фарами. Дивер сбавил скорость - выросший в Нижнем городе, он знал -переулок кончается тупиком. Мягко, "пассат" заехал в улочку. -Мартиков, готовься! - приказал Севрюк, - если попытается прорваться назад, стреляй! По переулку словно пронесся смерч - бытовые и строительные отходы были живописно разбросаны, часть повисла на крыльцах черного хода. Гнутая велосипедная рама чинно стояла на самой середине дороги, раскорячив лишенные колес рулевые тяги, там, где приземлилась, отлетев от некрашеной кирпичной стены. А впереди черный, заляпанный грязью "сааб" судорожно, стукаясь о стены передним и задним бамперами, пытался развернуться. -Что он делает? - спросил с заднего сидения Мельников. -Попытается вытолкнуть. - Сказал Дивер, - и у него может получиться. Загнанный в тупик, но вместе с тем не утративший воли к свободе "сааб", чем-то напоминал опасного хищника, попавшего в примитивную дикарскую ловушку. Нет, он уже никуда отсюда не уйдет, но при этом и не подпустит к себе охотника. Он в ярости, и все еще надеется выбраться. И у него начинало удаваться. Казалось, невозможно развернуть автомобиль в таком узком проулке, казалось... но он разворачивался, обдирая борта и бамперы, но все равно разворачивался. Двигатель алчно и яростно выл, сизый выхлопной дым смешивался с утренним туманом. Колеса скребли грязную землю. Вот мелькнул на миг, вспыхнул белым огнем глаз-фара - дикий, бешенный, мельком осветил их остановившийся "фолькс". -Михаил, - осипшим голосом вымолвил Степан, - он вырвется! Он сейчас вырвется! Дивер вздохнул, прикрыл глаза, что-то лихорадочно прикидывая. Покачал головой, сказал: -Мартиков, прости... И прежде, чем тот успел спросить, за что площадь, их водитель включил первую передачу, и придавил глаз. С шипением покрышек "пассат" преодолел последние метры, позади заорали, Мартиков вдруг вспомнил, что он не пристегнут, а полусекундой позже их "фолькс" мощно боднул дергающийся черный автомобиль. Со скрежетом взгорбился капот, нежно звякнув, покинули свое обиталище фары, по стеклу побежали серебристые змейки трещин. Оторвавшийся дворник медленно вращаясь, пролетел над крышей "сааба" как маленькая летающая тарелка, держащая курс в сторону двора. Черный автомобиль сдвинуло с места и потащило назад к стене. Он еще вращал своими покрышками, злобно ревел двигателем, но его левый борт находился в жесткой сцепке с изуродованным радиатором "пассата". С отчетливым звоном Дивер припечатал "сааб" к тупиковой стене, на землю темным потоком пролились тонированные стекла, рассыпались под истекающим маслом днищем. Звучно хлопнули левые покрышки: сначала передняя, потом задняя, пластиковое зеркало оторвалось и упало на искореженный капот "фольксвагена". И все затихло. Умолк кашлянув, двигатель черного автомобиля, плюнув напоследок клубом темного масляного дыма. Минуту приходили в себя. Потом на заднем сидении зашевелились и открыв дверцу в холодный утренний воздух вывалился Влад, а за ним все пассажиры заднего сидения. Туман потихоньку сдувало обратно к реке. -Дивер... - сказал Степан громко, - Севрюк! Предупреждать надо, когда таранить собираешься. -Живой и ладно! - произнес Дивер выбираясь с водительского места. -Живой! А то что морду обкорябал об сидение, это не считается, да? -Морду... - процедил Мартиков, появляясь на свежий воздух, вот ему досталось больше других, темные густые волосы, которые уже вполне можно было считать шерстью окрасились красным, спутались, - вот машина моя... -Я же сказал, прости... Глядите что делается! Свет фар припечатанного "сааба" медленно тускнел, словно кто-то невидимый плавно поворачивал ручку настройки яркости. Свет сильно сбавил интенсивность, пока не остался только крошечный светящейся уголек - спираль в лампе накаливания. Потом потух и он. -А что! Аккумулятор раскололи, вот и все! - сказал Степан. Дивер махнул рукой: -Мартиков, держи его на прицеле. Тот кивнул. Остальные стали медленно подходить стреноженной черной машины. Слышно было как в холодном воздухе потрескивает, остывая, мотор. Вот он, черный "сааб", странная пришедшая непонятно откуда машина, символ и вестник Исхода, одновременно. Смятые колесные диски напоминали перебитые лапы. -Мы что-то можем... - сказал Влад. Дивер кивнул, жестом опытного серпентолога взялся за хромированную ручку. Щелкнуло и дверь растворилась с режущим уши скрипом. Пахнуло пылью, старой, ветхой тканью. Свет наступившего дня был куда как слаб, но и в его сумеречном мерцании можно было бы увидеть внутренности машины и того, кто находился в ней. Но в ней никого не было. Дивер отпустил ручку, и попятился на несколько шагов: -Как это...?! Влад наполовину залез в салон "сааба": абсолютно пустой салон. Сейчас, когда никто не загораживал дверной проем все стало видно получше - ветхую матерчатую обивку сидений со множеством шрамов от штопки, царапины и вмятины на торпеде, замасленную и примотанную изолентой ручку коробки передач, замызганный коврик под ногами. Салон выглядел... такой мог быть в машине, которая давно отметила свой двадцатилетний юбилей - много дней беспрерывного использования не очень аккуратным хозяином. Грязь и потеки на деталях интерьера, пивные пятна на сидениях, он не был аккуратистом, это владелец "сааба". Спидометр пересекала извилистая трещина, а сам прибор, прилежно пояснял, что автомобиль не так давно миновал трехсоттысячный километр. Владислав ошарашено качнул головой. Снаружи "сааб" был абсолютно новый, 93 последняя модель. -Я не понимаю, - сказал Сергеев. -Влад, - позвали снаружи, - слушай, мы кода его ловили, он был новый? Не подержанный? -Новье, - ответил Владислав, - с иголочки. Позади, там куда ударил их "фолькс" салон машины деформировался. Заднее сидение, покрытое страдающей лишаем ковровой дорожкой гротескно выпятилось. На нем, кто-то забыл бежевый длинный плащ, такой же старый и штопанный как и обивка машины. На полах плаща засохла серая грязь. -Я что гонялся за пустой машиной?! - кричал снаружи Дивер, - за каркасом?! -Спокойно Михаил, ты же мистик! - говорил ему Степан, Мартиков чуть дальше что-то бормотал, осматривая свой разбитый автомобиль. Влад потянул на себя крышку бардачка и та легко открылась. Из проема потянуло какой то засохшей плесневой гадостью. Тут когда-то рассыпали арахис, который высох и достиг за эти годы каменной твердости. Еще здесь лежал сложенный надвое лист бумаги, связка ключей, бумажка с пятизначным шифром, и серебристый, очень знакомый ножик. Сергеев вынул лист и передал его Диверу. Тот развернул, присвистнул: -Ого! Да мы тут все есть! К связке ключей был прицеплен кожаный брелок с вытесненной гнусной нечеловеческой харей. Химера! Чье это? Под издырявленным пулями лобовым стеклом на сидении имелись пятна, не от пива или другого напитка. Здесь была кровь, причем свежая. -Поздравляю, Мартиков! - сказал Влад, выбираясь и вручая ключи нож и шифр все тому же Севрюку, - похоже, что это именно ты подле завода его подранил. Обернулся к машине. А она уже была не той, и теперь полностью соответствовала своему внутреннему убранству. Просто очень старый "сааб", произведенный на свет в ранних семидесятых, если судить по граненому корпусу. Очень старый, и проживший не легкую жизнь. Судя по виду, эта машина никак не могла развивать больше восьмидесяти километров в час. Жалкое зрелище, черная шкура его была тускла, мутна и изъедена ржавчиной. -Тут больше ничего нет, пойдемте! - сказал Владислав Сергеев. -А он, - кивнул на машину Мельников, - не вырвется. -Взгляните на него. Он уже никуда не поедет. Это было правдой, которую к тому же очень трудно было оспорить. Логика здесь не работала, и оставалось лишь прислушиваться к ощущениям. А ты говорили, что "сааб" стал просто "саабом", ржавой кучей железа, когда странная сила свившая себе внутри него гнездо, ушла. Потолкавшись возле изувеченных машин, они побрели прочь. -Это все? - спрашивал Мартиков. -Все! Разве ты не видишь, тут больше нечего делать. -Но как же так. Отгадки! Ответы на вопросы. -Вот они! - и Дивер покачал перед собой ключи, - знать бы к чему они подходят. -Куда лучше ключи без замка, чем замок без ключей. Через заметно посветлевший день они проследовали до Старого моста. -О! - сказал Мельников, - глядите, пес! -Да здоровый какой. Я думал они все повымерли... Серая желтоглазая собака, неподвижно замерла в отдалении, красный язык свесился чуть ли не до земли. Из пасти животного вылетали облачка пара. Мартиков изогнулся и упал на колени, так что идущие рядом Влад со Степаном испуганно шарахнулись в сторону. -А... - вымолвил Павел Константинович, а потом словно раздвоился. На потрясенных его сообщников уставилось сразу две личины - одна человеческая, безволосая, с кротким взглядом, и мохнатая звериная морда, точь-в-точь похожая на встреченную собаку. Морда мерзко гримасничала, глаза вращались, а похожий на гротескного сиамского близнеца Мартиков молча содрогался, стоя коленями на земле. Потом звериная морда потянулась вперед, словно стремилась встретиться со стоящей собакой. Та вздрогнула, и метнулась прочь, растворившись за линией берегового обрыва. Мартиков поднялся на ноги. Такой же, как прежде: -Что это было? -Это у тебя надо спросить, - ответил после паузы Севрюк, - Полегчало? Пойдем. -Я не знаю, что это было... - тихо сказал Павел Константинович, и пошел вслед за другими. -Не важно, - сказал ему Влад, - главное чтобы не повторялось. Потому что мне сейчас хочется, в основном спокойно дойти до дома. Многовато знаешь ли, уже для одного дня. Но видимо многовато еще не было, потому что следующее событие не замедлило свалиться им на головы уже через четверть часа.

2.

-Веди! - приказал Босх. -Сей момент! - расплылся в улыбке Кобольд и ушел куда то вглубь каменных, сыроватых хором. Там, за двумя стальными дверями располагался карцер. -Все готовы, да? -Да без проблем! - ответил Николай Васютко, - Стрый ты готов? -Готов, но... -Хандрит наш Стрый. -Пусть хандрит, главное чтобы стрелял хорошо. -Я не знаю, - медленно произнес Стрый, - не знаю. Кто ни будь видел Плащевика? -Я видел, - сказал Босх, - и дату назначил... сегодня. Не поймай бы этого, неизвестно что бы случилось. -Что там говорят про чумных? Вправду к замку каждый день уходят? Босх помолчал, поиграл компактным десантным автоматом, лежащим на столе перед ним: -Что нам до этого? Они же не Избранные, они чумные... так, погань. Как были так и остались. Рамена молчал, зато обросший, невыносимо воняющий потом и еще какой то дрянью Рябов на другом конце ствола, разинул немилосердно разящую свою пасть и заорал громогласно: -Как есть, Босх! Падаль одна, мочить гнусь паршивую! Всех их всех, под корень их! До восьмого колена!!! Грохнула ржавая дверь с неразборчивыми полустертыми угрозами, и в комнату вошел Кобольд, тянувший за собой на цепи человека, как тянут упрямую скотину. Свет пал приведенному на лицо и оно заиграло всеми цветами радуги от наложившихся друг на друга побоев. Нижняя челюсть пленника отвисла и явила редкий кровоточащий частокол зубов, один глаз полностью заплыл. Кобольд дернул цепь и человек упал на колени. Это был Евлампий Хоноров. Близоруко вылупив бледно голубые замутненные глаза и оглядев присутсвующих он привычно скривился, так что стало ясно - приводили его сюда уже не в первый раз, и о дальнейшем никаких иллюзий Евлампий не питал. -Ну что? - негромко спросил Босх, - оклемался? -Живой он, живой! - с готовность отозвался Кобольд, - ну, может пару ребер сломано, - и он снова дернул за цепь вызвав у Хонорова сдавленный стон. -Доведешь? - спросил Каночкин. Хоноров кивнул, с рассеченного его лба на холодный бетон шмякнулась капля темной крови. -В Сусанина играть не будешь? Помотал головой, пробурчал что-то невнятное. -Смотри Босх! - сказал Пиночет, - какого я вам полезного проводника достал! -Как достал-то? -Да сам пришел! - осклабился Николай, при этих словах Хоноров забился в цепях и тоскливо замычал, - Иду по улице, тут подбегает этот, глазки слепошарые свои щурит и мне заявляет: "ты, мол, знаешь!" "Знаю, говорю, вот только что?" А он: "Ты же из этих, которые от монстра бегут! По глазам вижу!" Ну я его спрашиваю: "А что еще есть?" Ну он мне про общину ихнюю и выболтал. А ведь сам то туда не пошел, в стороне болтался. -Выходит, рассмотрел он твою избранность? - сказал Босх. -Выходит так... -А что потом? - спросил вдруг Малахов. -Стрый, ты мне действуешь на нервы! - тут же отозвался Васютко, - потом все будет хорошо, понял! Потом будет рай! -А как же "чумные"? Что они делают с ними? Если те бегут - стреляют, а когда остаются... -Вот ты чумной! На самом деле чумной!!! -Все! - сказал Босх, - идем! Тридцать минут и нирвана. Исход уже скоро! -Но Плащевик обещал прийти! - сказал Николай. -К "чумным" Плащевика. Просрочил уже на полчаса. Идем. -Может быть лучше переждать?! - спросил Стрый и голос его дрогнул. Евлампий поднял окровавленную голову, удивленно в него всмотрелся и проронил: -Чую, уже скоро! -Ни чего ты не чуешь, шиз слепошарый!!! - заорал Кобольд, и сильно толкнул Евлампия, тот покатился по полу, тихо причитая. Встали, взяли оружие - все новенькое, современное, Босх не скупился. Рябов с наивным детским интересом, изучил массивный пулемет Калашникова, прежде чем подвесить его себе на шею. -Этого пустим впереди! - шепнул Босх Кобольду, большой знаток теоретики пушечного мяса. -Ну, пошли... Подле выхода из пещер на вечной стоянке примостился броневик Босха надежная машина, на которой и следовало бы выезжать на охоту за людьми. Увы, шальной осколок пробил бак. Еще тогда, и от него не защитила даже броня, раньше времени приковав средство передвижения к крошечной площадке на территории внутреннего периметра. Здесь было тихо и сумрачно. Чуть в стороне возвышался белокаменные, исчерченный трещинами дом - здесь когда-то были кельи монахов. Над головой угрюмой, краснокирпичной стелой возвышалась заводская труба, скоблила копченой верхушкой низкие облака. Уходящие вниз "чумные" говорили, что по ночам там зажигают красные огни, как встарь, но никто из нового отряда Босха сам это не наблюдал. Место здесь было неуютное и мрачноватое, но по иронии судьбы именно здесь было безопаснее всего во всем городе. Только здесь можно было пережить близкий Исход. -Стрый? - вдруг спросил Васютко, - Стрый ты чего? Названый стоял в дверях ведущего в катакомбы хода. Автомат на шее, во взгляде растерянность. Но когда на него стали оборачиваться, поднял голову и даже посмотрел на них с вызовом. -Нельзя идти! - сказал он. -Как нельзя?! Ты сдурел что ль... Стрый взмахнул руками, автомат подкинуло, он стукнул его по груди, и Малахов болезненно скривился: -Это... - сказал страдальческим тоном, - это... неправильно!!! -Да что неправильно, Стрый? -Все!!! - заорал тот, - И он! - ткнул рукой в Хонорова, который безразлично стоял со своей цепью, живо иллюстрируя проблему рабства, - И "чумные"! И замок! И Плащевик тоже!!! Я не хочу! Не хочу ради него лезть под пули! -Я понял Стрый! - сказал Босх и кивнул Рябову. Тот, весело осклабившись (улыбка его со временем по бессмысленности все больше напоминала оскал человека-зеркала Витька), вскинул пулемет и выцелил Стрыя. Малахов испуганно подался назад. В пять шагов преодолев расстояние между ними, Рябов больно ткнул Евгения стволом в живот. Буйный отец семейства наслаждался ситуацией. -Хочешь ты этого или нет, - тоном образцового родителя читающего нотации непутевому отпрыску, произнес Босх, - но ты уже под пулями Стрый. Тебе только надо выбрать под чьими именно. В тебя попадут ОНИ, наша дичь, или тебя пристрелим мы. А это позорно так умереть, Стрый. Позорно. Ты, пусти его вперед. И Стрый получил пинок, который продвинул его в передовой отряд. Итого, впереди, эдаким живыми щитом шли уже трое - Рябов, который был блажен в своем безумии, Стрый, который напротив отчаянно боялся и Евлампий Хоноров, который соображал очень плохо и потому все пытался идти вперед, натягивая свою цепь, как не в меру ретивый молодой пес только что выскочивший на прогулку с хозяином. На выходе с заводской территории их поджидала батальная картина, без самой собственно баталии - золотистая россыпь гильз, словно перерытый бульдозером асфальт, росчерки пуль на стенах. Все было довольно свежим. -Это что? - спросил Рамена, - воевали что ли? -Курьеры разбираются. - Ответил Босх, - эх, кабы не Исход, ходили бы они все подо мной. Да что там, поздно теперь. -Чую! Чую! Чую! - страстно молвил Хоноров в дневную прохладу. -Чуешь? Веди. И они пошли - угрюмая собранная группа, от которой шарахались редкие прохожие. Рябов впереди, в припадке идиотизма скалил гнилые зубы, вращал безумными своими очами и нежно гладил сверкающий смазкой пулемет. Рамена был спокоен - он видел птицу тьмы, что летела над ними провозглашая и возвещая их приход. Их приход? Что за мысли лезут в голову. Не показалось ли на миг, что эти они... были не группой Босха-Плащевика? Другие они! -"Брось!" - сказал сам себе Пономаренко - "Есть только Ворон, и его Гнездовье". Стрый медленно бледнел, под глазами обозначились темные круги. Он кажется, начал понимать, что за роль отвел ему начальник. Пиночет нервно поглядывал на товарища, тот не выглядел так плохо с тех пор как они перестали закидываться морфином. Да еще мучила совесть, ну, не то, чтобы мучила, а так шевелилась гдето в селезенке. Все-таки Стрый - напарник верный, с детства дружили. Разом пришло воспоминание: он и Малахов, еще совсем мальцы, лет по девять пугают соседских голубей. У соседа были хорошие голуби, породистые, вот над ним и решили подшутить, выпустив птичек без ведома хозяина. Голуби шарахаются, хлопают крыльями, а вокруг замечательный летний денек, все в зелени, откуда-то издалека доносится музыка. Николай даже приостановился, зябко передернул плечами в утреннем сумраке. Когда он последний раз видел солнце? Давно, не вылезали совсем из пещер, вон бледные все, как покойники. А вот птицы взлетают одна за другой в ослепительно-голубое, с несколькими точеными облачками, небо. Хлопаю крылья, и Стрый, тогда еще Жека Шустрый довольно хлопает в ладоши - совершенно детский жест, а ведь они уже не дети. Они взрослые. Стрыя надо окоротить, вернуть ему серьезность, а то ведь не солидно. И Николай ловит одного голубя и говорит: "Эй, Шустрый!" Стрый оборачивается и улыбка его гаснет. Он понимает, что собирается делать его друг. Понимает и пугается. Трус, Стрый, трус, и всегда таким был. Птица бьется в руке, но только первое мгновение - ее шея слишком тонка и хрупка, так что даже детская рука может переломать в ней все кости. Что Николай и делает, и даже слышит глухой щелчок, словно сломалась сухая ветка. Он улыбается. А Стрый не улыбается, он плачет, ему обидно и жалко голубя одновременно. "Злой ты, Колька" - говорит будущий напарник, - "Злой, как Пиночет". И уходит в слезах, а Николай Васютко остается с мертвым голубем в руках. А тут и сосед прибежал и пытался поймать Стрыя, а Николай слез с голубятни и криками отвлек внимание на себя. А потом они бежали огородами, тут же помирившись. Да, так оно и было. Легкая улыбка тронула губы Николая, взгляд невидяще смотрел вдоль мрачной, замусоренной улицы. Рядом шагал Босх - лицо каменного истукана и глаза такие же, глянет - раздавит. И Кобольд, мерзкий чернявый коротышка - шакал двуногий. -"Что я здесь делаю!" - вдруг подумал Васютко, пред внутренним взором которого все еще стояла картинка того теплого, сгинувшего много лет назад дня. Тогда все было так хорошо, так просто и ясно, и не было этой липкой трясины, собачьей жизни, что привела его и Стрыя в ряды этой крошечной апокалиптичной армии идущей убивать других людей. Убивать потому, что так сказал человек в плаще. Человек, который как все яснее становилось Николаю, скорее всего вовсе и не был человеком. А Стрый идет впереди в качестве живого щита - Босх не привык ценить людей. Ему наплевать на чужие жизни, пусть это даже жизни близких ему людей. Ничего не скажешь, знал Плащевик, кого набирать в свою команду. И Николай ускорил шаг, обогнал Босха и Кобольда и стал шагать подле Стрый. Тот полуобернулся к нему, и как показалось, глянул благодарно. А эти шли сзади - люди сплоченные Исходом, люди с исковерканной психикой и неясными идеалами. И все равно, люди-кремни. Почему они стали казаться ему столь омерзительными. Следующая мысль была простой и ясной: -"Нас что, всех послали на смерть?!" - он не знал, почему это пришло в голову, но тяжкое осознание того, что это правда упорно не оставляло его. Он на секунду замедли шаг, и в голове мелькнула следующая мысль - "Я что, прозрел?" Он посмотрел на Стрыя, да, тот тоже ощущал нечто подобное. И Николай Васютко по прозвищу Пиночет, которому оставалось жить двадцать две минуты и сорок секунд, нервно втянул в себя холодный пахнущий зимой воздух и стремительно подбивал итоги своей подходящей к концу жизни. Неподалеку Рябов стал хрипло орать какой кошмарный боевой марш. Ствол его пулемета выписывал в воздухе сложные фигуры. Босх и компания приближались к школьному микрорайону по Верхнемоложской улице, не подозревая, что чуть более многочисленная группа их потенциальных жертв движется параллельно им по Последнему пути, название которого на глазах обретало зловещий смысл. И в отличие от своих убийц группа Дивера сейчас была настроена лишь на спокойный отдых, после ловли "сааба". Евлампий Хоноров натягивал свою цепь, губы его отвисали в угрюмом оскале, мутные слюни текли по подбородку - как и служебного ротвейлера, взявшего след. -Вы хорошо видите? - спросил Евлампий у Кобольда. Тот моргнул, ответил слегка растерянно: -Ну да... -Это хорошо, - сказал Хоноров и звучно сглотнул слюну - Оно любит когда хорошо видят. Почему-то ему нравятся глаза не страдающие близорукостью. Но и слепых оно тоже ест. Все же лучше, чем ничего, правда? - и он хохотнул добродушно, словно находился в хорошей компании и только что рассказал веселый анекдот, приведший аудиторию в экстаз. -Заткни его! - приказал Босх спокойно. До места, где двум отрядам было суждено столкнуться оставалось совсем немножко - два пустых, ледяных, продуваемых всеми ветрами кварталов. Скрюченная чьим-то автонаездом водяная колонка на перекрестке улицы Стачникова и Последнего пути была как проржавевшая веха на пути тринадцати идущих к ней людей. Тринадцать - несчастливое число и кто знает, как бы развивалось все дальше, если бы их на краткий миг не стало четырнадцать.

3.

Страшные сны, замучили Никиту Трифонова. Собственная кровать перестала казаться ему надежным и покойным убежищем, напротив, он теперь смотрел на нее, как на липкую черную паутину, только и ждущую, чтобы схватить зазевавшуюся жертву в свои пахнущие пылью объятия. Трифонов стал спать на полу, но легче не стало, ему мнились змеи - разные, длинные и короткие, зеленые - серые - черные, пестрой кислотной расцветки. Спастись от них можно было лишь на кровати. А там, все начиналось сначала. Мать ушла и больше не вернулась. Он провел много времени, выговаривая себе, что с ней все в порядке, просто она устала и слишком испугалась. Просто ушла из города, оставив его Никиту. Это не так уж плохо, он ее ни в коем случае не винил, главное чтобы с ней самой было все в порядке. А правда нахально пряталась в голове, скрываясь до времени за ширмой лживых самоуспокоений, а потом, в самый темный и сумрачный час (а их, к сожалению становилось все больше и больше), выползала на свету во всей своей ужасающей красе. Мать не просто ушла, - говорила она, эта похожая на изумрудную змею правда - она Изошла, и ты это прекрасно знаешь. И еще ты знаешь, что Исход не тоже самое, что просто исход, или побег. То, что матери больше нет, он понял лишь заглянув с утра в ее комнату пустую, чисто выбеленную комнату с пылью по углам. Исчезла вся мебель, цветастые занавески с окон, ее любимая ваза, которая, впрочем, уже почти два года обходилась без цветов. И даже пятно канцелярского клея, который она разлила подле окна много лет назад, и которое не стиралось никаким порошком и то пропало, наглядно демонстрирую прописную истину - Исход лучший растворитель. Это Никита и так знал. Исходящие не оставляли за спиной ничего, с маниакальной скрупулезностью сжигая за собой все до единого мосты. Вернее за них это делала мрачная, оккупировавшая сила, та что пришла снизу. Сколько Никита стоял на пороге пусто комнаты, прежде чем до него через боль от потери докатилась очередная горькая истина? Он не знал, да и не хотел знать. Никита Трифонов остался совсем один в этом холодном неуютном мире. Только он, город, и шумные соседи сверху. Но туда он пойти боялся, мать учила не доверяться посторонним. Впрочем сегодня все изменилось. Он ничего не ел третий день и от этого в теле возникали странные ощущения, какая то воздушная легкость. Соображалось с трудом. Сны становились все ярче, и начинало казаться, что скоро они станут ярче яви и что тогда случиться, Никита не знал, но все равно боялся этого. Кое какие сновидения умудрились все же прорваться сюда. Те же змеи, или темная тварь, что прилетает каждую ночь и тихонько стучит матовым клювом в оконное стекло. Мол ничего, подожди, придет время и эта непрочная преграда рухнет и я доберусь до тебя. И ты Изойдешь. Никита представил комнату после своего Исхода (пустота, пыль) и заплакал. Он боялся ворон, как и маленький Дмитрий Пономаренко. Вот и сейчас какая-то птица кружила лениво над двором. Огромная, покрытая блестящими синими перьями с круглыми, синеватыми же глазами. Она была не похожа на ту, темную, когтистую. Она была доброй, пришла из доброго сна. Где-то Никита ее видел, где-то про нее слышал. Птица перестала наматывать круги и зависла перед самым окном Трифонова. Теперь он узнал ее и робко улыбнулся. Еще бы, ведь к нему пришла Птица Счастья. Синяя птица, похожая на изящных пропорций голубя. Она нежно и успокаивающе ворковала, лениво взмахивала широченными. Похожими на махровые полотенца крыльями. -Что ты хочешь? - спросил Никита. Птица клекотнула, а потом в два мощных взмаха взлетела на этаж выше. Никита выскочил на балкон, свесился через него глядя наверх, и успел заметить как Птица Счастья влетает в окно соседей сверху. Тех там сейчас не было, Никита слышал, как они выходили. "Вот не повезло людям. К ним прилетала птица счастья, а их не было дома!" - подумал Трифонов, а следом за этой мыслью явилась другая: "надо пойти к ним и рассказать!" Эта мысль была уже не просто мыслью - она вполне смахивала на цель. А цель, как известно, это ни что иное как тот гибкий стальной стержень, что поддерживает существование каждого человека. Если хотите, это что-то вроде скелета духа, который, подобно скелету телесному поддерживает мышление и сознание, спасая его от распада. Поэтому голодный и ослабший Трифонов буквально летел вниз по ступенькам, целиком и полностью захваченный одной мыслью - донести хорошую весть до соседей. Плохих людей он увидел сразу, и ничуть не удивился сразу получив о них полную информацию. С ним такое бывало. Вот когда Рамена пытался его ловить, Никита сразу распознал его злую сущность. И к тому же он... постойте, и этот страшный убийца тоже здесь, идет посередине маленького, но грозного отряда. Вот и прибавилась плохая весть. И Трифонов со всех ног помчался вниз по Последнему Пути, отчего то отлично зная, что встретит Влада и сотоварищей там. И он не ошибся. Никита Трифонов вообще никогда не ошибался, хотя даже и не догадывался о своем странном даре.

4.

-До десятого колена! - проорал Рябов, картинно взмахнул пулеметом, словно дирижер палочкой. Смурный свет нового дня пал на его обезображенное рваным шрамом лицо, придав ему очертания гротескной маски. Николай шел подле Стрый и с каждым шагом ощущал, как ему холодно. День был отвратителен - апофеоз всех серых дождливых дней. Почему-то казалось, что и все последующие дни будут такими. До самого Исхода. Рамена с отрешенной ухмылкой наблюдал за небесными виражами своего Ворона. Вещая птица звала на бой и сулила им победу. Понурый Евлампий шагал и сверлил мутными своими очами покрывшуюся ледком землю. Он теперь тоже улыбался - похожей на Раменову отрешенной улыбкой, слабый отсвет веселья у отринувшего прошлую жизнь камикадзе. Если бы Босх, тонкий психолог и организатор (очень полезные качества, если ты хочешь управлять большим количеством людей), увидел бы сейчас его лицо, то неминуемо остановил бы процессию и переправил Евлампия в арьергард, а то и вовсе стрельнул прямо тут, благо цель их похода уже была видна невооруженным глазом. Просто потому, что люди вот с таким вот лицом как правило трудно поддаются управлению и в священном своем безумии способны развалить даже очень хорошо спланированный план. Но Босх не видел, потому, что шел позади и мог наблюдать лишь всклокоченный затылок Евлампия. А тот тем временем тяжело поднял голову и уставился куда то в сторону перекрестка Школьной со Стачникова. Глаза его, доселе пустые и бессмысленные, глаза животного ведомого на бойню, вдруг обрели некоторую ясность и цепко поймали какой то не видным другим объект. Хоноров пожевал губами, внимательно всматриваясь. Без очков он видел плохо, но что-то подсказывало ему, что вон то серое пятно в густой тени под декоративным деревом с обрезанной верхушкой - это прячущийся человек. Надежда полудохлой птицей трепыхнулась у него в груди, и это и был тот своеобразный запал, который привел бездеятельного доселе Евлампия Хонорова в состояние действия. Сделав немудреный выбор между пассивной гибелью и рисковой свободой он рванулся вперед, испустив хриплый крик: -Спа-а-са-а-йте!!! Рывок его был столь силен, что не ожидавший этого Кобольд не удержался на ногах и повалился вслед за своим ручным человеком на землю. Это и спасло его от насыщенного свинцового града, что со свистом пронизал воздух в том месте, где только что была его голова. Стреляли плотно, сразу с нескольких позиций, давя неожиданностью нападения и тем, что самих стрелков почти не было видно за стволами деревьев. Николай Васютко услышал вопль Хонорова, первый, похожий на глухой щелчок выстрел, стал поворачиваться, увидел лицо Стрыя - еще не испуганное, непонимающее, тот еще не мог уяснить, что происходит. Стрый стоял столбом, а изза деревьев уже стреляли вовсю, длинными очередями и не экономя патроны. Били на поражение, по самым видным целям. Снова вспомнился мертвый голубь, ах Стрый, ты даже не мог убежать от разгневанного соседа, ты всегда был слишком медлительным, и тебе в насмешку дали прозвище Шустрый. Ты слишком долго думаешь, а может быть глупо и наивно надеешься, что в последний момент рука провидение отведет от тебя быструю свинцовую смерть. Нет, Стрый, не отведет. Николай действовал быстро. Он шагнул вправо, заслоняя собой Стрыя, толкнул его плечом, одновременно закричав: -Ложись, Стрый, ложись!!! Тот понял, бросился на землю, но медленно, слишком медленно. А Николай все еще думал о голубе, и о том, как холоден осенний воздух, когда что-то тупо ударило его в живот и грудь, и после мгновения холодной пустоты, вспыхнуло жаркой, обжигающей болью. -Колька, Колька!!! - орал Стрый и тянул его за собой на землю, но Николай и так уже падал, не способный стоять на враз размягчившихся вдруг ногах. Какие глаза были у того голубя - черные бессмысленные, с белыми кружками вокруг угольно черных зрачков. И Пиночет упал, на спину, ударившись затылком о холодную землю, но даже не почувствовав это. Наверху клубились облака - серые, холодные, вечные. -Ты как? - в панике шептал Малахов, судорожно передергивая затвор своего оружия, - В порядке? "В порядке", - хотел ответить Николай , но почему-то не смог. Смешное чувство, словно из него выпустили весь воздух, как из проколотого мячика. В детстве он любил играть в мяч, у него был такой старый, футбольный с заплатой на пузатом боку. Кобольд отпустил цепь Хонорова и по пластунски пополз в сторону близких деревьев. Руки подгибались, сердце заполошно колотилось, глаза заливал мигом выделившийся пот. Бывший драгдиллер искоса глянул направо и встретился с глазами Босха, что полз в ту же сторону. Губы того шевельнулись и произнесли несколько неслышных слов, адресованных тем, кто стрелял из-за деревьев, Стрыю, Рамене и лично ему, Кобольду. Босх призывал поднять оружие и стрелять. Кобольд притворился, что не слышит, и полностью поглощен перемещением себя в сторону укрытия. В суматошную дробь выстрелов вмешалась новая раскатистая трель. Драгдиллер повернул голову и даже на миг замер. Совсем рядом от него, Рябов стоял во весь рост и давил на гашетку своего пулемета ведя плотный заградительный огонь. Пронесшийся по улице свинцовый шторм ни оставил на нем ни царапины, да и теперь, уже явно нацеленные точно пули каким то образом миновали отлично видимую массивную мишень. Рябов по-доброму улыбался, водя стволом пулемета из стороны в сторону, золотистые гильзы взмывали в холодный воздух, а упав на землю, катились к Кобольду. Рябов был как утес, как огневая башня, асфальт вокруг него исходил крошкой, пули свистели в сантиметре от кожи, а ему было все равно. Брат Рамена возился с затвором автомата, резко вздрагивая, когда девятиграммовая болванка врезалась в землю слишком близко от него. Потом оружие все же соблаговолило встать на боевой взвод и он стал посылать короткие прицельные очереди. Его усилия увенчались успехом - в стане врага зашевелились, а потом на дорогу упало дергающееся тело, рот раскрыт в немом крике, глаза широко открыты навстречу смерти. Рябов среагировал моментом и перенес огонь на возникшую мишень, из-за укрытия выскочил еще один человек и резко дернул раненого назад, но не успел короткая очередь из трех пуль, накрыла упавшего. В следующий момент его вдернули за издырявленный древесный ствол. Огонь резко убавил в интенсивности. Тихо ругаясь про себя, Босх высунулся из-за своей ухоронки и стал стрелять из новенького вороненого десантного автомата. Две пули нашли свое убежище в стволе дерева над его головой, посыпалась древесная крошка а острая щепка больно кольнула в шею. Было неуютно. Да, давно Босх не был сам под огнем, всегда было кем прикрыться. -...Ворона!!! - крикнул Рамена, это у Рябова кончились патроны, и сразу стало много тише. Со вражеской стороны стреляли двое или трое. Бывший отец семейства так и не залег на землю, словно полагал себя бессмертным. Отточенным движением он вынул новый магазин, вставил его, а старый упал ему под ноги, после чего она из пуль настигла его, поддела и отбросила на Рамену. Тот сжал зубы и стал потихоньку отползать к деревьям. В его автомате тоже кончились патроны. Под деревьями, Босх свирепо пнул Кобольда, прошипев: -Стрел-ляй, гад! И Кобольд тоже открыл огонь. Хоноров закрыв голову руками так и лежал на асфальте, а чуть в стороне, за телом Николая, словно за бруствером отстреливался Стрый, не замечая, как под напарником скапливает темно-красная лужа. Следует признать, что в той быстротечной битве нормально умели стрелять только Босх, с его выучкой, да Дивер, с ней же. Остальные посылали пули из дергающегося и ходящего автомата куда попало, что впрочем заставляло противника не подниматься от асфальта. Рябов задорно качнул головой, встряхнув редкими волосами, ствол пулемета на миг вознесся к небесам в патетическом салюте, но тут же скорректировался и снова занял горизонтальное положение. Улыбка Рябова стала щербатой - чужая пуля попала ему в рот, выбила два зуба и вышла из щеки оставив рваную дыру. Кровь окропила десны, и словно он только что закончил кровавую трапезу. Еще одна свинцовая подачка глубоко пропахала бицепс правой руки почтенного отца семейства. -Левее, левее! - орали во вражеском стане. Рамена решил, что он кого-то зацепил, во всяком случае неясное шевеление и прекратившаяся стрельба об этом свидетельствовала. А потом что-то клюнуло его в плечо, Дмитрий поднял голову, думая увидеть разгневанного Ворона, но того там не было, только вспарываемый пулями воздух. Следующий выстрел угадил точно в автомат бывшего сектанта, и тот звучно сдетонировал, разом подорвав все оставшиеся патроны в магазине расшвыряв в стороны тучу мелких стальных осколков, большая часть которых осела на лице брата Рамены-нуллы. Чувствуя как кровь заливает глаза, Рамена уронил голову на асфальт. Черные блестящие крупинки покрытия казались бездонным, полным сгоревших звезд космосом. У Босха закончились патроны, Кобольд возился с затвором, а те, на той стороне улицы испытывали такие же проблемы. На несколько секунд возникла пауза в течении которой кто-то громко, на всю улицу, стонал. На уровне пятого этажа распахнулось окно и звонкий женский голос прокричал: -Мань, закончилось все? -Да не, передыхают, - отозвались из соседнего дома, - Возьми их Исход! Рябов мучил несчастное оружие силясь отыскать причину прекращения им стрельбы - в пулеметах он не разбирался, и потому не знал, что от беспрерывной стрельбы у пушки заклинило ствол. Кобольд снова стал стрелять силясь накрыть очередью как можно большее пространство улицы. Естественно, толку это не приносило. Босх грязно ругался, подрагивающими руками перезаряжая автомат. С крепким словцом Рябов швырнул пулемет на землю и собрался, было залечь, как в стане противника звучно хлопнуло, и быстролетящий предмет размером с яблоко вонзился ему в живот. Рябов вытаращил глаза, открыл было окровавленный рот для новой порции брани, как предмет вдруг разорвался с оглушительным грохотом, от которого у всех заложило уши. Кобольд выронил автомат, Босх застыл с раскрытым ртом. Стрый лежал носом в асфальт и держался за уши. -Ну это право чересчур, - отчетливо сказали среди невидимых врагов. -КОЗЛЫ!!! - заорал Босх, высовываясь из-за дерева и поливая из автомата смутные тени под деревьями, - Козлы все!!! Кобольд бросил оружие и бочком стал покидать место битвы. Со стороны деревьев снова стреляли. Босх захлебнулся фраз, и упал на колени. -Я сдаюсь!!! - вопил Стрый, - не стреляйте!! Я сдаюсь!!! - он поднялся с земли с поднятыми руками. Босх пробулькал что-то невнятное и выстрелил в Стрыя, но промахнулся. Кобольд бежал во всю мочь, смешно качаясь на сбитых ногах. Стрый сделал движение, словно собирался кинуться за ним, но запнулся об Пиночета, и упал на землю. Поднялся, изумленно вгляделся тому в лицо. -Колян? - спросил он, а потом поднял руки и увидел какой алый оттенок они приобрели, - Колян, ты что? Но он уже понял. Сразу понял, не так ли? Кровь на руках, не его Стрыя кровь. Никогда больше не гонять голубей Николаю Васютко, и не просить униженно больше добавочную порцию зелья у драгдиллера Кобольда. Это притом, что сам этот барыга сейчас спешно бежит, вместо того, чтобы прикрыть их огнем. -Кобольд, тварь! - прошептал Стрый и поднял автомат. Со стороны деревьев заметили это и снова стали стрелять. Две пули вонзились в асфальт совсем рядом от него, но Малахов даже и не заметил этого, он смотрел через мушку на фигуру бегущего человека, а потом придавил спуск. Автомат коротко рявкнул, выплюнув пяток пуль, а за тем со щелчком объявил, что магазин пуст. Но этого хватило: Кобольд споткнулся, широко раскрыл руки, словно хотел обнять весь этот холодный туманный город, да и упал ничком. -Я не понял, ты там сдаешься или нет?! - крикнули из-за деревьев. Стрый кинул автомат и подполз к Николаю. Красная влага под его телом медленно смешивалась оттаявшей, холодной водой. Глаза Васютко были открыты, и сумрачно поблескивали. -Колька! - шепнул Малахов, - ты жив, да? Тот полуоткрыл рот, как будто хотел ответить: "да, жив, мы еще погоняем голубей с тобой, друг", да так и замер. Со лба Стрыя сорвалась крупная капля пота смешанного с чужой кровью, и упала прямо в глаз Николаю. Тот не моргнул, и от зрелища розовой влаги расплывающейся по мутнеющей роговице у Малахова прошел мороз по коже. Он всхлипнул, провел ладонью по лицу Пиночета и попытался закрыть ему глаза, но те снова открылись - темные, обвиняющие. -"Я теперь вечный должник", - подумал Стрый - "Ты меня спас, а отплатить я тебе не успел. Теперь уже никогда не успею. Из глаз Николая Васютко смотрела вечность, и Стрый не мог вынести ее взгляда. К ним шли люди - другие люди, которые вместо того, чтобы стать жертвой вдруг превратились в хитрых и жестоких хищников, устроивших засаду возомнившим себя избранными Босху и его людям. Так глупо. Их было семеро, шесть мужских высоких силуэтов, и маленькая детская фигурка. Семь человек, семь оживших фамилий из списка. Стрыю было плевать, он поднял голову Николая и положил себе на колени. Не верилось, не хотелось верить, что тот умер. Слезы хлынули сами собой. В двух шагах, хрипя прощался с жизнью Босх, но его не было жаль. Так же как и изуродованного Рамену и раскидавшего дурнопахнущие кишки по всей улице маньяка Рябова. Было жаль лишь напарника, с которым сроднился больше, чем сам полагал. Евлампий Хоноров оторвался от земли и близоруко вгляделся в лицо неторопливо идущего Дивера. -Все? - спросил он. -Да, все, - кивнул тот, - можешь вставать, из них почти никто не выжил. -Нет! - с маниакальной уверенностью произнес Евлампий воздевая в небо хмурое небо указующий перст, - еще не все! Не все. -О чем ты... - начал Дивер, и тут самый младший из них, Никита Трифонов, пронзительно закричал: -Назад! Идите назад!!! Дивер отшатнулся. А потом повернувшись, неуклюже побежал к огневой позиции. Было от чего, со стороны Последнего пути наплывал бесформенный хлюпающий ужас, который из всех присутсвующих узнали только Василий и сам Хоноров. Последний вскрикнул и, вскочив, шатаясь побежал. -Нет! - крикнул Мельников - не беги! Ты должен бороться! Вспомни почему ты его боишься! Вспомни об этом!!! Хоноров приостановился, обернулся, но тут бесформенный кошмар нагнал его и вдавил дико воняющей тушей в асфальт. Заячий крик первого теоретика исхода потонул в громогласном реве чудовища. Ноги Евлампия дергались и брыкали воздух. -Вспомни! - кричал Мельников, но уже без особой надежды. Рев прекратился, и полупрозрачная туша слезла с замершего беглеца, а потом стала таять и растворяться в воздухе, как медуза, которую в разгар пляжного сезона положили на раскаленный камень. Евлампий неуверенно поднялся и глянул на стоящих в отдалении людей. Пустыми глазницами. -О! - сказал Белоспицын, - это же дурдом! -Что же ты, Колян? - молвил Малахов, глядя в лицо навеки упокоившегося друга детства, - как же так получилось, а? -Монстр исчез, - сказал Васек, - значит вот как еще можно избавиться от своего страха: просто дать произойти самому худшему. -Он, что боялся ослепнуть? - спросил Дивер. -Выходит, что так. Глядя вдоль улицы страшными, полными запекшейся крови глазницами Хоноров вопросил: -Он ушел, да? Монстр ушел? Да снимите вы с меня эту повязку. -Спокойно! - крикнул Дивер, - спокойно Евлампий, все по порядку. -Он был очень хорошим! - дрогнувшим голосом сказал Стрый подошедшим, - Его все считали жестоким. Даже дали дурацкое прозвище, да. А он притворялся, понимаете, он просто притворялся! -А все же из гранатомета было лишним, - сказал Степан, - ей богу, как на бойне. -Кесареву, кесарево, - прошептал юный Никита, и поворошил ногой оторванную пряжку ремня отца семейства. Любопытные глядели сверху, на четверо трупов, на сидящего на асфальте плачущего человека, на подходящих тут и там победителей, на одинокого слепца, который расставив руки что-то спрашивал тонким, вздрагивающим от ужасной догадки голосом. И насмотревшись, отворачивались от окна, с философским замечанием: чего только в жизни не бывает! Маленькая локальная трагедия, бесплатный театр для страдающих безразличием окружающих, воспоминания о которой будут уже после завтра смыты потомком серого быта. Но возвращаясь домой в этот странный и страшный день, один из стрелков по имени Влад Сергеев вдруг подумал: некоторые люди прилагают дикие усилия, чтобы вырваться из дурманящего плена серого быта. А он, наверное будет первым человеком, который столь же страстно хотел бы в него вернуться. И не он один. Перееханный локомотивом чудес маленький отряд многое бы, отдал, чтобы нырнуть в этот приземленный быт с головой. Это называется - ностальгия по старым добрым денькам.

8.

-Бред! - сказал Мартиков, три дня спустя, - театр. -Колдовство! - сказал Белоспицын. А Никита Трифонов грустно кивнул, соглашаясь и с тем и другим. Странным он был ребенком - мрачным, неулыбчивым, не по детски вдумчивым, и верящим всему, что попадалось ему на глаза. Влад сказал, что это его поведение - следствие психической травмы, случившейся при исходе матери, и хорошо, что это вообще не закончилось полным аутизмом. Еще Трифонов что-то знал, и периодически удивлял взрослых своими странными откровениями, и вопросами на которые у остальных не находились ответы, даже у эрудированного Влада. Однако поймать волков предложил именно Никита. -Да откуда ты знаешь, что они еще в городе? - спросил Влад. -Они не могут уйти. Они ждут, как и мы. -Выходит, и тварь бессловесная тоже мучается, - произнес Степан Приходских, - хотя их то за что. В этот день с утра прошел первый снег. Кружился, падал мелкими колкими снежинками на притихшую землю. Покрыл улицы тонким белесым налетом, и вот уже время к трем дня, а он все не собирался таять. И это в конце сентября. Ломающий голову над капризами погоды Владислав, в конце концов не выдержал и обратился к Никите, ощущая при этом жуткое смущение: это ведь Трифонову полагается спрашивать почему вода мокрая, а снег холодный, а не ему - окончившему с красным дипломом солидный институт в далекой Москве. Но когда логика пасует, начинается суеверия и фантазии, и страшные сны пятилетнего ребенка кажутся полными мрачных и неопровержимых пророчеств. -Они любят тепло. - Просто сказал Никита. -Тепло? Так какое же тепло, снег вон сыпет. -Они любят тепло и поэтому утянули его к себе. Теперь у них весна, а у нас холод. -Да кто Они? Но Никита только покачал головой. Короткий и ясный ответ крутился у него на языке, но говорить он его не мог: мать говорила, что никто не поверит вычитанным из детской книжки глупым страхам, а он ей верил. Даже после того, как она сама ушла к ним. Влад только головой качал. Не вопросы надо было задавать - действовать. Тем более, что события в городе явно входили в пике, этого не было видно, но явственно чувствовалось. Людей на улицах уже практически не встречалось. Двери магазинов были либо забиты крест накрест досками, либо гостеприимно открыты в совершенно пустые помещения. И от этой пустоты становилось страшнее всего, страшнее чем от вида десятка изувеченных трупов, что поджидал группу в одной из продовольственных точек. Встретили ли эти тела, тогда еще вполне живые, свои страхи, или просто наткнулись на предприимчивую группу мародеров, оставалось загадкой. Да и не интересовало это никого, тем более что продуктов не осталось. Призрак голода на горизонте так и не замаячил, но гурманам осталось лишь вздыхать - в ход пошли солдатские рационы. Не кривясь, их поглощали только Дивер, Мельников да все тот же Никита, которому похоже все равно было что поглощать, лишь быть питать свое исхудавшее тело. Степан как-то признался, что ему приходилось есть и кошачий корм, но происходило это все в таком жутком запое, что корм воспринимался вполне нормально и даже радовал вкусным похрустыванием. Как питались остальные горожане? Да также, перехватывая еду друг у друга, совершая дерзкие налеты на соседние общины, всегда со стрельбой и большой кровью. В каждой из общин выделился лидер, который контролировал набеги, рождаемость и смертность, и за этой взымал десятину. Неосознанно, эти сплоченные группы людей вели себя подобно средневековым феодальным общинам, с некоей примесью коммуны. По упорно ползущим по опустевшим улицам слухам, кое-где даже практиковался давно забытый обычай первой брачной ночи. Но народ не роптал, не возмущался, поддаваясь стадному чувству он знал - вместе легче. Вместе можно выжить. Как следствие этой тесной сплоченности, количество Исходящих из этих угрюмых общин приблизилось к нулю. Это были крупные золотые слитки, которые остались на вселенском сите тогда, когда вся остальная мелочь уже провалилась вниз. Напряженно борясь за жизнь эти группы раз за разом пытались покинуть город и у них ничего не получалось, но настойчивость их была такова, что преодоление туманного барьера оставалось делом времени. В своих безуспешных попытках эти люди достигли уже упорство потока воды, что год за годом стачивает в пыль несокрушимые гранитные скалы. Влад не хотел бежать, он чувствовал след, некую связь событий и людей, которая выстраивалась, стоило напрячь мозговые извилины. Все слишком туманно и неявно, но оно было. Разобраться с этим в ближайшие дни помешала история с Мартиковым, окончившая большой городской охотой. На следующий день после очередного побоища на Школьной улице Павел Константинович Мартиков очнулся стоя посередине пустой комнаты в квартире Александра Белоспицына с широко разведенными руками и скрюченными в суставах пальцами. Пока сквозь царивший в голове разброд он пытался понять, что происходит, глаза уже фиксировали окружающее. От стены к стене ходил, совершая в воздухе руками круговые пассы, ослепший Евлампий Хоноров испуганно выкрикивая что-то вроде: "что случилось! Что происходит?!", а остальные пятеро сгрудились в дверях, и с откровенным страхом смотрели на Мартикова. Дивер сжимал автомат, дуло которого смотрело прямо в лицо бывшему старшему экономисту. Позади через окно пялилась мутная луна, бросая мертвенный световой квадрат на стену. -Что?! - выдохнул Мартиков, но тут Евлампий шагнул вперед и наткнулся на стену, прямо на лунный отсвет и загремел на пол. Белоспицын поспешно подскочил к нему, поддерживая под локоть помог подняться. -Он успокоился? - спросил кто-то из стоящих с сомнением. -Что произошло? - спросил Павел Константинович и очнувшаяся память услужливо подкинула ему воспоминание: он один в пустой, освещенный чарующим лунным светом комнате, а из соседней пахнет духом человеческих тел - сонная беззащитная добыча. Куски мяса. -Он больше не будет? - направив лицо к луне вопросил Хоноров, - скажите, чтобы он перестал. Я же не вижу... -Угомоните его, кто ни будь! - нервно сказал Владислав, - в два часа ночи такой бедлам! А ты Мартиков, сейчас в себе? -В себе... -Что с ним делать? - вопросил Дивер, - это уже... да, это третий уже случай. Он нас сожрет когда ни будь. -Что я сделал?! -Успокойся, - сказал Мельников, - Порычал и немного погонялся за Хоноровым... чуть не догнал... Они переглянулись. Сейчас в них боролась совесть с инстинктом самосохранения, все-таки жить вместе с Мартиковым, все равно что содержать в домашней квартире любовно выращенного тигра. С одной стороны он вроде бы ластиться к тебе и требует ласки, с другой... кто знает, что у него на уме. Мартиков и сам понимал это, понимал отчего на него бросаются косые настороженные взгляды, когда время начинает клониться к вечеру, а луна все прибывает и прибывает, медленно полнея на один бок. Никита Трифонов, у которого сна не было ни в одном глазу (за ночь трижды просыпался с криками), протиснулся сквозь плотный строй взрослых и подошел к Павлу Константиновичу. Осторожно коснулся длинной звериной шерсти. -Волчок... - тихо сказал он, - но ему скучно одному... -Уберите этого юного прорицателя! - взорвался Дивер, - с глаз моих долой. Ночь же, черт! Трифонова увели, а ночью так никто и не спал, зато наутро Влад выдал безумную идею, отдающую суевериями и просто безумием, но в нынешней обстановке смахивающую на вполне действенную. Мартиков увидел собаку, там возле реки, и его лицо переменилось, явив на свет сразу обе полярные сущности. И так, звериная, дикоглазая, потянулась к собрату по виду. Да, правильно, это ведь не собака, наверное, была. А волк, один из тех, что сбежал когда-то из зверинца. -Может быть волчья половина хочет быть с кем-то еще, кроме нашего собрата по несчастью? - спросил Влад. -Только волка придется удержать, - сказал Белоспицын. -И он что, потянется к ним, и выйдет из нашего мохнача? - притопнул ногой Севрюк, - Это безумие! -Как раз достаточное, чтобы быть истиной. - Произнес Влад и поставил на это в дискуссии точку. Днем ловили волков. Затея эта была обречена на очевидную неудачу, если бы не Никита Трифонов. Этот, ведомый непонятным чутьем, твердо заявил, что зверей можно найти подле завода, с территории которого они иногда выходят в город. -Опять завод! - удивился Сергеев, - везде он, этот завод! -Просто там вход, - доверительно сказал ему Трифонов, но наотрез отказался объяснять куда, только скривился болезненно, да пустил слезу из края глаза. Внемля младенцу, отправились на завод и целый день прокараулили с рыболовной сетью в руках, которую стащили с лодочной станции, той самой на которой произошла стычка брата Рамены с бомжом Василием. Видели трех "чумных", один из которых оказался полуубежденным и, завидя ловцов испуганно повернул назад, к вечеру начали угрюмо переругиваться, потому что волки все не шли. Мартиков мечтательно стал засматриваться на встающую луну, и пришлось его одернуть, а после вовсе под конвоем отправить домой. Один раз мимо ворот пронеслись курьеры сигналя во всю мочь, а потом из ворот выскочили две тени: почти одинаковые, серые в вечерних сумерках, одна чуть меньше другой. Блеснул на свету зеленые диковатый глаз, и тут очнувшиеся от навалившейся в результате долгого ожидания сонливости ловцы накинули сверху сеть. Волки сопротивлялись, они били лапами, вопили, визжали, как десять разъяренных фурий, клацали клыками и пускали белую пену. Они узнали, что такое свобода и не собирались так просто от нее отказываться. Более сильный волк сумел почти вырваться и дотянуться до Дивера правой лапой, мазнув двухсантиметровыми черными когтями ему по руке. Севрюк с проклятием отпрянул, прижимая к себе развивающую лохмотьями драной ткани руку. Волк почуяв волю рванулся еще раз, тащя за собой сеть и плюющегося ругательствами Степана, но потом Влад с Мельниковым перехватили болтающийся спутанный конец сети и оттащили бунтующее животное назад. Волчица же вовсе погрязла где-то в сплетении веревочных ячеек и только горестно выла оттуда. Спеленатых, как новорожденных младенцев, животных осторожно и с опаской дотащили до улицы Школьной, а от нее непосредственно до заведения, давшего улице название - единственной городской средней школы, которая ныне, как и два частных элитных колледжа в верхнем городе, прекратила свое существование, вместе с последним жаждущим знаний школяром. Запыленная и заброшенная спортивная площадка при школе, пугающая по ночам перекособоченными баскетбольными щитами, что в лунном свете неприятно напоминали готовые к работе виселицы, должна была служить полигоном для новоявленных магических испытаний, в которые тайком не верил даже Дивер-Севрюк. Напротив здание школы пялилось на проходящих высокими, с намеком на стрельчатость, окнами, в которых безошибочно угадывалась ностальгия по готике. Построенное из красного кирпича в начале двадцатого века оно стоически пережило десяток поколений орущих и буянящих учеников, хотя и приобрело в результате мрачность и строгую угрюмость бывалого и закаленного в годах завуча предпенсионного возраста. Так что семилетний первоклашки, первый раз посещая эту обитель знаний всегда испытывали понятную робость и моральную подавленность. Так было. В начале этого лета школа выпустила последний свой старший класс, и первого сентября некому было вновь наполнить опустевшие комнаты, в которых неожиданно, всего за одну ночь исчезли все до единой парты некоторое из которых были построены еще в довоенную эпоху. Опустев, дом ссутулился еще больше, и окончательно приобрел вид классического "дурного места" так что немногочисленные городские жители предпочитали обходить его стороной. Мест таких, как правило, становилось все больше и больше, так что впору уже было составлять справочник справочник-сопроводитель "по темным и опасным местам города", с обязательным посещением Кладбища, Завода, полной мертвых бомжей лежки и прочих достопримечательностей. Для самых азартных и любящих риск незабываемая поездка по пустым улицам с вооруженными курьерами! (за дополнительную плату). Сюда, в облупившийся от времени нарисованных белой краской круг, означающий центр поля и принесли волков. К этому времени окончательно стемнело, но луна спасла положение - крутобокая ночная царица то и дело прорывалась сквозь густые облака и роняла свой серебристый, так завораживающий адептов Лунного культа, свет. От мешка с волками ("волк в мешке", - усмехался Белоспицын), протянулась длинная густая тень, самый край которой робко лизнул покосившееся деревянное ограждение площадки, на котором из года в год упражнялись мастера наскальной живописи. Гротескные, перемежающиеся с неизысканными ругательствами, рисунки в лунном отсвете приобрели вид зловещих кабалистических символов. -Все! - сказал громко Дивер и взмахнул перебинтованной рукой, - Эти в центре. Кто скомандует на старт? Через пять минут привели Мартикова. Он плохо себя чувствовал и вяло отталкивал держащих его Мельникова и Стрыя. -В районе Стачникова курьеры подрались. Зрелище - во! Пол улицы собралось - аж человек пять! Молчаливый и собранный подошел Никита Трифонов, занял позицию в стороне от всех. Оглянулся на школу, в которую ему уже не суждено пойти. -Все готовы? - спросил Севрюк, - а то смотрите. -Да, давай уж... - махнул рукой Влад. Поддерживаемый с двух стороны Мартиков медленно побрел к сети с волками. Те, почуяв его, утробно и тоскливо завыли, что как нельзя лучше наложилось на общее впечатление от этого пустынного места. На полпути Мартиков уперся, но объединенными усилиями Мельникова, Степана и Дивера его удалось подтолкнуть ближе, после чего последний быстро отскочил, тряся в воздухе поврежденной рукой: -Когтями не маши! - заорал он. Но Мартиков его не услышал, или не захотел реагировать, а глаза его стали приобретать подозрительно желтый оттенок. Волки дико забились в своей сети, и сумей они преодолеть земное притяжение своей волей, уже бы наверняка летели бы отсюда на всех парах. -Место выбрали правильное. Зрителей лишних не принесет. - Сказал Степан. Павел Константинович плотоядно клацнул челюстями. Луна глядела ему в глаза - такая же желтая, дикая. Силуэт его еще больше сгорбился, шерсть вроде бы стала гуще. Волки орали так, словно пришел их последний час. Дивер отослал двоих к выходу из спортплощадки - на случай если на вой кто ни будь явиться. Потом полуволк сделал шаг вперед, и внезапно согнулся, словно его ударили в живот, выдавив при этом невнятный утробный звук. Приходских и Мельников поспешно отошли от него, как будто Павел Константинович стал неуправляемым фугасом, который к тому же вот-вот должен взорваться. Влад нервно притоптывал ногой. Волки замолкли. В наступившей тишине полуволк звучно вздохнул, и вскинул лицо к луне. Вернее два лица, как и тогда. Волчья морда была полна дикой необузданной силы, человеческое лицо напротив слабо и запуганно. Выглядело это так странно, что даже Трифонов поспешил отступить на пару шагов: а ну как броситься? Гротескная фигура изогнулась, резко качнула головой, как это делает человек, которого вдруг одолел богатырский чих, только на этот раз все происходило беззвучно. Даже волки молчали, во все глаза наблюдая за творящимся. Мартиков снова дернулся и снова качнул головой, при этом чуть не упав. Человеческое лицо исказилось от боли, сжало зубы. А волчья морда выдалась вперед, стала видна толстая, покрытая шерстью шея. Нос зверя напряженно принюхивался. Впереди были сородичи - такие же серые и мохнатые, тоже, как и он полюбившие свободу. Зверь дернулся, и еще сантиметров на двадцать вышел из дергающейся своей жертвы, в которую он оказался посажен. Тут Мартиков заорал, и скрюченными пальцами попытался запихать звериную морду обратно, только пальцы его прошли насквозь, не встретив никакого сопротивления. -Помогите! - глухо сказал полуволк и упал на колени. Присутствующие переглянулись. Зверь дергался и извивался, но судя по всему он застрял, выйдя наполовину из своего хозяина-жертвы. Мартиков глухо стонал и раскачивался из стороны в сторону. Выглядело это все настолько неприятно, что Саня Белоспицын закрыл лицо руками. Это была пародия на рождение, болезненный выход звериной сущности. И судя по всему проходил он совсем не гладко. Полуволк стонал и выл, стоя на коленях посреди своего круга, а люди вокруг замерли от страха, не зная что и предпринять. -Больно! - звонко выкрикнул Мартиков, и мохнатая волчья морда, вырастающая у него из плеча тошнотворно качнулась. Белоспицын почувствовал, что близок к обмороку. Трифонов тоже не выдержал и отвернулся. Зверь снова рванулся, и вышел еще на пять сантиметров, вызвал совершенно чудовищные муки у Мартикова, волчьи клыки влажно блестели. И снова застрял. -Я так не могу! - внятно вымолвил полуволк, - я так не могу долго, я... изо рта человеческой головы потекла кровь, красные капли срывались и с кончиков пальцев. -Да он же помирает! - крикнул Степан, но ему никто не ответил. Все судя по всему боролись с желанием бросить все и бежать прочь. Волчица заскулила, призывно. Она смотрела прямо на зверя и уже без страха. Оранжевые злые глаза того нашарили ее взгляд, зеленоватый и бессмысленный, и животное рванулись сильнее, еще сильнее, на свет явились мощные лапы с загнутыми агатовыми когтями, Мартиков болезненно орал, кровь капала на холодную землю площадки. Последовал еще рывок и тело Павла Константиновича рухнуло на землю лицом вниз, щедро разливая кровь. Белоспицын согнулся и его вырвало. Остальные в шоке глядели на лежащее тело, и серебристый мощный силуэт, что неторопливо шел к сети с волками. Это тоже был волк - очень большой, с длинной замечательной, отдающей серебром шерстью, он двигался мягко, чуть стелясь над землей. Вот только избитый асфальт был виден сквозь него - создание было полупрозрачным. И даже, кажется слегка светилось, а может быть отражала свет ночного солнца. Зверь подошел к сетке, наклонился, мощные челюсти сомкнулись, раз, два, а потом из нее поднялась волчица. Грациозно выгнулась, разминая затекшие лапы. Поднялся и волк, этот сразу глянул в сторону людей и грозно оскалили клыки. Перекушенная сеть осталась лежать как рваная паутина паука неудачника. Призрачный волк оглянулся на миг, блеснул желтым глазом, може прощался? А потом неторопливо затрусил к загородке. Волки последовали за ним, как члены стаи за своим вожаком. Легкими высокими прыжками новоявленная стая перемахнула через забор, и скрылась из виду. А в середине площадки с трудом поднимался совершенно незнакомый человек, вида весьма представительного, который не портили даже разодранные лохмотья одежды в которые он был обряжен. Человек обернул свое измазанное кровью лицо и широко улыбнувшись сказал приятным, звучным голосом: -Ну что встали! Это я! -Вот оно как... - сказал неуверенно Степан - оказывается и у проклятий есть свои приоритеты. -Человечья блоха с удовольствием живет на человеке, а вот кошачья только когда рядом нет кошки, - произнес Влад, - если бы каждый получил то, что он хочет, на земле бы настал золотой век. -Что вы там болтаете! - кричал незнакомый Мартиков, шагая к ним - все получилось! Малец, ты гений! Вундеркинд! Я снова я! Больше никаких волос и снов про кровь!!! Да, ради этого стоит жить! -Ты все правильно предугадал, Никита, - сказал Владислав, - зверю действительно комфортнее находиться среди своих, чем в людском теле. -Нет, это не зверю, - ответил Трифонов, вяло улыбаясь идущему к ним Мартикову - Это ему. Им не повезло, они в нем ошиблись. Он оказался для них слишком добрый. И у них получился никудышный зверь. -Ты опять говоришь загадками. Кто Они? Те, из "сааба". -И они тоже, - вздохнул Никита. А Павел Константинович Мартиков шагающий к своим собратьям по виду, впервые в жизни был полностью и безоговорочно счастлив, и старая, черно-белая жизнь сползала с него, как отслуживая свое ненужная шелуха. Как мало надо человеку для счастья, иногда столько же сколько и неразумному зверю. -Я человек! - крикнул Мартиков в ночь, - и я живу!!! А откуда-то издалека ему откликнулся волчий вой, напоминавший ему: у каждого, свое счастье. Так закончилась эпопея со звериным проклятьем, и сгинувшие без следа чародеи из "сааба" могли бы признать свое поражение: вместо того, чтобы стать одержимым злобой чудовищем, Мартиков остался человеком, к тому же полностью изменившим взгляды на жизнь. Буйный океан в его сознании мелел, и открывал доселе скрытые, зеленые острова новых чувств, новых устремлений, и перед тем, как исчезнуть полностью, волнение на нем сменилось гладким и спокойным штилем. Вот так, посреди всеобщей деградации и разрушения у человека началась новая жизнь. Пусть день для этого был не самый подходящий - пятница.

Мелкие городские общины не выдержали конкуренции и либо вымерли (изошли), либо слились в более крупные, так что групп числом менее десяти человек больше не осталось. Были еще одиночки - безумные, потерявшие человеческий облик, и человеческое же сознание. Эти жили под открытым небом (причем некоторые вовсе становились невосприимчивы к холоду, кутались в лохмотья и питались отбросами, а также мелкой лесной живностью, за которой, бывало заходили даже в пещеры. Полные неудачники, они были не нужны никому, даже скрытым до времени владетелям Исхода, и потому словно призраки зачастую обнаруживались в самых опасных местах города, где находили себе приют и спокойствие. Большинство из них было блаженными, и часто приходя под окна жилых домов, поднимая свои звериные, пустоглазые лица они пророчествовали - несли непонятный шизофренический бред, которые сбившимися в общины обывателями почему-то воспринимался как откровения. Впрочем, время было такое, что впору было верить во все - границы разумного рухнули, погребя под собой массу прагматиков, и вряд ли уже когда встанут прежними несокрушимыми бастионами. Те, кто выжил после их крушения все до единого стали религиозны, мистичны и суеверны. Так как отдельные квартиры перестали вмещать в себя всех до единого членов общин, а также из-за того, что расселившись по отдельным жилплощадям общинники то и дело не досчитывались собратьев исчезнувших непонятным образом, ими было решено переселиться во что-то более подходящее по размерам. Так, сплоченные угрюмые группы людей перебрались соответственно в фойе кинотеатра "Призма", в опустевшую редакцию "Голоса междуречья", что помещалась в старом каменном доме, больше похожем на массивную крепость, в полуподвальное складское помещение на Верхнемоложской, в одно из зарезервированных бомбоубежищ оставшихся с пятидесятых годов, и, наконец, в бар "Кастанеда", который, благодаря своей сортирной компоновке, был идеальным местом для отражения вражеского налета. Новоприбывшие размещались прямо на полу, где стелили принесенные с собой матрасы и организовывали некое подобие собственной территории, очень при этом напоминая первых хиппи. Вождю общины полагалась отдельная комната, где он и находился под неусыпной охраной. Помещения моментально приобрели вид лагеря беженцев, где ни будь сразу после масштабной катастрофы - матрасы, грязное белье на веревках под потолком, угрюмые лица и детский плач. Картину дополняли добровольная военная дружина с разномастным трофейным оружием. Цепляясь до последнего за устоявшиеся порядки общины стремились обрядить своих воинов в подобие формы, но так как камуфляж и любое облачение цвета хаки давно были разобраны, вояки нацепляли на себя все, что выглядело достаточно однотипно. Так, в общинах появились солдаты в рабочих синих спецовках с самодельными нашивками, в тренировочных костюмах "найк", которые были в количестве трех десятков были унесены из разграбленного дешевого бутика, и даже, как верх маразма, в форме городской футбольной команды "Междуреченский рабочий" соответственно с цифрами на спине. Как и всякая форма, одежда эта очень быстро стала предметом гордости ее обладателя, и страшнейшим оскорблением в среде разбившихся на общины горожан стало надругательство и оскорбление чужой формы, из-за которого зачастую вспыхивали не то что отдельные битвы - даже локальные войны. Большинство из этих стрелков несли дозор на родных рубежах (как правило не выходя за пределы своего квартала), а самые отличившиеся становились курьерами, которые из простых мальчиков на побегушках у богатых горожан, превратились в реальных гонцов, не обделенных полномочиями и недюжинной властью. Они были и разведчиками и дипломатами в одном лице, и община всегда давала им самое лучшее. Это было опасная, но прибыльная работа. В этот день Алексей Барышев получил ответственное задание, вместе с консультацией у самого главы общины, который до такого снисходил крайне редко и вообще неохотно. "Катакомбники" опять шалили, и даже перехватили его, Алексея, общинников на подходе к складу с гречневой крупой забрав все себе, а это, понятное дело, вполне могло грозить "кастанедовцам" голодом. Общины назывались просто - по месту проживания. Были теперь и "призмовики" которых еще презрительно звали киношниками, и Газетчики и вот "катакомбники", которые к катакомбной церкви не имели не малейшего отношения, а получили название за то, что спрятались в законсервированной бомбоубежище. Глава общины трогательно пожал Алексею руку, и даже слегка прослезился, пообещав немалую награду за выполнение задания. А полагалось ему навестить гнусных, спрятавшихся под землю чуждых общинников, и спросить с них украденную гречку, так как обнаружили ее раньше все же "кастанденовцы". Задание сие обещало быть опасным и никто не гарантировал, что глава "катакомбников" не поступит с посланцами так, как поступали с ними за века до этого - а именно, лишит головы (слухи ходили, что в глубоком подвале бомбоубежища практикуется варварский обычай декапитации через беспрерывно работающий вентилятор, о чем непременно рассказывали на ночь детям, чтобы тех случайно не понесло во вражескую сторону). Напоследок глава напутствовал бойца, и сказал ему чтобы избегал любых контактов с вражескими курьерами, в течение всей поездки, и выразил надежду что конфликт еще можно разрешить дипломатическим способом. -Если только эти подземные крысы не ополоумели окончательно, возьми их Исход! - молвил глава "кастанедовцев", который до того как ощутил в себе талант лидера работал сторожем в месте их нынешней дислокации. Барышев сдержанно кивнул в ответ на напутствие и покинул помещение бара пройдя через нагромождения спящих тел (была глубокая ночь). До начавшихся изменений он учился - собирался стать сварщиком, только-только отслужив в армии. У него было большое и светлое будущее, друзья, невеста и планов громадье. Вот только куда это все пропало? В последнее время глава упорно утверждал, что "катакомбники" освоили темное колдовство и пытаются напустить порчу на все живые души в городе. Верилось ему не очень, но с другой стороны, если не эти подземные крысы, то кто? Поднявшись на четыре ступеньки, Алексей вышел на улицу где его ждала машина - серебристый низкий "мерседес" с дизельным двигателем, битым задом и передом - в свое время пришлось прорываться через заслон и машин. Уцелели тогда чудом, и вспоминать не хочется. В салоне сидел четверо - все проверенные, тертые бойцы. За рулем Коготь, как всегда молчаливый с угрюмым неподвижным взглядом. Больной, конечно, но водит как ас. В свое время бежал из психиатрии, а до этого угонял машины, бывало вместе с хозяевами. Барышев коротко обрисовал суть задания. Бойцы поморщились, стиснули зубы идти прямо в лапы к "катакомникам"! Очумел этот глава, что ли? Элиту как простых гонцов посылать. Но приказ есть приказ. Алексей кивнул Когтю, и тот завел двигатель, включил габариты, фары, противотуманки и аварийную сигнализацию, после чего "мерседес" стал похож на новогоднюю елку. Так полагалось по правилам, дабы отличить курьера одной общины от другой. Не ограничившись световой атакой, водитель вставил диск в дорогую японскую магнитолу и округу огласила гремящая музыка. Ехать, так с понтом - сказал бы безвестный владелец этой машины. Завывая двигателем, автомобиль отчалил от "кастанеды", пронзая ночь светом ксеноновых фар и с бешеной скоростью помчался вниз по Последнему пути. Ехать решили в обход, вдоль Степиной набережной, чтобы случайно не нарваться на вражеских курьеров. Дорога здесь была битая, и потому "мерседес" припадочно вилял. Резко оттормаживаясь перед казавшимися бездонными ямами. Длинная и узкая Верхнегородская улица никогда не отличалась хорошим покрытием и давно уже требовала ремонта, и вполне возможно, дождалась бы его этим летом. Но лето перевернуло все планы с ног на голову. Один раз видели одиночку - одетая в рванье человекообразная фигура поспешно рванула прочь из луча света, словно он был безмерно губителен для нее. Глава, впрочем, утверждал, что эти ночные создание уже давно не люди. -Надо было его шлепнуть! - крикнул один из бойцов. -Сиди! - сказал Алексей, - не до этих сейчас. Потом встретили пару "чумных", глупо улыбнувшихся при виде машины. Этих, напротив объехали как можно дальше, словно боясь заразиться. Коготь уверенно вел машину. Подле Старого Моста они свернут налево и там будет рукой подать до бомбоубежища. Впереди, среди всеобъемлющей ночной темноты появилась светлая точка, похожая чем-то на самолет, каким мы его видим в ночном небе. Только эта двигалась по земле. Увидав ее, Алексей похолодел. Нет, они не должны были... -Крысы!!! - крикнул Коготь, отчаянно тормозя. Впереди, в свете фар разворачивалась жемчужная "БМВ", тоже вся сияющая разноцветными огнями и полная людей. Чужие курьеры. Курьеры "катакомбников". Их что, тоже послали донести весть и они тоже поехали в объезд? Бойцы лихорадочно заряжали оружие. -Спокойно! - крикнул Барышников, ощущая тяжелый холод в груди, - спокойно. Они не будут стрелять. Они нас пропустят... Из "БМВ" лихорадочно выскакивал народ. Грохнул выстрел, и первая же пуля, пробив лобовое стекло угодила в лицо Когтю. Алексей выпрыгнул наружу, в гремящую от выстрелов ночь - "Кастанедовцы" не жалели патронов. -"Они не должны были! Не должны!" - вертелось в голове у Алексея Барышникова, потому что если они первыми открыли огонь, это значит... Со стороны "БМВ" в воздух взвился темный предмет размером с яблоко, и свет фар на миг высветил на нем рубленые грани. Барышников один успел увидеть его, и прижимая оружие к груди кинулся вправо, к реке. Там кусты, там можно будет отсидеться. За спиной раскатисто громыхнуло, бежать стало легче, а потом оказалось что он уже не бежит, а летит, обдирая лицо и руки о жесткие, скидывающие листья ветки. "Мерседес", позади, исходил желтым пламенем. Алексей тяжело упал на землю, но тут же вскочил и побежал вдоль реки, безумными глазами глядя на болезненно желтую луну, что отражалась в незамерзающих водах Мелочевки. Добежать до "Кастанеды", рассказать главе, что они начали стрелять первыми, а это значит война. До полного истребления, после которой только одна община останется под этим вечно закрытым солнцем. Как не вовремя, как все это тяжело... Все время уменьшаясь в численности, люди города меж тем по-прежнему увлекались своими вечными игрушками - войной, насилием, грабежом. Словно это могло спасти их от Исхода. Словно убийство соседа могло сделать их бессмертными.

А эти двое жили друг другом. Так бывает, когда новообразовавшаяся семья успешно сопротивляется неприятностям, приходящим извне, черпая уверенность и силы у второй половины. Иначе как объяснить, что они так и не примкнули ни к какой общине, образовав свою, крохотную. Вот только черпать силы становилось все труднее и труднее. Он познал что такое быт. Он узнал, какого быть добытчиком, опорой и надеждой. Ему не понравилось. Ему тяжко было бремя ответственности, он хотел стихов и красивых высоких слов. Он хотел красивых закатов и прогулок одуряюще пахнущими летними ночами. А она уже не хотела, потому что нашла свое женское счастье. Ей было спокойно и она совсем не замечала, что мир кругом рушится. Он сбивался с ног, ходил за водой, доставал пропитание и дрова для их убогой печурки, хотя делать это становилось все труднее и труднее. Ему было противно, и вечерами, глядя на свои руки, бывший поэт и мечтатель с тягостным чувством замечал, как они огрубели. Трудно кормить семью человеку, который до недавнего времени с трудом управлял собой. А теперь у него на шее было двое. Жена, и, как уродливый требовательный младенец ее старая мать. Совершенно помешавшаяся старая бестия твердо решили довести его до ручки. Не вставая со своей дурнопахнущей лежанки дотягивалась до домашних единственной оставшейся у нее конечностью - речью. Вернее ором, воем. Могла поднять всех в два часа ночи с сакраментальным требованием воды. Он сжимал зубы и выполнял требования старухи с поелику возможной безропотностью, но внутри все переворачивался. А старая карга, страдая затаенной к нему ненавистью не упускала возможности подколоть нежданно появившегося зятька, и хотя давно уже выжила из ума, прекрасно знала - он это ненавидит. На фоне вот этих бесконечных надрывных воплей и проходила их семейная жизнь. Он совсем перестал писать стихи - просто не успевал, была бездна работы, а если даже и выдавалась свободная минутка, сама атмосфера не давала возможности нормально сосредоточиться. У него не было своего угла в этой пропахшей экскрементами двухкомнатной квартире. А покинув это смрадное гнездышко он начинал видеть все остальное. То, что пропустил, пребывая в мечтах теплыми вечерами прошедшего лета - неприглядность опустевших улиц, пустые темные дома обезлюдевших домов, холод и все тот же запах фекалий, последствия неработающей канализации. Жена его не поддерживала. Ее можно было понять, как никак на ее хрупких плечах тоже висела чугунная ноша семейного быта, и ненамного меньше, чем у супруга. Но ладно быт. Его можно было перетерпеть. Но вот сама она, эта хрупкая, умеющая слушать особа, вдруг переменилась, и не в лучшую сторону. Ее тупая практичность выводила его из себя, и не раз и не два уже закрадывалась в голову бывшему холодному моралисту неприятная, тягостная мыслишка - а что, если его любовь, его идеал на самом деле вот такая и есть? И это ее нормальное состояние. Он не хотел верить, но что если она действительно была зеркалом? Он увидел в ней отражение своих привычек и решил, что нашел родственную душу? Ему хотелось говорить о высоком, ее волновали насущные проблемы. Она была права, так как только сосредоточившись на быте можно было выжить в нынешнем городе. Но как это раздражало! Они стали сориться. Как обычно бывает, по пустякам - плохо приготовленная еда, неубранная постель, бабке не вынесли горшок. Жена кричала, он уходил в себя, замыкался и отвечал однословными фразами. Наивный, он полагал, что мужчина не должен кричать. Впрочем, пришло время, когда и эти мечты были растоптаны грубой кирзой повседневности. Он озлобился, ему все надоело. Но вот так, бросить все и уйти он уже не мог, впервые в жизни познав что-то отличное от своего обычного одиночества, он решил оставаться до последнего. Боялся снова остаться один. Большой страх для тех, кому есть с чем сравнить. В конце-концов он стал язвить в ответ на выкрики супруги. Получалось хорошо - он всегда был остер на язык. А она утратила веселье и стала плакать ночами. Днем же была как фурия - требовательная, мелочная, вся в мать. Потом и он стал орать, и понял, что это дает какую то разрядку, и стал делать это регулярно. Она отступала к стене и кричала в ответ: "Ты что, ударить меня хочешь. Ну ударь!" Ему хотелось, но он никогда не бил женщин. Тягостная атмосфера города давила, но дома было куда хуже. Может быть это и есть маленький ад, - подумалось как-то ему, - персональный ад, для таких вот идеалистов, и все подобралось так, как меньше всего нравилось ему. Это было тяжко, как какой то груз на спине, что трудно нести но нельзя бросить, потому что он прирос. Жизнь на глазах утрачивала краски, фантазия гасла, мечты тускнели. Жить только собой уже не получалось, а иначе... Черно-белая фотография за окном, жизнь, похожая на пятно на обоях здесь, в квартире. На кухне ночью хозяйничают тараканы, ветер воет в щелях оконной рамы и давно не было видно солнца. И только и оставалось нашедшему свое счастье бедняге, возвращаться назад, всего на несколько месяцев назад, а кажется на целую вечность и вспоминать. Вспоминать то ядреное прошедшее лето с его солнечным теплом, нагретым асфальтом и толпами спешащих людей. Вспоминать тенистую прохладу бульваров, прогретую воду реки мелочевки в которой целый день купался народ, а вечером, сидя на Степиной набережной провожал закат. А некоторые после этого еще и встречали рассвет. Кажется это было давно, кажется не с ним и не в этом городе. Вспоминались костры, и лица людей сквозь игривое пламя, задушевные разговоры и полуночные песни. Тогда он жил, может быть впервые с тех пор как отпраздновал свое двеннадцатилетие. Так несправедливо, так жестоко обошлась с ним судьба - жалкие два месяца полнокровной жизни. Кто знает, кем бы он стал не прервись все таким страшным образом. Счастье излечивает людей, меняет характер и заставляет забыть старые свои привычки. Вот только оно само редко живет долго. Тягостная жизнь же, в противовес счастливой, может тянуться долго, очень долго, но в данном случае, посреди всеобщего медленно но неотвратимого ветшания чересчур длительно она продолжаться не могла. Возможно, если бы он знал об этом, то страдал бы намного меньше. Но он не знал. Он считал, что теперь так будет всегда, упустив из виду тот непреложный факт, что ничего вечного не бывает. И тогда, в немой тоске перебирая вещи второй половины, он еще не знал, что стоит на пороге. Желтый квадратик из плотной бумаги, надпись неразборчивым почерком. Что это? Он внимательно читал, и с прочитанной фразой его заполнила одновременно горечь и чувство душевного освобождения, что испытывают все, переходящие Рубикон и сжигающие позади мосты. Терять было нечего, совсем нечего. И пусть практики скажут иначе, они скажут, что главное сама жизнь, он, идеалист, твердо знал - это все. Неприятный диагноз, который скрывала его единственная любовь, и который теперь был и у него. Если жизнь и могла подкинуть, что-то хуже, то могла не стараться. Того что есть, хватило, чаща переполнилась. Этим же вечером он поговорил с женой. Громко с криками и руганью. Можно было и тише, но он не хотел. Он чувствовал, что перешел грань за которой можно все. Он знал, чем закончиться скандал, и знал, что если уладит дело миром, то все вернется на круги своя. Кто сказал, что на женщин нельзя кричать. Можно, они же кричат. Он кинул ей злосчастный диагноз, присовокупив с десяток беспочвенных, но очень обидных обвинений. Он заплакала, но ярости своей не утратила, подняла диагноз и швырнула ему в лицо, обозвав ничтожеством. Это он стерпеть не мог. Его эгоистичная слабохарактерная натура жаждала каждодневного воспевания и беспрекословного подчинения. И в запале оказалась куда легче сделать то, что нельзя было совершить на холодную голову. Он ударил ее по лицу и сломал нос. А после этого, в ужасе от того что совершил (впервые всегда страшно, потом привычно, а потом некоторым даже начинает нравиться - известная черта слабых духом личностей), выскочил из дома, и два часа ходил по холодным пустым улицам. Дважды он убегал от чьих то кошмаров, что шли в вечном поиске своей жертвы, один раз его чуть не сбили курьеры, несущиеся с бешеной скоростью и высокой миссией. Мороз (настоящий мороз, ночь была в минусе, по промороженному асфальту белой змеей ходила поземка), остудил ему голову, ледяной ветер прочистил мозги. Колкие яркие звезды холодно и бесстрастно смотрели на него с небес. Сначала он ругал себя, потом говорил что нужно быть спокойным и бесстрастным, ну хотя бы как вот эти звезды. Ночной ветер, как шалый беспокойный пес легонько кусал за ноги, пытаясь сквозь толстую ткань добраться до кожи. Ветер был вампиром, только сосал не кровь, а тепло. На одном из перекрестков несчастная жертва идеализма столкнулась с потерявшим всякую человечность одиночкой. Существо это, секунды две стояло, глядя на него тусклыми глазами травоядного животного, а потом, что-то глухо пробормотав, кинулось прочь, ступая по заледеневшей мостовой босыми, сизыми ногами. Холода этот отверженный, похоже не ощущал. Ушедший из лона семьи знал, кто такие эти отверженные, опустившиеся на самое дно даже не людского общества, а скорее по эволюционной лестнице, это были те самые ханурики, что летом всегда ошивались поле ларьков со спиртным, да некоторая часть из оставшихся после исхода лунного культа сумасшедших. В условия близости Исхода все подспудные их отрицательные черты взяли верх и низвели их до уровня дегенератов. Иногда они бормотали пророчества, которые никогда не сбывались, но которым все верили. Он же, тонкий мечтатель и моралист, ни в коей мере не утративший интеллекта (в отличие от жажды жить) в тот миг ощущал себя кем-то вроде отверженных. Они тоже перешли грань. И тоже окончательно. Самое забавное что он еще любил ее, и никак не меньше, чем раньше, хотя на прежнее чувство стала накладываться и тонкая ненависть. Буря чувств разрывала его, раньше всегда мертвенно спокойного, на части. Это было больно, почти физически. Три часа спустя, дико замерзнув и слегка отморозив себе щеки и нос он вернулся в ненавистный дом, и тут же был встречен жуткими завываниями старухи, перемежающимися с заковыристыми проклятиями. Слушая эту брань он прикрыл на миг глаза, и представил бабку на улице, в роли одной из отверженных. Получилось очень подходяще, пожалуй даже со своим темпераментом теща стала бы вожаком всех этих нелюдей, никак не меньше. После его скоротечного ухода его любовь и встреченный идеал наглоталась успокаивающих таблеток в несколько раз превысив летальную дозу и через три часа уже окончательно потеряла сознание. Глядя на ее некрасиво распростертое на вытертом ковре тело, он, вдруг с ледяным спокойствием понял, что один выход всетаки есть (как и все пессимисты он считал что выхода нет, не подозревая, что их минимум несколько, и в тяжелый миг ухватился за самый легкий, тот, что требует наименьших усилий). Он переволок ее тело в ванную, где, надавив на живот возвратил к жизни, от которой она пыталась бежать. Она очнулась, и два часа спустя, глядя на мертвенную луну в угрюмых небесах над пустынным городом, он предложил ей выход. А она, подумав, согласилась. В конце концов она уже чуть не попала туда. За окном начал сыпать снег, и через два часа окончательно скрыл собой заледенелый асфальт. Матерящуюся старуху заперли в комнате, и впервые за последние два месяца они провели спокойный счастливый вечер. А то, что последний, наверное все же невысокая цена за истинное счастье.

9.

-Это здесь. - Сказал Стрый. -Ты уверен? - спросил Владислав, глядя на скособоченное приземистое здание крайне захудалого вида. -Уверен, оружие брали здесь. Снежок сверху сыпал прямо Новогодний. Нежный, таинственно посверкивающий, разливающий по округе смутное белое сияние и настраивающий на умиротворенно радостный лад, что как нельзя более контрастно действовало с видом городских улиц, живо воскрешающих воспоминания о блокадном Ленинграде. Трупы на улицах не валялись, но знание об истинной судьбе почти всех жителей поселения действовало на нервы сильнее всяких мертвых тел. Компания Влада с керосиновыми фонарями, бросающими на свежий снег красивые красно-желтые праздничные блики выглядела то ли группой добрых волшебников, толи кучкой идеализированных гробокопателей. Был поздний вечер в конце сентября. А то, что погода была скорее декабрьская, то претензии следовало предъявлять вовсе не к синоптикам. Скорее к шахтерам и диггерам. Закутанный в чужой длиннополый бушлат, Никита Трифонов стоял в отдалении и отвлеченно смотрел на падающие снежинки. Потом высунул язык и поймал одну на язык, после чего светло, совсем по-детски улыбнулся. Остальные остались непробиваемо мрачными. Хотя снег мог порадовать вечный зимний волшебник, скрывающий с глаз долой всю раскисшую мерзость осени. Прячущий до весны мятые обертки, недокуренные бычки, дохлых собак и продукты жизнедеятельности собак живых. Теперь, впрочем, он скрывал более или менее чистые улицы - людей, вечного источника всяческого мусора, стало совсем мало. Чистое белое полотно, застелившее Арену и Центральную улицу, большую и малую Верхнемоложскую, Последний путь и Саввинов овражек, пересекалось лишь редкими, по-заячьи робкими цепочками следов. Луна подсвечивала холодный ландшафт, а выдыхаемый пар искрился как стайка сверкающих крошечных брильянтов. Со дня побоища прошла неделя. Может быть больше. Владислав Сергеев, не разу уже и не два раза, всматривался в настенный свой календарь с изображением зимнего Старого моста, морщил лоб, пытаясь вычислить какое сегодня число. Не получалось, видно сбился со счета он уже довольно давно. Да и трудно стало отличать день и ночь. Брежжущий серый рассвет вяло тонул в синих зимних сумерках, и в шесть часов вечера уже открывали внимательные серебристые глаза первые звезды. А потом часы встали, словно разладившись, и сколько Сергеев не пытался их завести, не тряс в надежде оживить, уже никуда не пошли. Казалось и само время остановилось. Стрый долго не хотел идти с ними, а самые ретивые из группы (Дивер), не хотели брать его с собой, аргументируя, что шпиона Плащевика, к тому предавшего своих и лживо раскаявшегося надо не то что держать подальше от себя, а поскорее шлепнуть, чтобы гадостей не наделал. Влад возразил, сказав, что этот "шпион" пребывает в состоянии глубочайшей депрессии, и вообще, возможно ему просто заморочили голову, наставив на путь зла. Кроме того, сказал Влад, рассудительный и логичный как всегда, даже сейчас когда логика отмерла, став чем-то архаическим, вроде средневековых трактатов по магии, есть такое понятие как "язык". Раз уж "сааб" оказался пустым, а все остальные его воины безнадежно мертвыми, глупо не воспользоваться знаниями этого впавшего в горестный ступор исхудавшего детины, с лицом бывшего культуриста. Сначала казалось, что Малахов вовсе помешался, сидя с головой мертвого товарища на коленях, сошел с ума наподобие Хонорова, что добавляя нервозности шатался вдоль Центральной, размахивая скрюченными страшными конечностями и дрожащим голосом спрашивающий куда подевался свет. Но нет, Стрый аккуратно положил голову Николая на мокрый асфальт, прямо в лужу его же засыхающей кровью и глядя прямо на Влада, сказал: -Я иду с вами. Но только после того, как похороним его. Он был добрый... и мы всегда с ним дружили. -Я понимаю. Видел. - Сказал подошедший Малахов, и Стрый удивленно поднял на него глаза, нет, не признав в этом страхолюдном волосатом страшилище добропорядочного обеспеченного гражданина, что он с Николаем грабил когда-то давно в подворотне, изнывая в преддверии наркотической ломки. Позади громко жаловался Саня Белоспицын, которого вражья пуля слегка зацепила, и молча страдал Мельников, получивший три пули, и все в разные конечности. Это удручало, пожалуй больше всего и казалось каким-то садисткой игрой судьбы. Мол, жить будете, но ой как хреново. Дивер, припомнив армейские годы, наскоро перетягивал обе руки и ногу Васька подручным перевязочным материалом, а Василий, поскрипывая зубами еще и утешал его: -Ничего, ничего, Михаил, зарастет, как на собаке зарастет. Даже лучше. Чтоб нас бомжей завалить, это ж в лоб надо целить. -Ты сиди, - мрачно вещал Севрюк, зубами затягивая импровизированный жгут, - не возись, а то загноится все, и придется тебе клешни твои рубить к чертовой матери! -А что, приходилось? - осторожно спросил Мельников. -Рубить? А то... Да что ноги-руки, вот баранов резали в азии... десятками. Вот там была бойня! Все течет, кровищей пахнет. А туши эти все дергаются. -Похороните, хоть где ни будь, негоже ему под дождем гнить! - сказал Стрый. -Не боись, - ответил Дивер и только тогда Малахов встал. Босх шкребанул ботинками по асфальту и затих в уродливой скрюченной позе. Оружие живописно было разбросано вдоль улицы, золотистые гильзы тускло поблескивали. Хоноров ходил и размахивал руками. На лице его застыл тоскливый вопрос: как же так, а? Почему я? Николая похоронили тем же вечером, оставив дома раненых и без того травмированного душевно Никиту, который всю стрельбу просидел на корточках, зажав уши ладонями, а теперь вот стал таким каким есть - спокойным и отстраненным. На кладбище ехать было далеко, да и не решился бы на это никто из группы, особенно сейчас, когда в дождливых сумерках умирал этот перенасыщенный событиями день. Тело Васютко перетащили в соседний старый дворик, в котором сохранилась еще порыжевшая травка под изогнутыми конструкциями детской площадки. Стрый топал позади короткой процессии с каменным лицом. Дождик капал на тело, оставался там жемчужно поблескивающими каплями. Под раскидистой старой рябиной, с вырезанными много лет назад на стволе чьими то инициалами выкопали могилу, куда и опустили окончившего свой путь Николая Васютко. Постояли минут пять, склонив голову и искоса бросая взгляды на Стрыя. Еще бы, для них это был чужой человек, непонятно почему выделенный перебежчиком из остальных убитых. А Стрый не смотрел на могилу, он смотрел в глубь двора, где над двумя крашенными серебрянкой гаражами возвышался разрушенный, чернеющий гнутыми трубами остов голубятни. Проржавевшая сетка-рабица свисала вниз наподобие кольчужной юбки, доски настила исчезли много лет назад. Голубятню давно забросили, наверное тогда, когда стала уходить мода на них, но один голубь тут был, сизый дворовый, нахохлившийся и выглядевший больным он сидел на самом верху, как неряшливый флюгер и косился на церемонию то одним, то другим желтым глазом. -А голуби все живы, - сказал Стрый, - хотя он не любил голубей. Одного даже убил. Но все равно, лазить туда было весело. -У меня когда-то были голуби, - сказал Степан, - порода дутышей. Знаешь, с такими здоровыми зобами, что даже головы им приходилось вверх задирать. -И у меня, - сказал звероподобный Мартиков, - только не здесь, а в деревне. На него покосились с недоверием. Как же, говорили их взгляды, да с таким оскалом тебе только голубей разводить. Враз от них только перья останутся! Голубь решил, что насмотрелся, снялся с шеста и полетел заполошно хлопая перьями, в сторон улицы. Где он добывает пропитание думать не хотелось, но птица не выглядела очень уж худой. Могилу Николая Васютко забросали землей, а сверху водрузили деревянную лавочку, взятую неподалеку. Имя Стрый вырезал на рябине, как раз под древними инициалами, проставил даты, на секунду замявшись на числе. Подумав, ограничился месяцем. Постояли еще, а потом ушли прочь, оставив позади верного слугу Плащевика, который впрочем оказался верен еще и настоящей дружбе - качество, редко встречающееся в наши дни. Остальных убитых оставили валяться под открытым небом. Сочувствия не было ни в ком. -Стойте! - сказал Дивер, приостановившись, - это все? На него взглянули с удивлением. -Одного из них не хватает. Вон там он лежал! -Дивер, брось! - сказал Степан, - даже если не убили кого, на улице холод, дождь, вот-вот снег пойдет. Все одно перекинутся от окочурки. Дивер только мотнул головой. Известие о гибели Плащевика Стрый воспринял спокойно, сказав, что он предчувствовал нечто подобное. Зато остальные с интересом выслушали его похождения, этой непонятной твари из плененного "сааба". -Что-то у него не вышло, - сказал Мартиков, - его армию разбили, он сам покинул город. -Он сильно рассчитывал на тебя, - произнес Стрый. Мартиков только качнул головой. О буре, творящейся у него в душе, он никому не рассказывал. Ни к чему им знать, как легко потерять человечность. Когда уже окончательно стемнело и наступила ночь - темная и морозная, а в печурке-буржуйке растопили огонь, который вяло пытался разгонять тьму, Дивер принес найденные в "саабе" вещи и показал их Стрыю. -Я знаю, - сказал Стрый, - откуда это. Нож он взял, немного подержал в руках, поднес к дверце печурки, чтобы на лезвии заиграли багровые блики. Тени прыгали по металлу, руны извивались словно дюжина крошечных змей. -Это наше табельное оружие, - произнес Малахов, - но не только. Еще это символ. Когти. -Когти? Но зачем, - спросил Влад. Стрый качнул головой, пожал плечами, а из дальнего угла пустой комнаты ответил Никита, который до этого времени прибывал в некотором подобии транса: -Потому. У них когти. Значит и у их слуг тоже должны быть когти. Влад глянул на нож неприязненно, как на мертвую змею, что уже не может укусить, но гадостна одним своим видом. -А это... - Стрый покачал ключами с химерой, - Это ключи от одного из складов Босха. Это в районе Покаянной... секретка, мы там брали оружие. А на этой бумажке шифр от кодового его замка. -А что на складе? -Оружие, бронники, дизтопливо, да там много чего есть... -Ясно, - сказал Дивер, - завтра идем. Все пожали плечами - завтра, так завтра. Всю ночь Владу снился Евлампий Хоноров, запертый в вечной тьме и отчаянно пытающийся найти оттуда дорогу в цветущий, играющий красками мир. Назавтра похода не получилось, потому что той же ночью началась история с Мартиковым, за решением которой и прошли два последующих дня. В результате город обзавелся еще одним волком, от призрачного вида которого шарахались даже бывалые, закаленные в боях за правду курьеры, а Влад и спутники получили нового Мартикова, который во всех отношениях был лучше чем прежний. Павел Константинович и сам почувствовал перемену в отношениях - больше от него никто не шарахался, и лунными ночами больше никто не нес безмолвную вахту над его постелью, готовый при малейшем всхрипе бежать бить тревогу - Мартиков снова озверел, того и гляди всех покусает! На третий день пошел снег, и словно отмерил начало новой эпохи. Народ с улиц пропал совсем и даже отверженные забились в какие то свои норы. Город впал в спячку, которую некоторые могли назвать комой. Жизнь наверху замерла. Укутавшись в зимнюю тяжелую одежду (как в сказке - сказал Белоспицын, - не успел оглянуться, и зима. Снег идет!) побрели через пол города к Покаянной, где с трудом отыскали упомянутый склад, который хитро прятался между заслуженным гаражным кооперативом и доисторическим зданием краеведческого музея, которое, без всяких сомнений, тоже могло сойти за один из экспонатов. Собранный из жестяных листов склад напомнил Ваську давнишнюю лежку Жорика. Если бы складское помещение стало вдруг лежкой, то это была бы несомненно королева всех лежек просторная, теплая и с неизгладимой печатью профнепригодности ее строивших. Малахов возился с замком, пока остальная группа нервно озиралась по сторонам, как шайка несовершеннолетних взломщиков. Дважды щелкнул ключ. Стрый ругнулся сквозь зубы - метал замка покрылся инеем и слегка замерз. Открыл крышку справа от двери и отстучал код. Глухо загудело, и дверь с чуть слышным щелчком подалась вперед. -Босх не дурак был, - произнес Стрый, жестом прося передать ему лампу, дверной замок на автономное питание поставил. Ухватил сваренную из арматуры дверную ручку, с натугой потянул на себя, сминая образовавшийся за день слой снега. Поднял лампу и светом плеснуло вглубь склада. По стенам запрыгали причудливые тени. Малахов вошел внутрь, а следом за ним Дивер и Степан, оба с фонарями. Сразу стало светлее, из тьмы выделились пыльные углы помещения, отблески запрыгали-заиграли на черном металле. -Ого... - сказал Белоспицын. -Много нагреб, да? - с усмешкой бросил Стрый, ставя фонарь на верхушку сбитого из неошкуренных досок ящика. Позади, заходили в помещение остальные. Влад недоуменно оглядывался, Мартиков был жизнерадостен, а Никита напротив мрачен. Рядом они составляли почти комическую пару. Оружия тут и вправду было много, даже чересчур. Пирамидки в центре, частокол у стен, целый лес на стенах. Создавалось ощущение, что Босх хотел вооружить целую маленькую армию - все стволы были относительно новыми, с армейскими клеймами. Автоматы, пулеметы, гранатометы подствольные и обычные, противотанковые ружья, гранаты, в глубине еще одно зенитное орудие, заботливо прикрытое брезентом. -И это после того, как он вооружил всех своих полегших бойцов, - сказал Стрый, - он сам говорил, что большинство огнестрелов натырил с военной части неподалеку. Есть тут такая, знаете небось. -Знаем, - сказал Степан, - только накрылась она. -Часть накрылась, оружие осталось. Здесь десантные автоматы, "ингремы", "хеклеры", "аграны", стоит диких денег, но для своих не жалко. Контрабанда все до единого. -Постой, - сказал вдруг Дивер, продвигаясь вперед и отодвигая Стрыя. Еще одно полотнище брезента обреталось в середине помещения, накрывая собой что-то очень массивное и высотой, почти до низкого, нависающего потолка. -Что у них там, танк что ли? - произнес Белоспицын. -С него станется... нет, ну сейчас по городу лучшее средство передвижения, без дураков! - Степан подтолкнул ногой аккуратно прислоненные к стене огнестрелы. -Нет, - медленно произнес Севрюк, - не танк... Потянул брезент на себя, и полотнище сползло на грязный истоптанный чужими ногами пол. Очередной набор ящиков никому ничего не говорил, за исключением самого Дивера. А он вскрыв, один из ящиков, отступил на шаг и оглядел пирамиду в целом. -Пластид, - произнес он. -Что? - не понял Белоспицын. -Пластид. Пластиковая взрывчатка. Модная, с детонаторами. -Да ты что... - Влад подошел, глянул на темные, похожие на некачественное мыло бруски, они выглядели так... безобидно. -Куда мощнее тротила, - сказал Дивер, - и их тут до черта. Полтонны, не меньше! -Да этим же можно полгорода подкинуть! - сказал Степан уважительно. Дивер наклонился, взял сталкера за плечи, сказал доверительно: -Не пол... Весь город. -Вот Босх! Да зачем ему столько!? - сказал Владислав, ощутив вдруг что близость такого количества взрывчатки его нервирует, - Что он собирался взрывать!? -Это неважно! - сказал Дивер с каким те непонятным воодушевлением, снова подходя к полной взрывчатки пирамиде, - Босх мертв. Я сам его шлепнул, так что теперь это наше. А вот зачем нам... -Михаил, ты чего, себе что ли ее захотел? - спросил Сергеев, - целая куча взрывчатки, что ты с ней будешь делать? Севрюк помотал головой, медленно словно во сне. Слова Влада вряд ли добрели до буйной головы бывшего солдата. -И вправду, Севрюк, к чему тебе этот пластид. Жрать его все равно нельзя. Тут другое. - Качнул головой Степан. -Нет! - сказал Дивер, - не другое. Экая здесь силища! Только и ждет, чтобы ее применили. Босх психопат, а какое сокровище припас. Взорву я этот город, ясно, совсем взорву! -Ну и куда это сокровище заложишь? На Арену в центр? В КПЗ по старой памяти, или на Степину набережную, за собачку отомстить, - ядовито спросил Влад, - чтобы еще Мелочевка из берегов вышла. Большой бум, да? -Я знаю куда... - вдруг сказал Никита Трифонов. Все повернулись к нему. -Изрек... наш маленький оракул, - пробормотал Мельников, а Дивер уставился на Трифонова с немой надеждой. В глазах Севрюка прыгали нехорошие искры. -Пироман... - вполголоса шепнул Влад. -Все это надо вниз, - продолжи Никита, казавшийся совсем маленьким возле смертоносной пирамиды, - там пещеры, много пещер. Вся земля изъедена пещерами как сыр! Все прогнило, источилось и упадет, если сделать большой взрыв! Тут, он погладил один из ящиков, - много. А под пещерами живут они. Если взорвет то... и они пропадут! Рот Дивера расползся в кривую уродливую усмешку. -Ну смотри пацан, - сказал он - никто тебя за язык не тянул! Под молчание окружающих, он стянул пару ящиков с самой вершины, из одного извлек футуристического вида приборы на тонкой грибовидной ножке, и что-то вроде переносных раций. -Это, - Севрюк качнул "рацией" - микроволновый передатчик. А это, - в свою очередь псевдогриб, - сам детонатор. Втыкаем его сюда, в пластид, и с километрового расстояния подрываем его. Сказка! Остальные переглянулись, видимо не находили это сказкой. -Втыкаем сюда, сюда и сюда, - три бруска приняли в себя детонаторы, после чего отправились обратно в ящики, - подрываются эти, а все остальное детонирует. Почти атомная бомба! - закончил он, глядя на Влада глазами счастливого ребенка. - Вот, подержи. И он передал Сергееву "рацию". Тот подержал в руках холодный пластиковый корпус, с одной единственной кнопкой, под прозрачным щитком. Не верилось, что одно лишь нажатие этой кнопки может отправить в преждевременный Исход все в районе пяти километров от места подрыва, да еще как следует потрепать тех, кто имел счастье оказаться дальше. -Дивер, - сказал Влад, глядя на Севрюка в упор, - ты мне лучше скажи, ты действительно хочешь пустить это в ход? Пойти в пещеры? -И пойду! - запальчиво ответил тот, отбирая передатчик, он поднял голову и запальчиво обозрел притихших соратников, - а что, есть возражающие? Все молчали. -Что есть те, кто хотят ничего не менять. Хотят дождаться конца, сдохнуть здесь, разложиться еще при жизни, а? Вы что не видите!? Тут же все разваливается, расползается по швам! -Он прав, - поддержал его Никита и на него тут же посмотрели с неодобрением. -Это сметет, всю плесень! - крикнул Севрюк в запале, - и достанет ИХ! -Троллей... - тихо сказал Хоноров, и все посмотрели на него с суеверным ужасом. Большую часть ночи разбирали взрывчатку устанавливали детонаторы. С уважением смотрели за споро работающим Севрюком, что активировал запалы, настраивая их на одну волну, дабы можно было взорвать с одного единственного пульта. Ребром поднялся вопрос о пещерах, и Степан, помявших сказал, что может послужить проводником, А Трифонов предложил указать место, где установить пластид. На вопрос, откуда он знает про пещеры, маленький прорицатель просто ответил: -Приснилось. -Мне бы твои сны, парень! - вздохнул Степан. -Нет, - серьезно сказал Трифонов - лучше не надо. -Вход в пещеры знаешь? - спросил Дивер у Приходских. Тот кивнул, но Никита снова перебил. Он явно был самым осведомленным в их группе: -Он теперь только один. На заводе. В центре монастыря. -Я знал, - вздохнул Василий Мельников, - я так и знал. -Знал, знал, - буркнул Степан, - скажи уж, знали... И все посмотрели друг на друга. И вправду знали, только признаться никто не мог.

10.

Анатолий Скреблов был "чумным". Он покинул родные пенаты в пятнадцатых числах сентября, оставив позади рыдающую жену и двоих детей, а так же пустую, покрытую пылью комнату. Его звал ветер перемен, приятно дующий в лицо и освежающий голову. А в конце сентября на Анатолия пал выбор и это было очень, очень неприятно. Еще вчера, когда он работал на страде, к нему подошел Семен Поддувало, бывший горький пьяница и вообще антиобщественный элемент и страшно кривя пропитую свою рожу сказал Анатолию страшным шепотом: -Слышь, а грят завтра на Выборе-то, тебя выберут. -Окстнись! - рявкнул Скреблов, отталкивая дурного вестника, - типун тебе на язык, ворон черный! Поддувало от толчка чуть не упал, но ухмылки своей не утратил, сказал: -Крепись, Толян, труба зовет, - и заковылял прочь, вниз по покрытому синеватой растительностью холму. Анатолий смотрел ему вслед, и думал, когда ж его приберут, прорицателя мерзкого? Поддувало, скособочась топал вниз, к деревеньке, что сейчас в самом начале страды выглядела идиллически. Светились желтым свежие бревна, из труб курился сизый дымок, который быстро смешивался с вездесущим туманом. Было жарко, так что от интенсивной работы вышибало пот. Хотя никакого солнца в этой стране вечного сумерка не было. Туман что ли тепло излучает? Скреблов не знал, хотя по виду эта зеленоватая, напевающая отважившимся послушать странные бормочущие сказки, хмарь выглядела холодной и мокрой. Анатолий вздохнул тяжело и принялся сеять. Взбороненное поле уходило вниз, к подножию холма, где шумел бурный горный поток с изумительно вкусной водой. Синеватые злаки буйно колосились справа и слева от поля, то и дело стремились заронить свои семена, итак что раз в неделю их приходилось выпалывать, а они снова росли как на дрожжах, здесь все так росло. Тяжелый крестьянский труд, такая она страда. Но зато и урожай снимаешь раз в месяц, наверху такого даже в Африке нету. -Да как ты можешь знать, - бормотал себе под нос Скреблов, широким движением рассыпая синие граненые, чем-то похожие на кристаллы медного купороса семена грюквы (не дай бог как вкусно, но зато питательно и клетчатки много), Это ж все по закону! По пра-а-авилам! А не абы как. Анатолий Скреблов был простым рабочим с накрывшего городского завода. Последнюю пятилетку своей жизни проводил без работы, потихоньку пьянствуя, подворовывая драгметаллы с места старой работы, да и вообще все, что плохо лежит. Еще он сдавал бутылки, втайне мечтая уехать прочь их города, забрав с собой семью и осесть где ни будь под Рязанью, где построить своими руками маленький домик, и зарабатывать на жизнь простым крестьянским трудом. Такая жизнь казалась ему сказкой, в которую не верилось, никак не верилось, когда он в ночной темноте выдирал из асфальта медный, лишенный напряжения электрический кабель. Но она осуществилась эта мечта. Пусть семью забрать не удалось... Исход их возьми! Почему изошел только он, почему один оказался достоин? Зато в основном все было хорошо - пашешь, сеешь, убираешь, грюква эта растет, вот если бы не Выбор. Тут Скреблов остановился и передернул плечами, и взгляд его. Против воли устремился наверх, туда, где на самом высоком холме черным пауком расположилось ИХ обиталище, вечно скрытое в зеленоватом тумане. Попасть туда считалось большой честью, вот только... никто не спешил. Спал он плохо, ворочался, пялил глаза в низкий закопченный потолок и слушал, как бормочет туман. Тот опустился совсем низко, как это часто бывало перед Выбором. А Выбор, увы проходил каждую неделю. Утренний полумрак не резал глаза, но воспоминание о том, что сегодня предстоит подняло Скреблова с его узкой лежанки, лучше, чем лучи уже несколько позабытого солнца. В дверь настойчиво барабанили. Анатолий, глянул в окно, спросил "кто?" внезапно перехваченным горлом. -Толян, вставай! Выбор сегодня! - это Коромыслин со товарищи, очень он любит созывать всех. Жил бы наверху, точно бы курьером сделался. Между двумя крутыми холмами притаилась площадь, довольно обширная, выровненная - вытоптанная бесчисленным сонмищем ног. Сегодня тут было полно народа: из их деревни, из деревни соседней, и той, что через речку. Зареченские были угрюмы, держались обособленными - весь последний месяц жребий выпадал почему-то на них, да и по ночам пропадало народу куда больше чем у остальных. Впору было замыслить подтасовку, вот и смотрят они, выглядывают, не мухлюет ли кто с Выборным мешком. Деревень было много, тут и там они были разбросаны, в полукилометре друг от друга. Люди приходили сверху, устраивались, начинали ставить хозяйство. А потом, бывало, получали свой выбор и уходили наверх, к замку. Или просто исчезали ночами, и тут уже нельзя было никак защитится. Все надеялись, что это произойдет не с ними. Выборная площадь располагалась точно под Ареной, но об этом догадывались единицы. Сегодня тут собралось человек двести народ, все волнуются, смотрят друг на друга - да, быть выбранным это конечно честь, но нам бы лучше тут, потихонечку жизнь проводить. Народ зашевелился, замахал руками и раздался в стороны. Шел дед Арсений с полным мешком свежий древесных чурок, похожий на слегка раздавшиеся шашки. Все они были пилены из недавно срубленной древесины и изумительно пахли, а две искупаны в Черном ручье, из-за чего стали глубокого агатового оттенка. За основу выбора взяли старую игру "лото", только ставкой здесь было нечто большее, чем просто незакрытая клетка в карточке. Играли всерьез. -Ну, согра-а-аждане! - хриплым высоким голосом провозгласил Арсений, Время пришло! Выбирай! -Выбор! Выбор! - кричали дети, - чур я первый Выбираю! С лукавой улыбкой дедок пропустил детей, им было можно - почти никогда Выбор не падал на тех, кто младше пятнадцати. Так случилось и в этот раз. Все три десятка детей взяли по белой чурке, и тут же затеяли соревнование, кто дальше метнет свою Выборку. Самым почетным считалось, если чурка опускалась на камни противоположного берега, удавалось это немногим - почему-то оказавшись над водой деревяшки резко теряли в высоте и падали как подстреленные птицы. Из-за этого странного свойства в реке никто купаться не рисковал. К поставленному наземь Выборному мешку пошли взрослые. Кто-то надменно улыбается, показывает, что мол наплевать ему на весь этот Выбор, кто-то откровенно нервничает, моргает, а рука, лезущая в мешок - дрожит. Впрочем лучше уж получить черную Выборку, чем исчезнуть из своей избы однажды ночью, или вовсе превратиться. Стать Обращенным. Вот это было страшно непонятно от чего, ты вдруг начинаешь меняться, кожа твоя утрачивает эластичность, становиться жесткой. А потом приходит день и ты уходишь из деревни сам, наверх. А что происходит там сказать никто не мог, назад не вернулся ни один Обращенный. И, что неприятно, Обращенный становилось все больше и больше. Может быть воздух сказывался? В этот раз Выбор бы долгий. Прошло часа три прежде чем Леша Крапилов вытянул черную плашку. Взглянул на нее вытаращенными глазами, отступил от мешка, скривился испуганно. -Что же это?! - спросил он срывающимся голосом, - как же так?! -Это значит ты теперь у нас в почете. - Бодро сказал ему дед Арсений, Оставляешь ты нас, чтобы в почестях прибывая, жить наверху, да благости вкушать. -Но не хочу! - крикнул Леша, которому недавно сровнялся девятнадцатый год, - Не хочу благостей!!! Двое дюжих поселян заученно взяли его под локотки, скрутили и повели прочь, в главную избу, обряжаться в лучше шмотки в деревне - к НИМ нельзя было идти в рубище, а то могут обидится, да и сделать Выбор вместо раза в неделю, раз в день. Дошла очередь и до самого Анатолия. С волнением опустил он руку в мешок, а когда нащупал плашку-выборку сразу успокоился. Выборка была такая теплая, чуть липкая от смолы, не может такая плашка быть черной, никак не может. Со слабой улыбкой он вытащил плашку на свет и секунду в ледяном ступоре любовался ее агатовым проблеском. Народ зашумел - облегченно. -Толян попал! - зашептали где-то в толпе. -Все, - провозгласил Арсений, - на сегодня все. Толян, ты иди в избу, по правилам избранных больше десяти часов разделять должно. Анатолий мотнул головой. Поймал хитрый взгляд Поддувалы - накаркал все же, ворон паскудны! Двое дюжих молодев были уже тут как тут, заломили руки и повели в избу. Там, усадили на жесткую лавку, под окнами, что выходили на площадь смотреть. Там выводили Крапилова, обряженного в стильную рубашку, джинсы с мировой известности лейблом, да кожаный плащ поверху. Леша отродясь не носил ничего подобного, но вот радости от обновок у него не было. Те же двое активистов (бывшие вышибалы из бара, кстати), слегка утратив бравый напор повели его вверх по холму. Толпа в полном составе провожала его взглядами, женщины плакали и махали ему вслед платочками, дети подбадривали задорными выкриками, словно уходил Леша Крапилов на войну, где должен был бить врага до последней капли крови. На середине подъема у несчастной жертвы отказали ноги и его поволокли силой. Ступни Крапилова в дорогих ботинках от Гуччи проминали ароматно пахнущую траву, оставляя две неровные колеи. Когда до клубящегося тумана осталось с полсотни метров, провожающие отпустили избранного, и посадив его на траву поспешно стали отходить вниз. Лица их выражали суеверный страх, и они старались не оглядываться. Анатолий затаил дыхание - сейчас начиналось самое главное. Крапилов сидел на склоне, сжав голову руками и раскачивался из стороны в сторону. Может быть плакал, но с такого расстояния было не разобрать. Многоликая, пестрая толпа бывших горожан собралась внизу, не без дрожи наблюдая за ним. В тумане возникло шевеление, пастельные его слои заклубились и слегка разошлись, на миг явив очертания замка. Вернее так, Замка. В котором жили Хозяева. Туман всколыхнулся и из него сплошным потоком хлынули псы - суровые, свирепые звери с уродливыми мордами и мощными челюстями. Мощные чеканные ошейники с шипами охватывали толстые шеи. Свинячьи глазки псов поблескивали красным. Говор в толпе затих - все боялись этих гончих, которые обладали тонким нюхом, и определяли беглецов еще за две версты от них. Леша вскочил, слабости в ногах как не бывало и попытался, он повернулся и побежал вниз по склону, но псы тут же догнали его, и повалили на землю. Вслед за псами волочился туман, завивался вокруг уродливых тел, постепенно затмевая свет, так что с трудом уже можно было различить машущую руками фигуру Крапилова. Тут то и появились ОНИ - смутные глыбастые тени, что пришли вслед за псами. Туман скрывал их лица и детали строения, но силуэты выглядели внушительно. Двое бережно подняли брыкающегося и извивающегося Крапилова, и понесли дальше, в туман. Звери устремились за ними, вверх. Дымка начала стаивать. Толпа вздохнула как единый человек и живо начала обсуждать увиденное, а Анатолия Скреблова пробил холодный пот. До вечера он был сам не свой. Ходил из угла в угол, или напротив сидел, сжавши руками голову точь-в-точь, как вкушающий ныне благости в замке Крапилов. Не верилось ему, что все уже закончилось, было страшно и одиноко. Пусть он станет героем, пусть на деревенской доске почета (смахивающей на мемориальную) появиться его имя, идти наверх он не хотел. Наплевать на почести, не о такой судьбе он мечтал, покидая замерзающий город. Незадолго до часа икс он решил бежать. Подергал дверь - заперта. Выглянул в окно, но никого не увидел, большая удача. Активисты отошли, ненадолго, но этого хватит вполне. С натугой подняв тяжеленную деревянную лавку, швырнул ее в окно, высадив стекла вместе с рамами. С бешено колотящимся сердцем вылез в образовавшийся проем. И, спрыгнув, на землю побежал прочь из деревни, в сторону дремучего леса. Только там спасение, может быть еще удастся найти выход в пещеры, может быть еще получится... -Эээй! - гикнул позади звонкий детский голос, - Скреблов убегает!!! За ним гнались до самой кромки леса, а потом отступили - лес был полон неведомых страшилищ, без ружья на которых выходить было бессмысленно. Беглеца ждала гибель, если только он не наткнется на один из входов в пещеры. А он все бежал, запинаясь о древесные корни, теряя равновесие, ветки хлестали его по лицу. Он должен найти пещеры, должен найти... Бежал он долго. Один раз заметил маленького розового кролика, что следовал параллельным курсом, чуть повернув голову, словно следя за бегом большого человека. Он шикнул на зверька и крол поспешно скрылся в синеватых жестколистных зарослях. Где-то далеко взвыл рог. Скреблов прикусил губу, заставляя ноги работать быстрее. Он надеялся, что Хозяева плюнут на жертву, благо их еще пара сотен в деревне. Но нет, не плюнули, организовали охоту. Залаяли псы - маленькие кровожадные чудища. Они обожали охоту. Любили всякое ее проявление, но на людей больше всего. Анатолий несся как ветер, ноги уже подкашивались, бока резало, в уголках рта пузырилась пена. Сквозь красную пелену в глазах едва успевал следить, чтобы не запнуться о корень, не упасть. Ближе воют псы, ближе, вот кажется совсем рядом. И потерявший от ужаса и усталости равновесие Скреблов налетел на толстый, изборожденный морщинами ствол старого дерева. Когда он очнулся, то первым делом увидел массивный силуэт, что возвышался над ним. Гротескная гуманоидная фигура что-то смутно напоминала Анатолию, что-то давнишнее, из детства. Псы тоже были здесь - смрадно дышали в лицо. А потом сильные, с жесткой грубой кожей руки подняли его, легко оторвали от земли, и так и потащили. Рассеянный свет пал на лица его пленителей, и Скреблов заорал, потому что узнал их. Он вопил, пока не сорвал себе голос. Они шли вверх, поднимаясь на холм, до того момента как впереди заклубился зеленоватый туман. Анатолий дернулся последний раз, и обвис, тяжело втягивая пропитанный запахом трав, воздух. Два гротескных высоких, почти до трех метров высотой, фигуры шли в окружении мятущихся псов, пока не скрылись в тумане. С легким вздохом дымка приняла их. Распростертого между пленителями человека хватило лишь на еще один хриплый птичий крик. После этого настала тишина. Анатолий Скреблов Изошел. Не он первый, не он последний.

11.

-Что же это?! - ошарашено повторил Дивер слова Изошедшего Крапилова, хотя и не догадывался об этом, - как же так?! -Это все вуаль, все она виновата, - глубокомысленно сказал Влад, ежась от холода. -Да нет никакой вуали, - сказал Никита Трифонов, - это все из-под земли. -Да молчи ты, провидец хренов!!! - заорал Дивер и в сердцах грохнул кулаком по жестяной стенке склада, так что строение отозвалось глухим шумом. Который нехорошо повторился эхом. Было, впрочем от чего. Влад привалился плечом к косяку, глаза его рассеянно обозревали открывшуюся картину. А она вполне могла шокировать, обладая замысловатой безумностью картин Дали и угрожающей нестандартностью гравюр Босха. Пол в складе исчез. Его заменила обширная, квадратных очертаний яма, с гладкими, посверкивающими слюдой стенами, с садисткой раздражающей точностью уходящими вниз на недосягаемую глубину. Само здание склада теперь было чем-то вроде навеса над шахтой, словно специально построенного, чтобы препятствовать попаданию внутрь дождя. Над самым центром этого грандиозного провала одиноко свисала неработающая лампа в жестяном абажуре. Восходящие из глубин земных потоки заставляли ее лениво покачиваться. Все что было на полу - оружие, груз, взрывчатка, все исчезло, кануло в глубину, дна которой было не видать. Поверить, что эта яма может быть продуктом деятельности слепой природы не представлялось возможным. Нет, тут угадывался чей-то замысел, причем выдумавший ее обладал весьма специфическим чувством юмора, очень близким к мелкому пакостничеству. -Вот тебе и большой бум, - протянул Степан, - а Дивер. Судьба-злодейка против нас. -Поднесите фонарь! - рявкнул Дивер. Влад поднес фонарь, аккуратно перегнулся через край пропасти. Оттуда пахнуло теплым воздухом, перемешанным со странными запахами, почему-то сразу вспомнилось метро - тот же черный тоннель, только положенный горизонтально, шелест вентиляции, пахнущий резиной бриз за несколько секунд до того, как поезд появится из-за поворота. В глубине тоннеля что-то блеснуло, заиграло желтоватыми и искрами, и Сергееву, на миг утратившему чувство реальности, вдруг показалось, что и вправду головные огни приближающегося поезда. Тихий глухой шум, отдающий эхом, вот, кажется, различается стук колес. Влад опасно накренился над пропастью и Степан поспешил ухватить его за руку. -Ты поаккуратней. -Я понял, - сказал Владислав, глядя на мелькающие блики - там поток. Вода. Он уже слышал его - очень слабенько, поток был очень глубоко и судя по всему абсолютно черен. Потому и отражал свет их фонаря. -Пропасть земная, бездна... - Белоспицын в свою очередь заглянул вниз, плотный ком слежавшегося снега пополам с грязью от его движения сорвался с края, и полетел в пропасть. Глухой плеск донесся ой как не скоро, - сколько ж тут метров? -Не очень много, метров сто. - Сказал Влад, - но нам хватит. - И повернувшись, он с вызовом глянул прямо на Дивера, - лезть мы туда все равно не собираемся, так ведь? Дивер качнул головой. Грандиозные его планы рушились как особенно высокий карточный домик - эффектно и с грудой прямоугольных обломков. Подошел Никита, глянул вниз без особого интереса, сказал: -Почти к ним, совсем немного не хватило. Глубокая яма. На улице подул ветер, гнал серебристые снежинки, которые прыгали и танцевали в заснеженном воздухе. -Никита, - вкрадчиво спросил Дивер, - все ведь теперь внизу в пещерах? Не в аду, не в центре земли, так? Трифонов кинул, настороженно глядя на Севрюка. -А пещеры, они обширные, а своды у них тонкие, да Никита? Тот кивнул. Дивер тоже кивнул, лицо его утрачивало столь несвойственное бывшему военному выражение отчаяния, глаза снова заблестели. Весь во власти идеи, какой бы безумной она не была. Остальные хмуро смотрели на Никитин допрос. Ни надежды на лицах, ни даже воодушевления. Белоспицын тер бледные щеки - отморозил. Термометр сегодня упал почти на пять градусов ниже нуля, неслыханная погода для сентября. -Мы же сами хотели пойти в пещеры! - провозгласил Михаил Севрюк, поворачиваясь к соратникам, те смотрели на него, - провал все сделал для нас! Он доставил ВСЮ взрывчатку до места назначения. Они смотрели. Тоскливо. Даже новообретенный сангвиник Мартиков и тот приуныл. -А детонаторы? - спросил Мельников. -Дойти, найти и активировать, - отрезал Севрюк. -В пещеры? - уточнил Степан, - а ты знаешь, где теперь твоя взрывчатка. -Я знаю! - сказал Никита. -Да ты то откуда знаешь? - спросил устало Владислав. -Я там был. - Ответил Трифонов, - только это был не я. -О! - отозвался Степан, - вундеркинд! Откуда ты на нашу голову? Дивер глядел ожидающе. Щеки бывшего солдата и бывшего же колдуна заливал нездоровый румянец, глаза горели. Действовать, действовать - только это спасет в мире, в городе где все замирает, умирает и останавливается! -Нет, - качнул головой Владислав, - я не пойду. Вниз - он качнул головой в сторону бездны - не пойду. -И я, - сказал вдруг Мельников, - я не для того от тварюги стеклянной столько бегал, чтобы внизу меня что нить похуже сожрало! -Я с Владом! - сказал Белоспицын, - ненавижу пещеры. -Согласен, - произнес Павел Константинович, - у меня уже есть два дня рождения. К чему ж переться на верную смерть. Дивер скрипнул зубами, глянул уничижающе, поднял глаза на Приходских. -Ну а ты Степан? Ты же сталкер. Тот замялся, подошел к провалу, наклонился глядя на бешено несущуюся воду. Поток выглядел гнусно, куда там Мелочевке в разгар рабочего сезона. Вполне возможно, что такого цвета был Стикс. -Видишь ли Михаил, - вымолвил наконец Приходских, - вот именно потому что я сталкер, я бы и не пошел в пещеры. Я, как ты помнишь, еще в июле туда перестал ходить. Опасно, посуди сам, туда ушли все "чумные" и хоть один назад возвратился? Там "сааб" гнездовался, и эти - он кивнул на Стрыя, - тоже там собирались. И ведь ладно пещеры... но там ведь еще и ОНИ. -Тролли, - шепнул Никита. -Да, тролли... -Да нет никаких троллей! - крикнул, надсаживаясь Дивер, - Нету их! Сказки одни, бред!!! - и замолк, когда эхо от его крика загуляло по черному колодцу. Неубедительный вышел крик, эдакий вопль малого капризного ребенка, который думает, что одним своим желанием можно преодолеть законы мироздания. -Стрый? - резко спросил Дивер. -Я пойду. - Неожиданно сказал тот, - и Евлампий тоже пойдет. И Трифонов, да Никита? Маленький оракул кивнул, слабо улыбнулся. -Черт с вами! - крикнул Севрюк остальным, плотной группой стоявших у распахнутых дверей склада, ветер трепал их зимнюю одежду, кидал горсти снега в лица, - Мы сами дойдем, и подорвем все тут к такой то матери! -Дивер... - тихо сказал Влад. -А ты гляди не обделайся!!! - заорал Михаил, - Пошли, Стрый! -Дивер, куда и с кем ты собрался? - молвил Мельников, - с одним напарником, сумасшедшим слепцом и ребенком в роли проводника? Туда, к НИМ? Севрюк выругался, схватил Никиту за руку и пошел прочь, волоча его за собой. Стрый постоял немного, потом неуверенно потащился за ним. Оставшиеся молча смотрели ему вслед. -Что это с Дивером? Как пацан сопливый завелся... - сказал Степан. -Может на него вуаль действует? - Влад хмуро глянул на кружащиеся снегом сумрачные небеса. -Никита же сказал, не никакой вуали. Это все те, подземные и тепло тянут и людей мутят. -Севрюк ведь и вправду пойдет. Я его давно знаю, отступать не привык. Сгинет там? -Сгинет, - со вздохом кивнул Приходских. -А что будем делать мы? - и Владислав повернулся к оставшимся. Они смотрели на него. Смотрели, словно ждали от него ответа. Но что мог ответить Владислав Сергеев который на самом деле никогда не верил в чертовщину.

Снег падал на город, тихий, спокойный, умиротворяющий, ранний. И скрывались под этим белым пушистым покрывалом все грязные и уродливые следы прошедшей краткой осени. Пропадали колдобины и улицы становились совершенно гладкими, исчезал надоедливый мусор - спутник переездов, скрывались под белоснежным покровом стрелянные гиль, опаленные пятна и человеческие тела. И скоро уже, глядя на серебристо сверкающие под лунным светом улицы, никто не мог сказать, что они пережила столь много. Казалось, город просто спит в глухой ночной час, квартиры полны людьми, тоже мирно спящими и видящими свои простые обывательские сны. Улицы даже стали нарядными - как полярная лиса, что сменила облезлую неказистую летнюю шубку на шикарную зимнюю опушку. И даже не горящие фонари не могли сделать город угрюмым. Тучи отошли от земли, поднялись выше, став белесо-седыми и с этой промороженной выси сыпали мелким колким снежком, который тут же подхватывала игривая поземка. Трудно было поверить, да и скажи кому из горожан что такое может быть усмехнуться лишь в ответ, но за чертой города, совсем недалеко, и пяти километров не будет вовсю цвело бабье лето, и жаркое солнце щедро роняло на взрастившую урожая землю последнюю доброту, лазурная осенняя вода прогрелась до двадцати пяти градусов и народ еще вовсю купался, визжали от восторга дети, разбрасывая в воздух прозрачные брызги, которые вспыхивали на солнце яростным алмазным блеском. Лес сменил окрас с зеленого на безумное буйство желто-алых оттенков, пошли грибы, один больше другого, приближался сезон охоты, а в Москве еще маялись от нежданной жары. Совсем недалеко, каких то пять километров. Максим Тихонов об этом и не догадывался. Он вообще не о чем не догадывался. Потому что мыслительные процессы в его бедной голове снизились до рекордно малых величин и успешно стремились к нулю. Кардинальные, происшедшие в последние два месяца перемены надломили его не очень растяжимую психику, и Максим очень быстро стал представителем касты Отверженных. День за днем он шатался по улицам потому, что забыл где его дом. Носил обноски и зябко в них кутался, потому, что не догадывался найти себе что ни будь потеплее. Еще он был голоден. Желудок постоянно сводило от нехватки пищи. Иногда там начиналась такая сильная резь, что он мог только лежать, тихонько скуля и подвывая. Поначалу пищу удавалось достать в отбросах, или выпросить у кого ни будь из охранников из магазина, но теперь помойки опустели, исчезли охранники и сами магазины. Он просто не нашел их на прежнем месте и некоторое время удивленно стоял, глядя на пустое пыльное помещение. Куда все подевались Тихонов понять не мог, не вмещал его нынешний мозг таких сложных раздумий. И еще холодало, с каждым днем становилось все холоднее, а его ботинки развалились и босые ноги совсем замерзли ступать по снегу. Впрочем, почему-то не отмораживались, как не отмораживались у диких животных, всю зиму ступающих по ледяному насту нежными подушечками на лапах. Движимый голодом и холодом - эдакими подобиями вечных двигателей издревле владеющими свойством подвигать цивилизацию на великие свершения, Максим сунулся было к пещерам, и целый вечер провел в блаженстве. Тут было сухо, из глубины тянуло теплом, а в мелком пресноводном водоеме он наловил удивительно вкусных рачков и тут же съел их довольно подвывая. Мельком увидел свое отражение в поблескивающей глади воды, испуганно отпрянул, ему показалось, что из водных глубин к нему лезет какое то волосатое чудище. А ночью к нему и вправду пришли чудища. Такие страшные, покрытые зеленоватой чешуей и с прозрачными рыбьими глазами. Кажется они тоже хотели есть, и ему пришлось убегать как можно быстрее - обратно в негостеприимное вымершее поселение. Теперь он шел куда глаза глядят, глухо воя себе под нос. Лишь очень одаренный и чувствительный человек обнаружил бы в этом однотонном вое кусок популярной мелодии, который повторялся раз за разом, как унылая мантра. Так он и напоролся на курьеров. Они вырулили из-за угла, и по снежной целине мигом запрыгали разноцветные праздничные блики, рев мотора и сирены жутковато дробились и отлетали от стен домов. Двигло машины мерно ворчало, но когда свет фар пал на отверженного, вдруг взревело на максимальных оборотах. Сквозь вой двигателя донеслись азартные вопли и пара выстрелов. Пули пронизали эфир не так далеко от головы Тихонова и он поспешил бросить прочь. Почему за ним охотятся он не понимал, как не понимали это отстрелянные одной летней ночью бродячие псы. Впрочем догнать его было не так просто - автомобиль курьеров бешено завращал задними колесами, но слишком большой момент на колесах сделал своде дело и машину развернуло поперек улицы. Курьеры заорали от досады. Кто-то высунулся из окна машины и открыл огонь по убегающему. Властители поверхности, курьеры, у них было не так много развлечений. Одно из них - охота на отверженных, благо те самостоятельно выделили себя из рядом здравомыслящего человечества. Авто наконец сдвинулось с места и мягко стало разгоняться, то и дело зарываясь сложной формы передним бампером в особо высокие сугробы. В это снежное время, особенно крутыми гонцами стали считать тех, кому удалось перехватить джип, и соответственно община имевшая такую машину признавалась распоряжающейся всеми делами в округе. Ранги да звания - что еще оставалось быстро уменьшающемуся число горожан поверхности. Обозленные донельзя курьеры гнали свою жертву вплоть до пустующей редакции "Замочной скважины", а потом качество дорожного полотна еще больше ухудшилось и их автомобиль угодил в широкую рытвину, доверху засыпанную мокрым снегом. Капот авто зарылся вглубь, фары торчали за снежной массы едва ли наполовину. В ставшим очень чистым воздух поднимались сизые струйки сгоревшего дизтоплива, мешаясь с белесым паром. Отверженный бежал дальше, потом перешел на шаг, заковылял, тяжело дыша. Шел куда глаза глядят. Уже через четверть часа он позабыл, как здесь оказался и от кого убегал, и только чувство голода осталось - неизменное, постоянное, с которым он почти сроднился. Становилось все темнее, а тут и луна - один единственный оставшийся на весь город фонарь, предательски забежала за тучу, погрузив обезлюдевшие районы в средневековую тьму, которую лишь в трех четырех местах разгоняли слабые рахитичные искорки керосинок. Впрочем, сверху на это глядеть было некому - авиационный маршруты все как один проходили в стороне от города. Откуда-то спереди наползала липкая черная мгла, такая густая, что, казалось, имела вес и форму. Отверженный на это не прореагировал, все так же безмятежно шел вперед, только чуть дернулся, когда дымка накрыла его с головой. Странные запахи кружили голову и ему на миг показалось, что пахнет чем-то съестным. Пустой желудок яростно заурчал, просыпаясь от многодневного летаргического сна. Под ногами стала хлюпать дурнопахнущая влага, впрочем, она была лучше, чем колкий холодный снег с острыми лезвиями льдышек. Вода под ногами подобралась до колен, а потом неожиданно схлынула и он ощутил что идет по мягкой земле. Теплой земле. Подняв голову, Тихонов увидел крупную звезду, что хитро подмигивала ему с бархатного неба. Пройдя еще полкилометра он понял, что тьмы больше нет. Впереди вдаль уходило шоссе - черная матовая лента приходящая из ниоткуда, и уходящая в никуда. Белая разделительная полоса посередине слабо светилась, отражая звездный блеск. Чуть дальше шумел хвойный лес. Тихонов понял - это путь. Его путь, его дорога по которой он будет идти вечно. Вечный путь под звездами. Осознание этого заставило его широко улыбнуться. Всегда шагать под звездами - что может быть лучше? Широко раскинув руки, он зашагал прямо по белой полосе - белый путь в черном пути. Было тепло и где-то трещали кузнечики. Так он и шел, пока следующий со стороны Ярославля автомобиль гудком не согнал его с дороги. -Псих! - донеслось из окошка машины, а отверженный удивленно приостановился. Как же так, это же получается не только его путь. Еще через четверть часа сердобольный водитель на старом "уазике" - буханке подобрал его, и довез до города, сначала морщась от вони издаваемой ночным пассажиром, а потом уже от его рассуждений. Так, что довезя дурнопахнущего беглеца до ближайшего населенного пункта, он не поленился позвонить по соответствующему номеру, и утро Максим Тихонов встречал уже в теплой и сухой палате, с горячим, вкусным завтраком и заботливым персоналом в окружной психиатрической больнице. Он немало порадовал врачей своими рассказами о реалиях жизни в покинутом им городе, так, что те, единодушно премировали его повышенной пайкой и отдельной палатой. Больно уж интересно и подробно рассказывал, и даже сам завотделением бывало приходил к нему, и выслушав очередную байку по дружески хлопал Тихонова по плечу, приговаривая: -Ну ты, Максимка даешь! Прям писатель! На что отверженный, в которого больше никто не пробовал стрелять глупо, но безмятежно улыбался. А в городе, в котором никто так и не узнал, что нашелся человек сумевший его покинуть, люди продолжали мерзнуть, и кое-где уже пустили на растопку собственную мебель. Зима крепчала.

12.

Ночью Никита спал плохо. Ворочался с бока на бок, слушая мощный ровный храп Дивера, через который пробивалось вялое шуршание снега за окном. Звук этот не успокаивал, скорее пугал. Пустая квартира, еще одна, находившаяся сразу над комнатой Сергеева поражала своей неубранностью и запустением. Клубки пыли собирались в гулах, липли друг в друга, образовывая каких химерических многолапых чудовищ. Никита смотрел на них во все глаза и иногда ему казалось, что пыльные эти твари вот-вот оживут, да поползут к нему. Он даже звук придумал, с каким они будут двигаться - тихое шуршание-шипение, вот как у снега. Еще его пугал Евлампий Хоноров, что вот уже пятый час сидел неподвижно привалившись к стене и уставившись в пространство черной, замызганной тряпкой, что теперь заменяла ему глаза. Губы его шептали загадочные слова и иногда расходились в теплой сердечной улыбке, от которой тем не менее мороз драл по коже. Самое страшное, что Евлампий и вправду начинал что-то видеть, что-то реальное, и зрение это было в чем-то схожим с тем, что посещала иногда самого Никиту. Схожим, и одновременно совершенно ему противоположным. Будь здесь Влад, умный взрослый Влад, который прочитал много книг, он возможно бы сказал, что у слепых иногда открывается подобное зрение, уже тогда когда они лишаться своих реальных глаз. Что-то вроде внутреннего ока, которое видит куда больше, чем утраченное физическое зрение. Рассказал бы и об идущих из седой древности истории о тайных ритуалах, проводимых черными колдунами - те сами жертвовали своими глазами, дабы видеть только внутренним зрением. Но Влада не было, а Никита был еще слишком мал, чтобы рассуждать. Поэтому он только чувствовал, и боялся. -Ты здесь, малыш? - ласково спросил Хоноров, и Никита весь сжался от страха, - я слышу те не спишь. Никита не отвечал. -Это была большая земля, - продолжил тем временем слепец, - и она вся принадлежала ИМ. Они - хозяева. Понимаешь, меня. -Нет, - тихо сказал Никита. -Поймешь. Вырастешь и поймешь. Впрочем ты не вырастешь, ты... -Ну что еще? - очнулся от тяжелого сна Дивер, - Хоноров, ты опять бузишь?! Молчи, не смущай мальца! Евлампий послушно замолк и стал руками выводить в ночной темноте замысловатые фигуры, исполненные, как ему казалось высшего смысла. В конце-концов Никита заснул, детский организм его взял свое, погрузив Трифонова в полное путаных кошмаров сновидение. А потом ему приснился сон, который впрочем не был сном, а скорее смахивал на видение. Очередной, безумно яркий и достоверный. Никита даже застонал от навалившейся тоски. Снова бежать, крупная слеза выползла из уголка глаза спящего ребенка и капнула на матрас. Во сне же он не плакал. Потому что птицы не плачут. Судьба на этот раз закинула не в хилое тельце розового кролика, и даже не в мощную тушу лесного вепря, всего обросшего роговыми колючками, не стал он и человеком, превратившись в мелкую суетливую пичугу с безумной красоты розовозолотым оперением. Впрочем, оперения он не видел, так как воспринимал цвета немного иначе чем люди. Смотреть поочередно правым и левым глазом было не удобно, но потом он привык. Сорвался с древесной ветви и полетел. Это тоже далось легко - мы часто летаем во сне. Крылья несли его к дерене, вот она раскинулась меж двух холмов, на берегу говорливой речушки. На площади масса народа. Да, опять Выбор. Никите он был знаком по десятку своих ранних ипостасей, и не раз он наблюдал зоркими звериными глазами, как очередного несчастного уводят вверх, в зеленый туман. Вот и сейчас глуповатого вида поселянин вытащил черную плашку. Смотрит, словно она заключает в себе все тайны вселенной. А остальные подбадривают его на расстоянии - подойти к выбранному никто не решался. Внезапный порыв захватил его с головой. Ему дали крылья, значит надо лететь наверх, в замок, и увидеть наконец ИХ воочию, понять, что свершают они над Выбранными жертвами. Что же представляет из себя Исход. Дождавшись, пока Выбранного поведут наверх по холму, Никита снова воспарил в воздух и стелой понесся к близкой кромке переливающегося тумана, туда, где его острое птичье зрение различало пятно неприятной, режущий глаз черноты. В тумане ориентироваться стало сложнее, но какой то инстинкт безошибочно вел его, так что разноцветная птаха влетела в главный покой замка как раз в тот момент, когда пленника довели до его входных ворот. Мягко приземлился Никита на выступ причудливой резьбы под самым потолком, отсюда хорошо был весь зал. Здесь запах трав был силен, экзотические благовония поднимались к потолку разноцветным дымом, пахло резко и оглушающе, так что пленник, выведенный из высокой стрельчатой арки остановился и ошарашено заморгал. Зал был черен, и покрыт золотой и белой резьбой, что создавало очень резкий контраст, и резьба, казалось, светилась, играла яркими своими красками. Тут и там выделялись агатовые фрески, изображающие кошмарных многоногих и многоглазых химер. В глазницы каменных тварей были вставленные огненные рубины, красные как артериальная кровь. Камни эти мягко светились, играли изнутри живым огнем, так что казалось будто глаза тварей сонно мигают. Пол бы выстлан полированным черным камнем с сахарной белизны прожилками, а на полу... Два десятка существ, нелюдей с зеленой, покрытой жесткой чешуей кожей, они толпились на сверкающих плитах, бешено размахивали искривленными конечностями, тряслись крупной дрожью и воздымали уродливые свои головы к потолку, под которым плавал туман смешиваясь с курящимися смолами. Ор стоял оглушительный - вой, визги, кваканье! Чешуйчатые вращали свои пустыми рыбьими глазами с почти белой радужкой, разевали широкие, полные мелких зубов пасти. Стоило появиться пленнику, как они все отпрянули, обнажив начертанный на полу странный, причудливый знак, полный резких углов и пересечений. Линии его вились прихотливо, соединяясь в некотором подобии рун, и снова расплетаясь, расходились веером. Знак тоже был черным, вот только почему-то очень хорошо виден на полу. Может быть, потому что бы матовым. Визжащая толпа, отпрянувшая при виде пришедшего, сорвалась с места и подскочив к Выбранному скопом навалились на него, скрутив руки, потащили его к символу. Выбранный кричал, вырывался, но крики его тонули в гвалте чешуйчатых. А потом вошли Хозяева, сразу из всех входов, что присутствовали здесь во множестве. И гвалт затих, лишь Выбранный тихо стонал, раз за разом выговаривая странные слова: -Своих да?! Своих?! При виде Хозяев из глаз спящего Никиты капнули еще две слезы. О да, знакомые массивные силуэты. Он хорошо их помнил, пусть в той книжке они были сильно стилизованны и изменены. Но сомневаться не приходилось, это были они. Выбранный, абсолютно один, остался стоять на коленях посередине зала, встать он не мог - был прикован к широким стальным кольцам посередине знака. При виде Хозяев он дернулся всем телом, чуть не упал, пытался отползти, но цепи держали, не пускали, как две вороненые стальные змеи. -Исход! - заорал кто-то из чешуйчатых, пока тролли приближались к Выбранному, - Исход!!! - подхватил другой и вот уже весь зал содрогался от визгливых криков: - Исход! Исход! Исход! Никита смотрел. Не закрыл глаз, когда Хозяева подошли в Выбранному. Не закрыл их и потом, досмотрев церемонию до конца. И понял, в чем заключается Исход. Не тот, когда покидаешь дом и родных, оставляя лишь пыль, и запустение словно ты никогда здесь и не жил, не тот, когда тебя выбирают и ты уходишь из деревни. А настоящий Исход, которым вполне можно было пугать детей. Теперь Трифонов понял, почему не остается ничего после того, как очередной "чумной" покинет город, поверхность. Ведь если ушел, это все равно, что... "Так просто?" - спросил бы Влад, увидь он картину Исхода очередного бывшего горожанина. Но Никита мог лишь бояться. И потому со слезами проснулся. Занимался рассвет, солнце нехотя поднималось над горизонтом, чтобы через несколько часов снова погрузить замерзающий город во мрак. А внизу, напротив, будет тепло и светло. Никита вдруг ощутил, что злиться. Странное чувство для ребенка, который умел лишь бояться.

13. Утром они пришли. Они были бледные, а кое-кто казался откровенно испуганным, но никто не пожелал остаться дома. Здесь были все: Влад и Мельников, Степан и Саня Белоспицын, и и Мартиков тоже был здесь, тоскливо смотрел в пол. -Мы решили, что идти вам одним, это верная гибель. - Сказал Влад. -А с вами разве не верная? - спросил Дивер, не сумев однако сдержать благодарной улыбки. -С нами посмотрим, в конце-концов у нас ведь есть верный проводник. А с верным проводником откуда верная смерть? Дивер снова улыбнулся. Оглядел пришедших. Одеты тепло, вооружены по полной программе. Бойцы! Все до единого найденные трофеи решили пустить в ход. Взяли три раритетных электрических фонаря на батарейках, не забыли и две керосиновые "летучие мыши". За окном падал приятный утренний снежок, засыпал подоконник толстым слоем белоснежного, совсем не городского снега. Через девственно гладкую поверхность быстрой стежкой проходили птичьи следы. Маленькая пичуга побывала здесь ночью, постучалась в стекло, а потом улетела. Может быть она была розовозолотая, как во сне? -Хорошо что вы пришли, - сказал Никита Трифонов, выходя из близлежащей комнаты. - Нам надо идти, если вы не хотите, чтобы с вами сделали то, что бывает с людьми после Исхода. -Эка испугал! - произнес Влад, входя, - Исход! Отбоялись мы твоего исхода. Да и разве не видно, над нами он не властен. -Он властен над всеми, - тихо сказал Трифонов, - только одни приходят сами, а других, ловят, и... -Да что ОНИ с ними делают! Что ОНИ вообще могут сделать?! - тут Влад осекся и глянул Никите в глаза. Тот смотрел горестно. -Что... - хриплым голосом выговорил Сергеев, - неужели едят? Трифонов не сказал ни да ни нет, но почему-то всем стало ясно - так оно и есть. -Хонорова берем? - спросил Степан. -Не оставлять же его здесь. - Дивер спешно одевался, напяливал видавшую виды летную куртку, теплую и крепкую, - кому-то придется его вести, прикрывать. -Я поведу, - кивнул Мельников, - как никак я его первым встретил. -Вот так прозаично, - сказал Влад в пустоту, - разве так и бывает? -Только так и бывает, - Севрюк подтолкнул замершего Владислава, не стой мол столбом, - Жизнь вообще прозаична. Давайте, облачайте Хонорова, да пойдем. Евлампий что-то забормотал, да стал вяло отбиваться бледными верхними конечностями, но его силой подняли, начали напяливать зимнюю одежду. -Не хочу быть мясом!!! - испуганно-тонким голосом завопил Хоноров. -Молчи, мясо, - угрюмо сказал Стрый, - ты уже один раз им послужил, больше не будешь. -Вы не понимаете! - очень ясным голосом продолжил бывший беглец, - Мясо, это все, что у меня осталось! -Именно мясо. Без мозгов, - вздохнул Дивер, и, окинув взглядом группу, спросил бодро - Ну что, присядем на дорожку? -Шутник ты Дивер, - сказал Влад, - пошли что ли. И они покинули абсолютно пустую комнату, в которой не то, что присесть, прилечь удалось бы только троим. Не прошло и получаса после их ухода, как грязные матрасы, на которых изволил ночевать Михаил Севрюк исчезли, не оставив на пыльном полу даже квадратного следа своего существования. А наверху, в единый миг не стало вещей Владислава Сергеева, и квартира его, не так давно столь уютная теперь поражала пустотой и запустением. Когда человек уходит к троллям, вниз, в пещеры, на поверхности не остается ничего, что могло бы напомнить о его существовании. И даже сообрази кто ни будь перерыть городской архив, буде он еще существовал, то и тогда не нашлось бы подтверждения, что человек по имени Сергеев Владислав Васильевич вообще существовал. "Чумными" становятся по разному. Кто по собственной воле, кто по необходимости. Но как в средневековом городе - став "чумным" ты уже не можешь повернуть назад. Они вышли из дома на холодную, продуваемую лезущим в самую душу ветром, улицу и зашагали к реке. Трифонов недвусмысленно дал понять - вход есть только в районе завода. За периметром. Город был пуст, никто не шарахался от быстро идущей группы, никто не грозил проклятиями и не призывал посмотреть из окна. Пусто, совсем никого. Со Стачика они свернули на Верхнемоложскую, с нее на малую Зеленовскую а оттуда уже на Центральную. Никто из них не смог удержаться от того, чтобы не взглянуть в сторону Арены, туда, где сошлись две многочисленные рати одурманенных злобными подземными эманациями людей. Те, подземные, они мастерки уничтожали силы, который могли бы помешать всеобщему И сходу, убирали тех, кто мог собрать мятущихся горожан воедино, придать хоть какое то подобие порядка. Подземным нужен был хаос, и для его воцарения они приложили все силы. Живущим в городе людям не за что стало держаться, у них убрали вождей, наставников, даже мелких лидеров, и потому они предприняли Исход. И уходили с радостью. Смертное поле - квадратный километр асфальта где отдало Богу души более полутора сотен человек было густо засыпано снегом, и никаких следов не пересекало этот белоснежный арктический простор. Остались ли еще там под снегом трупы павших за неправое дело определить уже было нельзя. Влад и компания зашагали вниз, увязая в глубоком снегу. Непроизвольно вытянулись цепочкой, шагая друг за другом. Ледяной ветер кусал за лица, стремился забраться под одежду и высосать все тепло. На воздухе царил настоящий мороз, без всяких скидок и преувеличений - минус пятнадцать минимум, словно сейчас был конец декабря, Крещенские морозы. Евлампий Хоноров шел в середине, привязанный толстым солдатским ремнем за поясницу. Он широко улыбался, подставляя лицо морозному ветру и вглядываясь во что-то свое, остальным недоступное. Несмотря на всю тяжесть положения ослепшего, Влад невольно ему позавидовал - вот оказывается каково, пережить свой страх. Больше ничего не боишься и ничто тебя не колеблет. Выводили из квартиры, Евлампий дергался, зато сейчас ему хоть бы хны. -"Мы уже шли вот так..." - подумал Сергеев уныло бредя вниз по центральной улице, которая выглядела теперь как какая ни будь аллея призраков в жутковатом древнем некрополе. - "И ничего не добились. Так на что же надеемся теперь?" Но он чувствовал - теперь все изменилось. Распад вступил в финальную свою стадию, крупный город обезлюдел, но никто не гарантирует, что разложение закончиться вот так, тихо мирно, окончательным угасанием. Вполне возможно, что и огненной вспышкой, огненным очищающим буйством. Пересекли Верхнегородскую улицу, добрались до Степиной набережной, где несколько месяцев, а кажется годы и годы, назад сидела одинокая добрая дворняга, которую любил весь город, а чуть позже выгнанный с работы Мартиков, которого не любил никто. Ненадолго остановились на Старом мосту, каждый припоминал свое. Много всего было связанно с мостом - горбатым пришельцем из замшелых тридцатых хорошего и плохого. Дивер напряженно вглядывался сквозь завесу снега вперед. -Вы видите? - спросил он. -Что же не видеть, горят огоньки... - сказал Степан, - электричества нет, а они все равно горят. Счас плохо видно, но как стемнеет, издалека различим. Два красных огня на вершине заводской дымовой трубы, которые по всей логике гореть не должны были, пронизывали кружащую метель своим багровым сигнальным светом. Что они сигнализировали сейчас? Опасность, или напротив, призыв? Молча Дивер пошагал через мост, а остальные цепочкой потянулись за ним. Рассеянный свет потихоньку угасал - продержался он от силы полтора часа, как во время полярной ночи. С моста на Береговую Кромку, с нее на Змейку - дружно покосились налево, в глухой, заснеженный сверх всякой меры переулок. Но нет, один раз побитый, морок уже не мог восстать вновь - два сугроба виднелись в конце переулка, "фольксваген" Мартикова все так же надежно прижимал к стене убитый "сааб" как бойцовый пес, что даже после смерти так и не разжав челюстей, удерживает противника. Наверняка обоих уже как следует разъела ржа. По Змейке идти стало трудно, ветра здесь совсем не было, и потому снег лежал глубокими рыхлыми сугробами, в которые при некотором невезении можно было провалиться почти по пояс. Здесь было тихо и угрюмо - старые дома холодно и тускло взирали на идущих черными своими, покрытыми бельмом изморози, окнами. Снег шелестел, сыпал, шуршал, как исполинская стая белых тропических бабочек. То колкий и мелкий, он вдруг превращался в мягкие разлапистые перья, что упав на ладонь растекались исполинской, пахнущей талой водой, каплей. Со Змейки на Звонническую, оставив справа массивное здание Дома Культуры, что и сейчас возвышается над остальными строениями, низкое и приземистое, как прижавшаяся к земле жаба, и такое же уродливое. Здесь был первый бой, и первый звонок людской одержимости, и зря, как зря не последовал Влад тогдашнему совету Дивера, не покинул превращающийся в заледенелую ловушку свой родной город. Хотя тогда, жарким солнечным летом иногда казалось, что зимы не настанет вовсе чувство свойственное по большей части лишь детям. Вверх по Покаянной, и сквозь старые трущобные районы к заводу. Их никто не задержал, никто не встал на пути, и даже вездесущие группы курьеров, похоже, приказали долго жить. Скорее всего их дорогие машины уже просто не пробивались сквозь наметенные сугробы снега. Наконец то в городе стало безопасно. Исчезли люди, исчезли ловцы удачи, что следуют как акулы за каждым общественным потрясением, пропали чудища и монстры, после того как ушли те, кого они должны были настигнуть и чьим воображением были порождены. Испарились собаки и не могущие прожить без людей кошки, городские птицы, привыкшие находить корм в мусорных баках исчезли тоже. Повинуясь жесткому естественному отбору. Лишь крысы да тараканы остались в этих угрюмых многоэтажных коробках, существую и питаясь непонятно чем. И лишь луна осталась та же - вновь почти круглая, яркая как все городские фонари. Мартиков смотрел на нее и просто любовался. Впервые без пробуждающихся диких звериных инстинктов. Впереди замаячил внешний периметр, ворота перед которыми сторожили "сааб", все пустынное и заброшенное. -Нас будут ждать, Никита, - спросил Влад. Тот мотнул головой: -Нас никто не ждет. Они нас не чуют, понимаете, только догадываются что мы есть. Может быть будет капкан. Влад только головой покачал, представив себе исполинскую, блестящую хромом стальную ловушку. На кого капкан? На них, а почему тогда пружина такова, что может захватить даже слона? -Идем медленно, смотрим. - Коротко сказал Дивер. Они миновали внешний периметр, остановились, внимательно осматривая открывшийся вид заснеженных корпусов. Тут ветер гулял вовсю, подхватывал падающий снег и нес его параллельно земле, наметая на ней закругленные дюны с острыми гребнями. Справа виднелись массивные строения цехов, похожие сейчас на квадратных очертаний сизые скалы. -Цеха один и два, - сказал Мельников, - проклятого номер шесть отсюда не видно, он позади. -Нам туда не надо, - произнес Трифонов. И уверенно пошел вперед через заснеженный двор, где тут и там торчали футуристического вида причудливые металлические конструкции, похожие одновременно на обратившиеся в ржавую сталь растения, и скрюченные в последнем усилии нечеловеческие конечности. Продвигались медленно, ветер бросал в лица снег, слепил глаза, а приходилось тащить за собой Хонорова, и сильно хромающего Мельникова. Наверное со стороны они выглядели как запаршивевшие и опустившиеся солдаты битой армии, нестройно бредущие в плен. Не хватало лишь конвоя с автоматами Ближе к середине завода наткнулись на маленький дизельный локомотив, вырастающий из-под снега наподобие концептуальной, крашенной в желто-черный цвет скульптуры. Рельс было не видать, но там под снегом они наверняка уходили прямо в широко распахнутые двери цеха номер один. Проходя мимо, Влад заглянул внутрь. Но там царила непроглядная тьма, лишь изредка нарушаемая стальными проблесками, природу которых невозможно было определить при всем желании. -Быстрее! - сказал Никита, - смотрят. -Да кто смотрит? - возмутил Степан, - безлюдье же! -Это не люди. Тут слишком близко ко входу. За вторым цехом замаячил печально известный внутренний периметр, с еще сохранившейся на белокаменной стене ржавой свитой кольцами колючкой. Ворота внутрь были прикрыты и до полвины завалены снегом, зато широко распахнута дверь проходного пункта. Железная створка тихо поскрипывала на ветру и на наружной плоскости была покрыта белесой изморозью. Никита уверенно поднялся на три ступени внутрь проходной, заглянул внутрь. На него кто-то кинулся из темноты. Визжащая надрывно волосатая тварь возникла из помещения, бешено скаля зубы. Трифонов с криком отпрянул, запнулся и повалился в снег. Дивер в панике придавил курок и автомат плюнул короткой очередью, разукрасив входную дверь цепочкой идеально круглых пулевых отверстий. Евлампий громко кричал что-то бессвязно и крутил головой. Вырвавшийся из проходной меж тем нападать не стал, по крутой дуге обогнул шокированную группу и бросился бежать прочь невнятно подвывая. Севрюк с гримасой ярости уже целился ему в спину. Влад подошел придавил ствол автомата к земле. -Нет, не стреляй. Разве не видишь - это отверженный. -Дегенерат! - выдохнул Дивер, провожая взглядом убегающую фигуру. -Почему стреляли? - визгливо вопрошал Хоноров, вызывая острое желание ткнуть его лицом в снег, - почему выстрелы. Белоспицын трясущимися руками помогал подняться Никите, тот плакал взахлеб, щеки раскраснелись, руками утирал глаза. -Надо было шлепнуть дауна, - озлобленно заметил Севрюк, - напугал мальца до смерти. -Он и нас напугал до колик. Идем что ли? Ощетинившись стволами вошли в проходную. Вспыхнул голубоватый, тщательно пестуемый до этого времени фонарь. Сторожка была пуста, за стеклянной конторкой собиралась пыль, сторож Изошел. По всей видимости одним из первых. Влад твердо держал Никиту за руку, не утешал: пацан сам осознает тяжесть ситуации. Возможно даже лучше, чем все остальные. И вправду, вызванные резким стрессом слезы быстро затихли, Трифонов остался сумрачно мрачен, но отстранив Сергеева снова вышел вперед, в авангард. За проходной открылся внутренний дворик, который был полон мертвых собак окоченевшие, полуразложившиеся псины валялись здесь буквально друг на друге, мешанина лап, хвостов и оскалившихся пастей. Казалось, тут были все недолгие герои ночного расстрела. -Зачем?! - спросил Влад. -Они пробовали собак, - ответил Трифонов, - но собаки не подошли. Совсем рядом сквозь снегопад просматривалось закопченное кирпичное основание дымовой трубы, а над головой ярко горели два красных глаза сигнальные лампы, хорошо видные даже через падающий снег. -Тут и кошки есть! - заметил Степан, - кошек, они получается тоже не любили. Дворик ограничивал приземистый двухэтажный дом, ранее беленый, но сейчас пугающий уродливой краснокирпичной кладкой. Узкие окошки бойницы - здесь были кельи для монахов, потом убогие квартирки инвалидов, а потом комнаты для допросов и пыточные. -А здесь я нашел заточку. И ей пырнул того, сектанта, которого вы убили, сказал Мельников. - Хорошая была заточка. -Нам направо, - Трифонов свернул в указанную им сторону, обходя дом стороной, и, петляя, между мертвых собак остановился у массивной двери, ведущей куда то в полуподвал. -Погреб? - спросил Мартиков. -Нет, не погреб, - сказал Степан, - бункер. Он довольно глубокий и в пещеры проход имеет. Трифонов кивнул на проем: -Нам сюда. Вниз. -Да вниз, - добавил Стрый, - здесь мы... собирались. -Ведь в самое гнездо прем, - покачал головой Владислав Сергеев, и высвечивая впереди себя фонарем пошагал вниз. Никиту он вперед не пустил. Цепочкой спустились они вниз, в длинной бетонное помещение со столом в середине, то, которое так хорошо знал Стрый. Здесь было темно и холодно, по углам намерз лед. Еще их тут ждали. Влад остановился, разинув рот, в глазах читался немой вопрос. Позади него Дивер чертыхнулся. Босх встал из дальнего от входа кресла, из соседнего поднялся Кобольд, вскочил легко, словно и не прыгал никогда из окошка. Совсем рядом с ухмылкой поднялся Рябов, весь в засохшей крови и... тут был Николай Васютко с сумрачно серьезным лицом. Они все были здесь. Как будто никто и не убивал их, и не оставил лежать их на улице Школьная. Хотя нет, здесь не было Стрыя, и брата Рамены. Рябов безумно ухмылялся, в руках у вернувшихся блестели те самые ножи. Стрый потрясенно глядел на Николая, тот посмотрел в ответ, ухмыльнулся. -Колька... - вымолвил Стрый, - ты? -Я! - прошелестел Пиночет и мягким скользящим движением рванулся вперед. Нож в его руках целил в горло бывшему напарнику. Босх, Кобольд, Рябов, все они бросились на замерших своих убийц. Они двигались быстро, слишком быстро для человека, приходилось это признать. Дивер с руганью оттолкнул оторопевшего Стрыя и всадил очередь в подбежавшего Николая. Того отшвырнуло назад, он сбил Кобольда и они оба мешками повались на пол. Влад начал стрелять, целя в Босха, ощущая чудовищное дежавю. Николая поднялся. Судя по виду, особо хуже ему не стало. -Они мертвые!!! - заорал Стрый, - Мертвые!!! Автомат в его руках отозвался трескучей очередью - с десяток пуль вонзилось в лицо Рябову. От того полетели... нет не кровь, и даже не куски охладевшей человеческой плоти, какие ты обрывки, ткани, пыль. Рябов упал, зашевелился словно раздавленный паук, силясь подняться. -В сторону! - орал Дивер, - выстраивайтесь в цепочку! Топтавшиеся позади Степан и Мартиков наконец пробились вперед, стали беспорядочно стрелять в корчившихся врагов. Те поднимались, снова падали, пули кромсали их. Помещение быстро наполнялось сизым пороховым дымом и пахнущей пряностями пылью что исходила от вновь оживших последователей Плащевика. У Влада кончились патроны и поднырнувший под выстрелы Кобольд оказался совсем рядом, ножом он орудовал так, что позавидовал бы и спецназовец со стажем. Дивер неуловимым движением сместил стол правее и ниже, и выстрелил в упор. Частицы горящего пороха осели мертвом драгдиллере и тот неожиданно... заполыхал. Яркое жаркое пламя моментально объяло его, и Кобольд с низким стоном отшатнулся назад, осел исполинской полыхающей куклой. Под плотным огнем у Рябова отделилась голова и он тоже упал, конечности дергались, как у вышедшей из-под контроля марионетки. Босх и Николай все еще пытались добраться до вошедших, но попытки эти уже были бесполезны. Не прошло и минуты, как оба прилегли на пол, Босх уже частям. Влад выронил автомат и он загромыхал по бетону. -Это как это... Мельников отстранил его и прохромав вперед пнул ногой тело Босха. -Смотрите! Морок! Это морок! -Какой еще... - начал было Дивер, но вглядевшись повнимательнее замолк. Там где только что лежали тела их уже раз убитых врагов теперь валялись груды грязного дурнопахнущего тряпья. Влад подошел, всмотрелся. Это были куклы - грубые подобия человека в натуральную величину, собранные из откровенного мусора. Здесь была дрянная, разорванная одежда, какие то тряпки, битое стекло и мятая жесть. Костяные пуговицы на уродливых головах изображали глаза. Чуть ниже, там где полагается быть рту, шла прихотливая вязь букв. На той кукле, к которой наклонился Влад было филигранно выписано - "Босх". Чуть дальше лежал "Пиночет" и на оторванном от туловища рваном мешке без глаз с трудом читалось надпись "Рябов". Не оставалось сомнений, что на полыхающем сейчас жарким пламенем чучеле неизвестные вывели "Кобольд". -Куклы, чучела! -Это морок. Сделали чучела и придали им подобия убитых, - сказал Дивер, я теперь понял. Вот только как они... -Гляньте-ка! - позвал Владислав. Он наклонился и аккуратно двумя пальцами подцепил что-то с уродливо искривившейся шеи чучела Босха. В свете фонаря ярко блеснуло - золотая цепь, инициалы А.П.К. -Стрый не знаешь, кем был Босх по отчеству. - Спросил Влад. -Вроде Петрович... ну да, Петрович. -Его вещица. -Так и должно быть, - сказал Дивер, - чтобы оживить им надо было вручить чучелам что ни будь из вещей покойников. Давайте-ка посмотрим. Поворошили немилосердно воняющие гнильем куклы: у Рябова обнаружили бумажник из дешевого кожзаменителя, внутри фотография - два женских лица, оба улыбаются. Весело и беззаботно. Давний снимок. -Жена и дочь, - сказал Влад, взглянув, - я их знаю. Чудо, что он их не убил. -Так что же, этот бумажник был ему дорог? - Дивер удивленно качнул найденной вещицей. -Любовь! - едко сказал Влад, - временами принимает такие формы... У Николая нашли старинные позолоченные часы, с промятой крышкой. Влад приложил к уху, потряс, сказал: -Не работают. -Конечно не работают, - тихо произнес Стрый, забирая часы и глядя на инициалы на внутренней стороне крышки - Н.В и Е.М - прочитал он, - это мы. Когда нам было лет по десять, он стащил эти часы. У старого такого деда, нашего с ним соседа. Этим часа наверное лет сто, но уже двадцать лет как они не ходят. Николай... очень гордился этими часами, что он смог ими завладеть. И... мы тогда друзья были, не разлей вода, вот и выцарапали на крышке свои инициалы. В знак вечной дружбы, - он горько ухмыльнулся, - Я думал он их продал, когда... когда начался тот морфиновый угар. Он все продал, даже мебель. А часы, получается, сохранил. Ценил. Помнил... - Стрый неожиданно моргнул, накатило на него, а потом вдруг резко вскинул голову - А эти взяли их!! Чтобы начинить ими куклу и заставить меня убить Кольку еще раз. Твари! Твари!!! - он сжал часы в руке, доберусь до вас!!! - заорал Стрый, - доберусь, твари, и тогда... -Тихо, Стрый, - Дивер встряхнул Малахова за плечо, - не время месть кровную устраивать. Отомстишь, если дело выгорит. Стрый только головой качнул, и сунул часы во внутренний карман, поближе к сердцу. А через пять минут стало понятно, отчего так воняет догорающее чучело Кобольда. Просто среди ветхой ткани горел еще пластиковый пакетик с димедролом капсулы шипели и плавились, распространяя вокруг евший глаза смрад. -Вот что у тебя самое дорогое, - мрачно сказал Стрый, - вот что у тебя было за душей, Кобольд. Горстка таблеток - единственно, что ты любил. Шакал! внезапно свистяще выговорил он и сильно пнул чадящее чучело. То поднялось в воздух и глухо ударило о противоположную стену. Пакет с димедролом выпал и остался дотлевать на бетоне. -Вот так бывает, - сказал Владислав, - Аж сердце захолонуло. Как их увидел. Всегда мертвяков, да духов боялся. Вы ж гляньте, им тут самое место. -Успокойся, Владик, - произнес Дивер, - это наверное капкан был. Тот, про который Никита рассказывал. Ножи тоже были настоящими - каждое мертвое чучело имело при себе давешнее лезвие, все покрытое рунами. -Могли убить? - спросил Дивер и у замершего в дверях Никиты. Трифонов медленно кивнул: -Дальше будет страшнее. -А нам не привыкать, - бодро сказал Дивер, шок его уже оставил, в отличие от остальных, - дальше идем. -А этот где? - спросил Владислав, - сектант. -Рамена? - Стрый еще раз легонько пнул подделку под Кобольда, - Его, как видишь, нет. -Ну ты жив, Стрый, ты с нами. А он то... Дивер стоял у противоположной двери, ведущей в катакомбы, махал рукой. Победа здорово подняла его настроение - Севрюк так и рвался в бой. -Все равно мы никогда не узнаем, - мрачно сказал Евгений Малахов, и зашагал к Диверу. Влад остался, глядя на разбросанные, издырявленные куклы. Такого ведь не бывает, не так ли? Чучела набрасываются на людей только в низкобюджетных ужастиках? -Столько загадок... - прошептал Влад и пошел к дверям. -Они был здесь, - четко сказал Хоноров, стоило Сергееву подойти, - ты почувствовал? -Да Евлампий, почувствовал. Они меня чуть не убили. -Плохо быть мясом, - продолжила жертва своего страха, - все стараются тебя... съесть. Влад сжал зубы и потащил Хонорова за собой в темноту подземелья. Впереди шел Дивер и Никита - луч их фонаря дико плясал, пытаясь охватить светом все помещение. Широкий коридор уходил куда-то во тьму. Вытертый до полного обесцвечивания линолеум на полу. Лампы в жестяных абажурах через каждый пять метров. Стальные двери по обеим сторонам. Здесь было теплее, чем на поверхности - стены плакали прозрачной холодной влагой и она прокладывала дорожки в бугристом бетоне. -Пыточные, - выдохнул Стрый, - здесь держали Евлампия. Дивер обернулся на Хонорова, но то не реагировал. Не чувствовал, полностью уйдя в свои полные черноты грезы. Справа дверь была наполовину открыта, видно было ее толщину, отнюдь не малую. Севрюк подошел, посветил внутрь. В луч света попал порядком подржавевший хирургический стол, какие то инструменты вокруг, пыль. Видимо этой зловещей механикой давно не пользовались. Луч фонаря скользил дальше, по угрюмым бетонным стенам, крытому все тем же линолеумом полу. У дальней стены обнаружился скелет, старый, снежной белизны остов, который однако и сейчас выглядел странно - у костяка были ненормально длинные ноги, с чудовищно деформировавшимися ступнями, и короткие обрубки ручек с детскими пальчиками. В пустых глазницах собиралась влага с потолка, так что когда свет попал на череп, они сразу зажглись желтыми мерцающими огоньками. -Он любил играть... - сказал вдруг Никита Трифонов, и ощутимо вздрогнувший Дивер поспешил закрыть камеру, так и не спросив, кому выпала незавидная судьба встретить там смерть. Быстро миновали катакомбы - пустые, темные, и множащие звуки шагов негромким эхом, словно где-то далеко-далеко резвится стая птиц. Ход в пещеры был неприметен, и выглядел как еще одна дверь. Не будь с ними Никиты, они без сомнения прошли бы мимо этой неприметной, покрытой лишаем ржавчины створки. Но Трифонов уверенно сказал: -Здесь. Севрюк подергал ручку - заперта. С отвращением вытер руку от налепившейся пушистой, как кроличья шерсть плесени. Спросил: -Дальше что? Стрый вынул ключи Босха, увесистую связку, и выбрав наиболее массивный и покрытый ржой, вставил в замочную скважину. Провернул, глухо щелкнуло и дверь слегка отошла от косяка. Посыпалась ржа. -Запасливый был Босх, пусть ему вертел кой куда воткнут, там где он сейчас оказался. - Произнес Степан. -Все для людей делал, - сказал с усмешкой Стрый, толкнул дверь и она растворилась в узкую штольню с выложенными известняком стенами. Потолок был низок. Через штольни шли долго, узкие однообразные коридоры, столь похожие друг на друга, что даже Степан, признанный знаток этих мест, зачастую путался и уступал место проводника Никите, который шел уверенно, руководствуясь непонятным своим чутьем, и не разу не ошибся. Они не попали не в тупики, не в природные ловушки-давилки, появляющиеся, когда потолок штольни уже достаточно обветшал, и при малейшем шуме и шорохе готов обвалиться на голову неосторожным. В штольнях было тихо, и прохладно, и только где-то в глубине породы нет-нет, да и скрипело что-то, сдвигались пласты земли. А однажды на полу нашли пустую ржавую склянку шахтерский прообраз керосинок, древний как Нижний город. И с каждым новым шагом в глубь земную, становилось теплее. -Ты знаешь, - сказал Владислав Диверу, - эта история с похищенным теплом... Получается как в сказке про проглоченное солнце. Дивер усмехнулся, спросил: -Думаешь тепло еще будет? -Будет жарко... если доберемся. -Тише... - прошептал Никита, - там впереди кто-то... Сбавили шаг, напряженно вслушивались, но звуки их марша все равно заглушали все остальные. Хромающий Мельников, и физически не могущий ступать тихо Евлампий - топот их так называемой разведки разносился далеко и, наверняка, служил для всех обитающих в штольнях отличной вестью, что в их обиталище вторгнулись посторонние. Прошли еще два десятка метров, и впереди замаячил перекресток - четыре хода, под острыми углами соединялись друг с другом. На полу валялся технический мусор, пришедший откуда-то из древних времен, когда пытались разрабатывать эти штольни. На перекрестке замерли серые звери, глаза их в свете фонаря припадочно горели зеленым. С белоснежных клыков капала слюна. Низкий горловой рык разнесся по штольням, стал многократно дробиться и искажаться, словно в подземелье собрались два десятка маленьких чудовищ. Дивер прицелился, но теперь уже Мартиков хлопнул по оружию ладонью, отводя ствол: -Ты что? Это те волки... вон как скалятся, значит одичали совсем. Звери сверили их зелеными глазами, а потом из глубин шахты появился еще один - полупрозрачный и источающий бледно голубой свет. Тоже оскалили клыки глядя Мартикову прямо в глаза, мол может мы больше не вместе, но не подходи, а то не ровен час, вернусь. -Все равно здесь нельзя стрелять, - сказал Степан Приходских, - Крепь дряхлая, в позапрошлом веке делалась. Пальнешь, на голову рухнет. -Ножики те зря не взяли, - произнес Дивер. -Вот бы сам и взял, а я к этой погани больше не притронусь, - заметил Стрый, глядя, как волки медленно отходят назад, во тьму. Звери были холеные, откормленные. Дождавшись, пока звери исчезнут в соседнем туннеле, Никита Трифонов уверенно вышел на перекресток, как обычно не сомневаясь, выбрал центральную штольню, там, где на полу просматривались ржавые остатки рельс. -Здесь они! - сказал вдруг Хоноров. -Кто? -Они залезли сюда уже давно. Долго скитались, хотели есть, но выхода так и не нашли. Их же никто не вел. -Да кто это? - спросил Степан. -Наверное те двое детей, из-за которых закрыли штольни. -Они здесь, - сказал Евлампий и был прав. За следующим поворотом обнаружились два людских костяка. Кости побелели от старости, а одежда истлела в прах, но размер говорил за себя, это были детские скелеты. Уже много лет, эти безмолвные стражи охраняли входы в пещеры. Дети были на верном пути, и уже почти смогли выйти из пещер. Благоволи им судьба, они бы смогли пройти лабиринты штолен и выйти на территорию завода, тогда еще работающего, и не промышляющего о крахе. Но не благоволила, сила составила ребятишек как раз на этой границе между пещерами природными и пещерами рукотворными - вечное предупреждение отважившимся зайти сюда сталкерам. Подле одного из скелетов блеклой горсткой угадывались остатки цветов. -Традиция есть, - пояснил Степан, - эта как веха, что ли... И группа оставила скелеты позади. Стены разошлись в стороны, потолок поднялся, пещеры были высоки и обширны, но пройти по ним долго не удалось. Никита Трифонов, неслышно шедший впереди споткнулся на ровном месте и упал бы, если бы Севрюк не подхватил его за шиворот. Лицо ребенка было искаженно, глаза закрыты. Он был не здесь - душой. -Мясо... мясо... - заволновался позади Хоноров. -Да что происходит? - вскрикнул Влад. -Они чуят... - мертвенным голосом произнес Трифонов, губы его едва шевелились, как у опытного чревовещателя, - Почуяли нас... скоро будут здесь. -Да кто, Никита? - крикнул Влад, - чумные, псы, тролли? -Все... и не только. Дивер кинул быстрый взгляд на группу, глаза его были дикие, Никита болтался в руке бывшего солдата, как неудачно сделанная кукла марионетка. -Нет! - крикнул Влад, - не успеем! -Не успеем, говоришь?! - заорал Севрюк, отбрасывая всякую маскировку, - а ну ПОШЛИИ!!! -Куда, псих?! - крикнул Мартиков, но их вояка уже бежал вперед, волоча за собой Трифонова, - Мальца та, куда потащил. -Нет, мясо, мясо, нет... - завыл буйно Хоноров. Влад уже бежал следом за впавшем в неистовство от крушения собственных планов, Дивером. Да, это был человек идеи, который поставив цель идет до последнего - выполняет или гибнет. И странно, на Владислава Сергеева, тихого книжника, тоже стала находить какое то безумное воодушевление, воинствующий пофигизм, когда наплевать на все, даже на собственную смерть. Да что там, в такие минуты кажешься себе бессмертным. Дивер заражал своим настроением, и вот уже Влад бежит следом за ним, чтобы успеть, добежать, и перехватить взрывчатку, пока те, подземные не успели дотянуть свои изуродованные изменением руко-лапы. И на бегу Сергеев завопил, сдергивая с плеча оружие. Бежать так бежать!!!

14.

Если бы летучая мышь, тварь мерзкая и бессловесная, равно как и без зачатка разума залетела бы сейчас в гнездовье, страну синих холмов и звенящих рек, покинув бы родные пещеры, она бы увидела странное зрелища, которое может быть напугало кожистую тварь, обладая она хоть каким то страхом. Если бы червь безмозглый, выполз бы на поверхность и узрел это, он бы забился в судорогах, да и уполз поскорее во глубь земную, спасая свою никчемную жизнь. Если бы пещерная мокрица, обитатель мутных тинистых водоемов вынырнула на поверхность и сие предстало перед ее глазами, она бы постаралась тут же занырнуть поглубже, туда, куда никогда не доходи свет. Если бы рядовой "чумной", житель деревеньки у подножия холма, обратил свой непритязательный взор на эту картину, то с криком бы бежал, спасая свою жизнь, а может, если бы был поумнее, то забрался на самый верх самой высокой скалы. Да и прыгнул бы с нее в пахучий эфир, ненадолго чувствуя вольной птицей. Но они не видели. Просто потому, что ни мышь, ни червь с многоногой мокрицей не имеют зрения проводя дни в вечной тьме, а человек, бывший горожанин, "чумной", жертва Исхода, поселянин сейчас шагал по своей новой земле, и взгляд его был стеклянист, и мутен, а шаги напоминали дергающуюся походку сломанной куклы. И из каждой деревеньки, из маленьких поселений и одиноких хуторов в лесах, из пещер отшельников и черных замков, из густых буреломов выходили они, разные обличьем, с разным прошлым, а некоторые вовсе без оного, но роднящиеся одним: они все были воинами собирающейся сейчас Армии Исхода. Над быстро полнящимися полками, что неосознанно начинали идти в ногу, как единый многосоставной организм, витал клич, выражение воли кучки хозяев, властителей и повелителей этого подземного мира - Враги близко!!! Совсем рядом и пытаются совершить непоправимое!!! Скорей, скорей! У кого есть ноги, крылья или лапы!!! Догнать, перехватить, не допустить!!! И если кто-то и шагал в этом воинстве не по своей воле, так это были его собственные проблемы. Могучие псы в шипастых ошейниках, продукт черного колдовства над трупами расстрелянных памятной ночью собак, мчались впереди растущего войска. Город был здесь. Настоящий город, не тот, что наверху. Город троллей.

15.

В военных тактиках есть так называемый "прорыв на опережение", немудреный прием для самых отчаянных. И если это было не то, что сейчас проделывал отряд Дивера, то тогда и вовсе не было этому способу названия. Разве что атака камикадзе. Дивер несся впереди как ураган, что-то вопил, Никиту тащил на руках. Владислав едва поспевал, зараженный тем же диким азартом и буйством. Он уже не боялся схватки, теперь он ее жаждал, разом разломав все заперты, презрев страх плоти перед ранением. Мельников отстал, с раненой ногой он не мог развить нужной скорости, Евлампий остался возле него выкрикивая про мясо и кровавые жертвы. Остальные бежали сзади, подбадривая себя криками. Влада догнал Белоспицын - бледный, волосы всклокочены, глаза горят совсем как тогда, когда он, науськанный троллями пытался убить Сергеева в подъезде его собственного дома. На полном ходу вылетели они в обширную пещеру с высоким, куполообразным сводом, как две капли воды похожим на уменьшенную копию Парфенона, только вместо округлого проема свисал длинный, корявый сталактит, по которому капельками спускалась вода. Пол был ровный, словно отшлифованный, а в дальнем конце зала струился тот самый черный поток, вернее уже не поток, целая антрацитовая река, жирные воды вяло текли, скользили по полу, и в результате долгой их деятельности в камне образовалось некое подобие пляжа, выложенного нанесенным за многие годы сероватым песком. На этом то сумрачном пляже и обреталась потерянная взрывчатка - десятки ящиков, разбросанных тут и там, смотрелись подле черной реки более чем дико. Они почти успели, не хватило секунд десять, не больше. Дивер еще успел крикнуть что-то воодушевляющее, но совершенно не разборчивое, успели мол, как из противоположного туннеля появились первые ряды воинства троллей. Арьергард, шли они так плотно, что крайние задевали плечами за стены туннеля. Все до единого воины были не людьми - зеленокожими, чешуйчатыми тварями с плоскими, ничего не выражающими глазами. Вооружены они были кто чем - топоры, рогатины, какие то примитивные копья, при ближнем взгляде на которые оказалось, что это просто ржавые арматурины с заточенными концами. Врагов было много, а шли они таким плотным потоком, что казалось, словно и вправду зеленая буйная вода стремиться прорваться в пещеру, и в яростной схватке слиться с черной рекой. Позади чешуйчатых виднелись и вовсе невообразимые твари, и все это бесновалось, орало, курлыкало и посылало проклятья, в зависимости от уровня интеллекта. Как никогда более похожий на буйного вождя каких то средневековых викингов, Дивер, открыл рот и закричал приличествующее случаю: -Мочи их!!!! МОЧИ!!! И Влад, умный тихий Влад, с радостью откликнулся на призыв, открыв огонь в сторону чешуйчатых. Дивер тоже стрелял - длинной очередью, без перерыва, он знал, только так можно остановить идущих плотным потоком врагов. Позади раскатисто загрохотали автоматы Степана, Мартикова и Стрыя. Бегущие твари, споткнулись, добрый десяток следующий в арьергарде повалился на пол в корчах, идущие позади запнулись о них, а там в туннеле все шли и шли вперед, не в силах остановиться, движимые злым чародейством. Кровь брызнула на пол, две секунды спустя уже текла ручьями, твари валились одна на другую, руки-лапы дергались, челюсти бессильно щелкали, боевые выкрики сменились стонами раненных и умирающих. На выходе из туннеля образовалась дергающая и трепыхающаяся свалка, казалось это огромный многолапый зеленый спрут лежит там с десятками глаз и пастей - неродившийся кошмар клиента психбольницы. -Так их, так! - орал Дивер, надрывая глотку. Это была не битва - избиение, бойня, мясорубка. Кровь забрызгала стены, по полу лились уже не ручьи - реки, стекали по наклонной стремясь достигнуть черных вод. Вопли и стоны оглушали, сливались в однородный пульсирующий вопль, как будто здесь, в этом узком ограниченном пространстве пещеры резвится целая стая мелких птиц. Никита пал на колени и зажал уши руками. По лицу его текли слезы. В воздухе пахло дымом, паленой плотью, кровь и содержимым внутренностей умирающих чудовищ. С визгом выскочили вперед и тут же пали трое псов, пули выбирали целые клочья их вороной шкуры и подбрасывали в воздух. Взлетел, кувыркаясь в облачке слюны, белоснежный заостренный клык. Капли крови розовым туманом реяли за ним. Смешивались со слюной, а пес, бывший их обладатель, медленно издыхал на груде своих собратьев. От стен туннеля отскакивала каменная крошка, твари шли в облаке мелкой пыли, она ела им глаза, чешуйчатые руки бессильно терли веки, но остановиться бывшие горожане уже не могли - сзади все напирали и напирали новые полки. Хозяева были бездарными полководцами и потому свято следовали главному правилу всех бездарных полководцев - не получается тактикой? Возьмем силой. И они брали. Потому что стреляли лишь пятеро, а на приступ шли тысячи. Гибли, их разрывало на части плотным огнем, отрывало им лапы, они падали но сзади шли все новые и новые полки, и не было им конца. Шли бывшие горожане, которые еще два месяца назад были обычными людьми - друзьями, родственниками, любящими мужьями и женами, отцами и детьми со своими мелкими проблемами, мелкими радостями и горестями, что все вместе зачастую и составляет то пресловутое неуловимое некоторыми счастье. А теперь они шли и гибли под пулями, не рассуждая, не противясь приказу. Патроны в оружии Дивера закончились, но вместо того, чтобы спешно его перезарядить, бывший солдат, крикнул: -Прикрывайте меня! - и пригнувшись, чтобы не попасть под огонь своих же, рванулся к взрывчатке. Никита лежал на полу ничком. В двух метрах от него застыл в уродливой позе один из прорвавшихся слишком близко псов. Патронов было мало, нападающих, напротив много, и не надо было обладать даром предвидения, чтобы понять - что армия троллей была куда многочисленнее, чем оставшиеся у общины Влада патроны. Тут наверное не помогла и вся ныне сгинувшая армада Босха с ее пулеметами, гранатометами и зениткой в ретивых руках бойцов. Сергеев понял это, и бегущий прямо к реке Дивер понял тоже, а остальные не замечали, опьяненные бесшабашной стрельбой. Улыбки на лицах, замолчал автомат, не беда, запасной магазин из кармана и оружие снова поливает ненавистных тварей свинцом. Чешуйчатые кончились - уродливыми трупами все до единого распростерлись они на холодном гранитном полу, не меньше двух сотен сложило здесь голову, образовав перед выходом в подземный мир почти полутораметровый вал изуродованных тел. Кровь лилась потоками, скапливалась в углублениях багровыми лужицами. Алые ручейки несли ошметки чужой плоти - куски кожи, оторванный палец с изогнутым агатовым когтем, белесый рыбий глаз с тупым удивлением уставившийся в потолок пещеры. Люди, теперь уже просто люди, еще не превратившиеся, но с пустыми оболваненными лицами карабкались теперь на вал, и попав под огонь падали, не меняя удивленно растерянной гримасы. Дивер достиг взрывчатки и вскрыл один из ящиков. Руки его действовали стремительно и с завидным автоматизмом. Вставил детонатор, активировал, вскрыл другой ящик, поставив взрыватель, вскрыл третий... Кровь дотекла до Черной реки и смешалась, пустила алую, очень яркую струю. С трубным ревом на вал вскарабкался массивный. Покрытый жестким черным мехом монстр - не то кабан исполинских размеров, не то ставшим вдруг хищником лось. Черные глаза грозно сверкали. Своей тушей копытное чудовище на долгих три минуты загородило проход, и держало то драгоценное время пока Дивер устанавливали детонаторы, а потом пало с громом, разрушив вал и пустив вперед свежие силы подземных. Не вовремя - у общины кончились патроны, слишком быстро, но иначе и не могло быть, слишком длинные были очереди, слишком рьяно стреляли, словно в запасе у них вся амуниция Босха. Бойцы Дивера застыли, удивленно глядя на замолчавшее вдруг оружие. Они увлеклись, они забыли что патроны имеют свойство кончаться. Монстры и люди прорвались сквозь трупы своих сородичей и теперь уверенно бежали навстречу. Влад опомнился, бросил автомат и побежал прочь. На выходе он чуть не столкнулся с Мельниковым, тот отчаянно спешил, но раненая нога никак не хотела бежать. По бледному лицу Сергеева Васек понял, что дело пахнет жаренным и выйдя в пещеру поспешил открыть стрельбу. Вовремя. Волна наступающих захлебнулась. Полтора десятка упало на пол и покатилась по нему, обильно пятная камень собственной кровью. Дивер оставил взрывчатку, и швырнул автомат в стройные ряды накатывающихся монстров - тут снова пошли чешуйчатые, знакомые полуволки - жертвы проклятья, какие то студенистые бледные твари, се порождения подземелья были здесь. Севрюк подхватил уродливую секиру из рук подохшего под пулями студенистого, и стал отмахиваться от наседающей толпы. Поучалось плохо, его оттеснили назад, и чуть не свалили на пол, и не сдобровать Михаилу Севрюку, если бы свинцовый град из автомата Мельникова не дошел до его оппонентов и не сразил большую часть их. Дивер побежал. Мартиков кинулся вперед, под самый нос тварей, и успел выхватить пребывающего в стране светлых грез Никиту - малец лежал неподвижно, а чужая кровь натекла вокруг него, словно Никита стал жертвой кровавого и брутального убийства. Выбегая последним, Дивер обернулся, взгляд его навсегда запечатлел общую картину, которая вполне могла стать наглядной иллюстрацией к девятому кругу Дантова ада - низкие, увенчанные сталактитами своды, кровавая река на полу, и еще одна, словно вся состоящая из расплавленного вара. И толпы орущих и беснующихся монстров, сплетающихся в один сплошной, источающий вопли ярости девятый вал. Босх, давно умерший живописец, ты не просто так писал свои гравюры, ты наверняка видел что-то подобное. А потом вслед за своим воинством стали появляться они - тролли, и их массивные силуэты, было последнее что увидел Михаил Севрюк прежде чем пещера скрылась из виду. -Севрюк!!! - заорал Владислав на бегу, - взрыватель где?!! Тот улыбнулся усмешкой безумца, вздернул левую руку, в которой была зажата пластиковая коробочка взрывателя. -Пошли, пошли, пошли!!! - орал где-то впереди Мартиков, - Хонорова не забудьте. Оставите - сожрут!!! Влад бежал и теперь его вместо боевой ярости переполняло чувство гордости, чувство выполненного долга. Они сделали, они смогли, несмотря на все препоны и ловушки! Они провернули колесо судьбы в свою сторону. О, это был миг абсолютного счастья, гордости собой и теми кто рядом! Хоноров беспомощно кричал посередине туннеля. Его подхватили, поволокли за собой - скорости не снижать. Но их догнали. Твари были быстрее, а их маленький отряд из-за хромающего Мельникова не мог бежать с прежней скоростью. Дивера настигли, и он вынужден был обернуться, начать отбиваться свой секирой, снова бежать. Счастье в том, что идущие плотной волной монстры не могли встать в коридоре больше чем трое в ряд. Они мешали друг другу, некоторые падали и их тут же затаптывали. -Ааа!! - заорал вдруг Дивер, пробравшаяся низами четвероногая тварь впилась ему в ногу, пытаясь перекусить кость, Севрюк выл, как оглашенный. Влад приотстал, ударил ногой пса по голове, целя каблуком по глазам. Псина на миг разжала челюсти, и Дивер вырвался, тут же перерубив ей спинной хребет своим страшным оружием. Иногда от победы до поражения один шаг, и никогда не следует полностью отдаваться ложному чувству всемогущества. Дивер махал секирой, сталь звенела и сыпала искрами, в воздух взлетали кровавые капли и оседали на необработанных стенах пещер. Озверелый чешуйчатый вырвался из толпы и в изящном прыжке достиг Севрюка и впился ему в руку. Тот замешкался, и еще двое так же вцепились в него оглушающе вереща. Дивер кричал, кричал в панике. Влад заорал, привлекая внимание к Севрюку. Тот шатался, на него наседали, а взмахи секиры становились все реже. В воплях военного вдруг прорезалась агония. Влад и Степан подскочили к Диверу, стали охаживать тянущиеся лапы прикладами автоматов, Сергеев дернул на себя дико орущего бывшего колдуна, и выдернул из толпы обезумевших тварей. Все лицо Михаила Севрюка было в крови, кровь сочилась из рваных ран по всему телу, одежда изорвана. Дивер что-то кричал, но Приходских и Влад потащили его прочь, отбиваясь от наседающих подземных. -Что?! - крикнул Приходских. -Взрыватель!!! - орал Дивер, - Там выронил!!! Влад оглянулся - сплошное орущее месиво гадов, чешуйчатые руки, руки белесые с тонкой кожей, человеческие грубые с мозолями, косы, топоры. Не пробраться. Сергеева словно окатило ледяной волной, как будто взяли декалитр снега с поверхности, да и опустил на него разгоряченного битвой. Он падал, падал сейчас с воображаемого пьедестала. Надежды рухнули, жизнь осталась и Влад, движимый сейчас исключительно чувством самосохранения побежал прочь. Дивер, похоже плакал, и все порывался вернуться. Остальные бежали впереди, окрыленные своей уже не существующей победой. Их гнали долго - семерых измученных человек. Они бежали по коридорам, а на пятки наседала галдящая, орущая и немилосердно воняющая толпа. В них летели палки, камни и грубые подобия копей. Дивер бежал на подгибающихся ногах, дышал с хрипом, Мельников до боли стискивал зубы - рана на ноге разошлась и стала ронять на холодный пол темно-красные капли, Хонорова тащили чуть ли не на себе, утомился и Мартиков, волочащий на себе весьма тяжелое тело пятилетнего медиума. Жалкое зрелище - воинство инвалидов. Они бросили оружие, потому что тяжелое, выкинули прочь отвоеванную секиру - мешала бежать. В штольнях стало полегче, узкие стены не позволяли толпе как следует развернуться, от силы трое в ряд, кто-то из нападавших падал, и его безжалостно затаптывали, а по содрогающемуся телу шли новые и новые лапы, так что в конце оставалось лишь густо перемазанное кровью месиво, в котором не определить уже было - человек тут упал, тварь чешуйчатая или еще кто. Крупные монстры в штольню не пошли - мешали размеры. Бежали наугад, Никиты, верного проводника теперь не было и Мартиков опасался как бы он теперь не искал пути в страну мертвых - лицо Трифонова побледнело, а в сочетании с чужой кровью это давало страшный эффект недавно умершего насильственной смертью. Как они не попали в ловушку или тупик, осталось загадкой, может быть вел кто-то, а может, проявилось в экстремальной ситуации пресловутое шестое чувство, но через пол часа такого бега они ненадолго оторвались от погони. А впереди замаячила дверь в бункер. Следующий впереди всех Белоспицын проскочил в дверь, приостановился пропуская остальных, мельком вгляделся в лица - перекошены, глаза широко открыты, но ничего не замечают. Стрыя схватил за плечо, толкнул на дверь: -Запирай!!! Стрый тупо смотрел на дверь, потом в глазах мелькнуло понимание и он кивнул. Задвинул железную створку, и с клацаньем провернул замок ключами Босха. Их он так и оставил висеть в замке - на случай, если попытаются открыть изнутри. Но преследователи не пытались - слишком разгорячены и нерассуждающи они были. Уже когда беглецы поднимались через бункер к выходу, на запертую дверь обрушился таранный удар, который наполовину сорвал ее с петель, изогнув, словно смятый бумажный лист. Второй удар вынес ее всю и отшвырнул в коридор. Подземные хлынули потоком. Погоня не отстала и на поверхности, преследуемые вопящей ордой людей и нелюдей, кучка, отважившаяся бросить вызов самим троллям горожан, ведомые теперь обретшим второе дыхание Дивером бежала сквозь заснеженные улицы. Но не обратно в город, опять к Арене, Центральной, Школьной, к мосту и Мелочевке, к Степиной набережной с опустевшей лодочной станцией. Бежала на север. Вниз по Покаянной, а потом вверх, на одним из холмов, внизу которого проходило одно из двух связывающих город с цивилизацией шоссе. -"Бежать?!" - подумал Влад, - "Но ведь..." А потом взглянул в лицо хромающего рядом Дивера и понял, что желание того уже давно не диктуемы логикой. Кровь сочилась из десятка жутко выглядевших укусов, лицо Севрюка побледнело, рот безвольно открылся. Бежал только на силе воли. Твари бесновались позади, вздымали снег костистыми лапами, но чем дальше они отдалялись от выхода из подземелья, тем меньше было у них гонору. Воздух поверхности плохо действовал на них, взращенных под скрытыми туманом сводами. Они начинали сбавлять темп, агрессивность слетала с них, словно мертвый лист в листопад, и все чаще, безумные преследователи останавливались, и терли глаза. Кто-то упал в снег, да так и остался лежать. Люди, бывшие горожане один за другим замирали на месте, испуганно оглядываясь, словно все как один заполучили тяжелую форму Агорафобии. Город страшил их. И воинство встало, тоскливо поглядело вслед удаляющимся беглецам, глухо выло угрозы и неразличимые проклятия. Снег сыпал сверху - такой нежный, пушистый и когда они падал на чешуйчатые плечи подземных они содрогались, и начинали трястись мелкой дрожью. Белесые глаза мутнели, морщинистые веки щурились. Злобно повыв, и потряся оружием подземное воинство повернуло назад. В конце-концов свою функцию они выполнили - оборонили родной Гнездовье от наглых пришельцев. А те, замерев испуганно глядели как удаляются их многочисленные преследователи. Уходящие не людские силуэты на заснеженных улицах казались эпизодом полуночного кошмара. Луна прорывалась сквозь тучи и серебрила чешуйки. Дивер качнул головой и потащился наверх - на холм. Идти здесь было трудно, толстый слой снега связывал ноги, то и дело грозил уронить, и тогда покатишься вниз в облаке мелких слипшихся снежинок, и будешь катиться пока не достигнешь подножия. Тем не менее они забрались. Замерил на вершине, продуваемой всеми ветрами. Впереди лежал город -темный и почти полностью скрытый снежной пеленой. И нельзя было сказать, что за этим кружащимся пологом скрываются километры улиц, высокие панельные дома, замерзшая речка, перекрестки, тупички, фонарные столбы, лавочки у подъездов и замерзшие палисадники под окнами, игровые площадки и вмерзшие в лед карусели, засыпанные по крышу гаражи, почти все со своими четырехколесными постояльцами, бензоколонки, вокзал, больница и газетные редакции, котельные, Дом Культуры, кладбище и дачные участки. Все, что было построено сгинувшими людьми за века существования города. Бездна труда, и бездна энтузиазма строителей, полагавших, что они первопоселенцы, и даже тот факт, что для основания города пришлось изгнать финно-угоров, не смущал этих сильных и жаждущих экспансии людей. Но они не были первыми. Это была их главная ошибка. И даже финно-угоры не были первыми. И сейчас, стоя на заснеженном, поднимающимся над городом холме, Влад отлично это понимал. Товарищи его по несчастью тоже смотрели вниз, ждали и лица их светились надеждой. А Сергеев должен был объяснить им, что все пропало, но не мог подобрать слов.

16.

Ночью глава "кастанедовцев" Виктор Петрович Лемехов почувствовал зов. Он происходил издалека, но вместе с тем с легкостью проникал сквозь толстые кирпичные стены. Не то чтобы руководитель, содержатель, и вообще отец родной общины, ютящейся в "Кастанеде" очень испугался - житье-бытье опротивело ему, он устал, и жаждал покоя. Кроме того он чувствовал - его час близок. И вот сладкий зов, томительно волнующий, полный смутных обещаний новой красивой и сказочной жизни. Лемехов прислушался - зов звучал из-под земли, как они и думал. Осторожно, глава общины поднялся со своей узкой (но вместе с тем привилегированной, остальные то спали на полу) кушетки, и проследовал к двери. Натянул теплую одежду. Оглянулся на свою комнату - бывший кабинет самого владельца бара, с некоторой грустью. Но впрочем не особой - впереди его ждала новая жизнь, полнящаяся событиями и морем чувств. Лемехов почувствовал, как рот его расползается в блаженной улыбке - визитной карточки "чумных" и запоздалый страх встрепенулся у него в груди. Виктор поспешно спрятал ухмылку. В конечном итоге уже все равно - Лемехов уже старый человек и бремя власти, даже на кучкой обездоленных беженцев ему не по плечу. Лучше уйти, и пусть его место займут достойные. Он вышел из кабинета, тепло улыбнулся Иванкину - не спавшему, стоящему на страже у дверей. Молодец, охраняет своего главу. Иванкин хотел что-то спросить, но Виктор Петрович приложил палец к губам - тише мол, все в порядке, и пошел к выходу, бесшумно обходя спящие тела. Последних заметно поубавилось - шла затяжная война с "катакомбниками", в ход пошли последние резервы и уже женщины и дети короткими тусклыми днями учились стрелять. Виктор Петрович, глядя на это понимал, победы не будет, не у той не у другой стороны. Тихо прошагал он через спящих общинников и, открыв дверь вышел в кружащую ночь. И больше общинники никогда не видели своего главу Виктора Петровича Лемехова. Этим же днем Алексей Барышев обнаружил кабинет главы пустым и полным столетней пыли, и в ужасе побежал доносить сию весь до соплеменников. По пути он остановился, глядя пустыми глазами в потолок бара, а потом двинулся дальше, уже куда более целеустремленно. -Исход!!! - крикнул он перед собравшимся народом, - глава наш Лемехов покинул нас, и более никогда не вернется. Исход забрал его!!! Женщины отметили это заявление заученным горестным воем, они теперь так реагировали почти на любое известие, благо хороших среди них было немного. -НО! - крикнул Барышев через этот плач, - Мы не погибнем!!! Мне было видение!! Толпа ахнула, как один человек, кто-то упал на колени, кто-то в обморок. -Да, видение, - уже тише сказал Алексей, - пришел ко мне дух светоносный и молвил: что де сдохнем мы все, ежели как сейчас будем червями под землей хорониться!!! На него смотрели как на мессию. Буйные суеверия, разросшиеся в среде общинников теперь не ставили под сомнение слова даже явного шарлатана. А Барышев им не был. -Мы уйдем отсюда. Покинем город, это гнездо полное плесени и черных крыс! Оставим подвалы!! -ОСТАВИМ!!! - крикнули "кастанедовцы", - НА ВОЛЮ, К СОЛНЦУ, К СВЕТУ!!! Кто-то орал еще "бей катакомбников", но его не слышали. -К черту Исход!!! - заорал Алексей, надсаживаясь. Народ заревел, закричал, зааплодировал. И уже через час, плотная, закутанная в тряпье община "кастанедовцев" покинула давший им название бар и устремилась на улицу. Барышев шагал впереди, спешно назначенный новым главой. Позади, старые матрасы, пустые консервные банки, керосиновые лампы, драная одежда и грязное белье - все эти приметы дешевого быта распались, оставив помещение "Кастанеды" девственно пустым. А общинники шли через город, уверенно, несмотря на идущий снег и сильный мороз. Алексей вел своих соплеменников на волю. И пусть уже десять раз пытались отсюда уйти, на этот раз всем почему-то казалось - у них получится. Тонкий девичий голос взвился песней, десяток голосов подхватил и скоро пели уже все, а ветер подхватывал песенные слова и бросал их на оледенелые стены домов. На перекрестке с Верхнегородской общинники увидели впереди людей и остановились, настороженно глядя вперед. Такая же толпа, может быть чуть побольше - тут и там знакомые лица. "Катакомбники" стояли и тоже молча смотрели на оппонентов. Бывшие друзья и соседи, нынешние враги. От отряда "катакомбников" вперед вышел человек. Глава. Но не тот, не старый, с которым ругался еще Лемехов другой. И Барышев узнал его - это был его старый друг, Владимир Кедрачев, с детства знакомый. И он тоже стоял, неуверенно и растерянно глядя на Алексея. Сверху сыпал снежок, и две группы людей (по сути единственные оставшиеся в городе общины, хотя не та ни другая это не знали), казались крохотными и незначительными посередине широкой улицы. Алексей сделал шаг вперед и улыбнулся. Общинники потянулись за ним, а навстречу уже шел Кедрачев, и растерянность у него на лице давала место улыбки. Две группы людей, каждая по двадцать-двадцать пять человек, не больше шла за своими лидерами и друг другу навстречу. Потом Барышев и Кедрачев пожали друг другу руки и пошли вдоль Центральной плечом к плечу, а позади них бывшие непримиримые группировки смешивались одна с другой, и скоро уже нельзя было понять, кто из которой общины. Люди здоровались, пожимали друг друга руки, встречались знакомые и друзья, имевшие несчастье жить в разных районах. И ведомые двумя главами люди пошли дальше. И не стало ни "кастанедовцев" ни "катакомбников", а были здесь просто горожане, чудом избежавшие Исхода. И теперь они уходили прочь, последние оставшиеся на поверхности люди. Шли они через город Верхний, потом через мост и город Нижний и остановились, только когда поднялись на холм, за которым скрывалось шоссе. Здесь были еще люди, и снова обретшие целостность горожане приветствовали их криками и шутливыми возгласами, а те только смотрели на них круглыми удивленными глазами. Расположившись на холме, люди замерли, повернувшись лицом к оставленному ими городу. Они что-то ждали.

17.

В глубине земли, куда не могли проникнуть смятенные и потрясенные переменами их взоры, было тихо. Сеть-череда туннелей: штольни, пещеры, узкие ходы, и широкие подземные магистрали, высокие каверны с дивной красоты озерами в середине, и крошечные ниши - родной дом для десятков странных существ. Вся земля под городом была изъедена пещерами - рукотворными и природными, теми что проложила вода, и мгновенное возмущение в земной коре. Много-много пещер, зачастую отделенные одна от другой филигранно тонкой каменной стенкой. Как дорогой сыр, и странно было, что этот лабиринт, этот конгломерат пещер и каверн давно не обрушил свои хрупкие известняковые своды, да и город в придачу в бездны земные. Войско троллей ушло. Удалилось в свою холмистую вотчину, а там разбрелась кто куда - люди работать, тролли - править и иногда требовать этих людей к себе в замки. Надо сказать, что осталось их не так много - странные процессы изменения, вызванные магией владельцев замков с пугающей стремительностью набирали ход. Коридор, по которому бежали дерзкие пришельцы был пуст - здесь уже не было мертвецов, как в зале с черной рекой, валялся только пустой автомат, да три сломанных грубых копья. Волк поднял мохнатую благородную голову и принюхался. Тихо, только поскрипывает в стенах порода, разбуженная грохотом выстрелов и воплями нападающих. Волк не боялся, он не знал, что означает это скрип и ворчание. Он искал пищу. И она была рядом - много, много обездвиженной, недавно убитой дичи. Зверь коротко фыркнул. Волчица покосилась на него желтым глазом, и обнюхала лежащую на истоптанной тысячами ног и лап, черную коробочку, прямоугольную с выростом антенны. Стеклянный ограничитель разбит, черная кнопка торчит над гладкой поверхностью пластика. Сзади зашевелилось, появилось тусклое сероватое свечение и возник еще один волк. Он тоже чуял пищу, пусть и не пользуясь как другие звери нюхом. Призрачный собрат рыкнул и затрусил в сторону большой пещеры. Сорвалась с места и волчица, которую перестала интересовать неприятно пахнущая пластиком и резиной, коробка. Последовал и волк, аккуратно ступая лапами по холодному полу. Передняя задняя, передняя... Широкая и пушистая, когтистая задняя лапа взрослого волка наступила на взрыватель, придавив до упора черную блестящую кнопку. Призрачный собрат взрыкнул, мигом подавшись назад. Забавные шутки иногда подкидывает нам судьба. Волк-призрак уже мчался назад, глаза горели диким огнем. А в глубине земной как будто что-то мощно вздохнуло.

18.

Никита Трифонов лежал на мокром снегу, на лицо его падал снег, но маленький оракул не чувствовал его ледяных касаний - он сидел сон. Глаза так и бегали под закрытыми веками. Очередной сон. Новый сон. Последний сон. Он не знал откуда они появились, да и не важно это. Они уже здесь были вот что главное. Это была их земля, земля по праву, бескрайние владения, простирающие от моря и до моря, сверху накрытые голубым сияющим куполом неба. Это было привольное житье, и никто не мог помешать этим созданиям строить свое государство. И они строили, одна за другой вырастали их деревни - пусть небольшие, не блещущие красотой, пусть просто набор грубых каменных хижин, - но это были их хижины, в которых они прятали свои массивные неуклюжие тела от непогоды, и гроз. Ну разве людишки, хилые человеки едва перешагнувшие из каменного в бронзовые век - слабые червячки, что звали их троллями, могли быть помехой? Люди селились под боком, в своих убогих деревянных и скоро тролли поняли, что их можно использовать в своих целях. Ритуальная магия была подвластна троллям и скоро уже с каждой человеческой деревни собиралась жуткая дань. Взрослые, женщины, дети, вот дети особенно интересовали существ, которые довольно скоро стали называть себя Хозяевами. Но ведь они и были Хозяевами, разве не так? Сила их росла, и с каждым новым пройденным веком, они все больше переселялись из северных областей, где зародилась их цивилизация в области южные, плодородные, полные людей - крепких и здоровых, а люди, люди и были залогом силы троллей. В ту цветущую эпоху, которая для нас погребена под спудом тысячелетий, когда еще не зародилась великая цивилизация Египта, а Греции и Этрускам еще предстоял трудный поход в гору познания, государство троллей достигло своего апогея, став величественной державой, слухи о мощи которой доходили даже до самых отдаленных земель. Пожалуй никто на тогдашней земле не мог противостоять их совокупной мощи во многом подпитываемой магией, разве что Атлантида, которая впрочем тогда еще только набирала силу, и знать не знала о предстоящем огненном шторме. В это-то легендарное время и был построен здесь, на этой богатой южной земле, город. Исполинский мегаполис, столица государства троллей, сосредоточие силы и магии их народа. Город, которые многочисленные рабы из числа людей, а также их оставшиеся свободными соплеменники, назвали Логово Троллей, или, на одном мертвом языке - Тролльхеттен. Могуч был город этот, простерший на многие версты щупальца районов и кварталов, пытливо тычущий небеса шпилями своих строений. Велик и могуч, и всякий путник, которому довелось увидеть эту евразийскую жемчужину, неизменно падали на колени, пораженные его великолепием. Сильны были тролли, сильна их империя, но как всякая цивилизация, у нее было свое начало и свой конец. Никогда уже не узнать, что именно произошло с эти странным народом - все свидетели мертвы, и сгинули в хаосе прошедших лет. И многочисленные рабы сгинули вместе со своими Хозяевами. Троллей настигло проклятие. Кто проклял, и за что - тайна, и останется ею навсегда. Они стали бояться солнечного света, сначала бояться, потом болеть, а потом умирать, обращаясь в грубые каменные статуи. За неполные десять лет число их сократилось до совсем малого количества, а те, что остались в живым, страдали добрым десятком страшных болезней. Они вымирали, вымирали на глазах. Другие бы сгинули. Сколько цивилизаций вот так пало во прах, не оставив после себя даже легенд и сказок. Другие, но не тролли. Сильные маги, они не вымерли, они... ушли. Все до единого, те кто еще оставался в живых. Уход их сопровождался грандиозным жертвоприношением, которое должно было открыть дверь отсюда. Куда они ушли? Далеко, может быть в иной мир, может быть дальше. Кто знает... После них остались смутные легенды, которые передавались людьми из поколение в поколение, пока не превратились в сказания, а после вовсе сказки страшилки для маленьких детей, и город Тролльхеттен, опустевший, превратившийся в некрополь, и суеверные люди боялись подходить ближе чем на десяток километров к вымершему мегаполису. Минули годы, века, тысячелетия. Сказки оказались прочнее каменных стен, и все так же непослушным детям рассказывали про страшных ночных троллей, хотя сами при этом уже ни капли не верили в их существование. А город исчез - ушел под землю скрытый пролетевшим над ним сонмом веков. Люди забыли. И уже не так давно основали на месте ушедшего в землю Тролльхеттена свое поселение, что со временем разрослось, расширилось, взметнуло в небо громады панельных домов, корпуса завода с подпирающей облака дымовой трубой. И люди размножились, ощущая себя хозяевами здешней земли они как-то раз даже выдвинули идею, что кроме них никого нет. Глупые люди с короткой памятью. Двадцать пять тысяч человек над похороненной в земле чужеродной святыней... Но кто же знал, что когда ни будь тролли вернутся? А они вернулись. Вернулись из непонятых туманных далей, преодолев бездну веков и расстояний. И нашли на месте своей великой Столицы людской муравейник, который к тому же по размеров в два раза превышал их Тролльхеттен. Вернулись не все. Далеко не все, но проклятие отстало от них, болезни отступили, и лишь солнечный свет был для них смертелен. Тролли были в ярости, как же так, их истинных хозяев этой страны задвинули под землю жалкие людишки, корм для их псов и сырье для ритуалов! Но что могли теперь сделать тролли, если выбирались на поверхность исключительно по ночам. К тому же обнаружилось, что наверху им стремительно становиться хуже, и старые болезни снова поднимают голову. Тролли остались внизу, в пещерах, на обломках своего Чудо града и стали думать. Решение пришло быстро - если нельзя приспособиться к Поверхности, надо поверхность приспособить к себе. В ту ночь начала лета и было совершенно темное чародейство: оно не прошло даром, почти трети троллей пришлось отдать свои жизни ради воплощения колдовства. Они не колебались, все до единого пошли под жертвенный нож. И потекла наверх древняя темная сила, из каждой щели в породе, из водяных скважин и колодцев, вверх-вверх, как ядовитый газ, пока не собралась в небе над городом Черная Вуаль. Невидимая, не ощутимая, но вместе с тем влияющая на судьбы людей. С тех пор и пошло ветшание города и одновременное возрождения твердыни троллей Тролльхеттена. Вуаль эта, странно действовала на людей, изменяя и коверкая их разум и тело, а также стала причиной появлений совсем новых существ предназначение которых было не ясно. Когда пошли первые люди, стало проще - они использовались для колдовства, насыщали его, и все больше и больше распространялась эта зараза, и все больше людей попадало под ее действие. Больше, да не все. Часть почему-то упорно не желала под землю. Почему, тролли не могли понять, и в конце концов оставили их в покое, закрыв для надежности границы. И недолог уже был тот час, когда поверхность окончательно трансформируются и легионы измененных людей, а также немногочисленные оставшиеся Хозяева поднимутся наверх, чтобы окончательно вступить в права владельцев этой земли. По праву истинных Хозяев, и града их вечного и неразрушимого Тролльхеттена. Никита моргнул и открыл глаза, некоторое время слепо глядел вверх, потрясенный открывшимся ему видением. С трудом разомкнул высохшие губы и тихо промолвил: -Мама все-таки была не права... В глазах его отражалось синее небо...

19.

Они стояли на крыше, он и она, взявшись за руки, а их любовь вилась над ними бескрылой птицей. Внизу под ними лежал город - мертвый, холодный, и вместе с тем готовый к возрождению. Сверху падал снег - нежный, мягкий, очень красивый, он посверкивал, игриво серебрился и, кажется, улыбался двоим, что стояли на самом краю обледенелой крыши, посередине медленной, кружащейся в темпе вальса метели. Сначала они молчали - все слова уже были сказаны, решение принято и осталось лишь решиться и сделать шаг. Пять этажей пустых заледенелых квартир. Они одни. Ну и пусть. Она улыбнулась. Впервые за долгое время. И он тоже, неумело, чувствуя какое то глупое воодушевление, словно впереди была не смерть, а долгая и счастливая жизнь. Сбросившие оковы, разбившие барьеры, отринувшие рамки - они стояли и по детски радовались кружащему снегу. Ее губы разомкнулись и она прошептала, совсем еле слышно: -Мы как Ромео и Джульетта... А он крепко сжал ее руку. Глубоко вздохнув морозный, пахнущий фекалиями воздух они сделали шаг - с крыши, и из жизни, сделали со счастливыми улыбками на лицах. Падали молча, и лишь у самой земли, повинуясь дремучему инстинкту самосохранения она коротко крикнула, и тут же это последний всплеск жизни оборвался глухим ударом. Еще пять минут они жили, лежа в изломанных неестественных позах на заледенелом асфальте, смотрели как кровь их смешивается вместе в последнем, всепроникающем объятии. Лед таял под теплотой крови. Потом они ушли - сначала он, а потом она. Полторы секунды их разбитые тела неподвижно лежали, и снег уже начал припорашивать их холодным сверкающим саваном... Через две секунды земля содрогнулась, тяжкая судорога прошла по всему городу от Школьной до Покаянной, прокатилась, отмечая свой путь серебристым звонам лопающихся стекол. Потом, в нарастающем победном грохоте последовал удар - дикий, всеразрушающий коллапс, еще одна встряска, которую уже совершенно не было слышно в нарастающем громе и земля в районе городской свалки вспучилась. Ударивший вверх фонтан битого камня, вперемешку с испаряющимся белесым паром, снегом лишь предварял дело. Три миллисекунды спустя на месте свалки разверзлось огненное, всепожирающее жерло, в котором бесследно сгинула сама свалка. Вместе с километрами литой ограды, часть близлежащих улиц и половина старого трехэтажного дома, враз потерявшего весь фасад. В ореоле белого пламени, в который искусно вплетались мазки всех цветов алого и желтого, в окружении смоляного дыма, и раскаленных багровым обломков плавящейся на глазах мостовой, вознесся в темные небеса исполинский огненный шар, смотреть на который было не возможно, и который бросил на весь город адский пламенный отсвет, словно не с того не с сего начался грандиозный рассвет. Шар этот, принимающей форму гриба возносился все выше и выше, волоча за собой остатки Нижнемоложской улицы, меняя цвет с ослепительно белого на буйно оранжевый с черными, резкими мазками - самый грандиозный из всех огненных фонтанов. Тяжелый артиллерийский грохот разнесся по округе, взрывная волна, несущая куски расплавленной породы и металла прошлась по близлежащим улицам сметая все и вся. Снег мигом испарялся, шипяще белым паром окутывал улицы на которых одним за другим вспыхивали пожары. И над всем этим, грибовидное багровое облако летело все выше и выше, словно поставило задачу добраться до неба, и навсегда воцариться там. Сверху пошел огненный дождь, состоящий из обломков плавленой породы, горящего металла, стекла, ткани и пластика - все то, что уволок с собой со свалки взрыв. Всходила огненная заря и это было феерическое зрелище. Вытянутый гриб достиг облаков, все еще пылая и переливая светом как десять тысяч не догоревших углей, и... тучи ринулись прочь с его дороги, разгоняемые колоссальным потоком раскаленного воздуха. Широким кольцом расходились они, и самые крайние из-за резкого скачка температур начинали плакать теплым мутным дождем. Грохот стал глуше, теперь рокотало, словно где-то далеко шла сильная гроза, гром ворчал, басовито и низко. Дождь лил потоком, небеса плакали водой и дымящимися осколками пластика. Изувеченный город еще тащился за взрывом, но уже по инерции, нехотя идеально прямую автостраду Центрально пересекло множественными извилистыми трещинами. Грохот не смолкал, но теперь стало понять, что это уже не раскат взрыва это бунтуют недра, смертельно раненные грубым, иззубренным скальпелем кумулятивной детонации. Черный столб, жирного, немилосердно воняющего дыма возносился из разлома посередине Нижнемоложской, и видно было, как ходят, содрогаясь в огнем земные пласты, что столь долгое время держали на себе город. Заря померкла - в образованный огненным грибом разрыв заглянуло синее небо. Было четыре часа пополудни. Багровый отсвет не угас до конца, кое-где все еще падал снег, а потом, сквозь проем на город взглянуло солнце, создав невообразимо странный эффект, который вполне мог стать готовой картиной к апокалипсису. Кое-кто из стоящих на холме людей, в истерики пал на колени. И не дожидаясь, пока черное облако поднимется еще выше город стал проваливаться. Земля уже не держала, и там в глубине ее, сейчас рушились один за другим хрупкие своды, источенных от времени пещер. Схлопываются каверны, исчезают проходы, пропадают пещеры в неистовой камнепаде. Первой просела Арена. В центре площади вдруг образовалась широкая, с рваными краями трещина, в которую стало съезжать плитовое покрытие, волоча за собой здания. Не выдержав нагрузки, рухнуло изящное здание КПЗ, угрюмый массивный фронтон здания суда, откуда Мартиков выходил когда-то с радостью от удачно избегнутого наказания, сопротивлялся дольше но и он пустил трещину по всему правому боку, а потом колонны подогнулись одна за другой и дом рухнул в облаке едкой пыли. На Центральной улице один за другим стали падать фонарные столбы, как поставленные на попа домино в популярной забаве. Некоторые из них, при падении ломались как спички, показывая железобетонные внутренности. Резкие трещина бежали по городу, змеясь и извиваясь, и некоторые вдруг открывались иззубренной пастью, которая расходилась все шире и шире, поглощая все и вся до чего могла дотянуться. В одну из таких пропастей попала бывшая редакция "Замочной скважины" которая сгинула в открывшемся проема без следа, не оставив даже намека, что здесь когда-то был дом. Сотрясаясь, провалилась школьная спортплощадка, на которой состоялось освобождение Павла Константиновича, патетично описав круг в воздухе сгинули баскетбольные щиты, да и сама школа не заставила себя долго ждать, разделилась на две половины и рухнула в глубины земные. В рушащемся городе стоял пушечная канонада от которой закладывало уши. Старый мост через реку Мелочевку, вдруг стал вспучиваться самым невообразимым образом, горбатая спина изгибалась все круче и круге, а котом это величественное сооружение, похожее больше на безумную стелу разом низверглось вниз, в облаке пара и пламени. В образовавшийся пролом хлынула Мелочевка, и водопад этот на первых парах затмил бы собой легендарную Ниагару. С треском сползла в воду лодочная станция на которой Мельников дрался с братом Раменой, некоторое время плыла по течению, а потом водопад подхватил ее и швырнул вслед за мостом, где она и сгинула, болтая рваными сетями и разламывающимися на ходу лодками. Кинотеатр "Призма", неожиданно стал треугольников, а потом и вовсе разделился на пять частей, обваливающихся по отдельности. Сверху хлестал горячий ливень, мешался со снегом и каменной крошкой. С нутряным стоном разошлась на две половины улицы Школьная. На одной, споро отъезжающей стороне остался дом Влада, на другой бар "Кастанеда" так удачно оставленный жильцами. Потом землю вспучило, раздался глухой взрыв и бар исчез, сменившись месивом каменным обломков, часть из которых были украшены неприличными надписями. Так и не расцепив крепких своих объятий канули в пропасть "Фольксваген" и черный "сааб", лишь блеснули в красноватом отсвете задние фонари. Многочисленные дачные домики начали взрываться с резкими, кашляющими хлопками, потом давешний провал на месте дома бдительного пенсионера разверзся и поглотил половину дачного поселка. Земля на близлежащем кладбище зашевелилась, как в дешевом фильме ужасов об оживших мертвецах, но вместо того, чтобы исторгнуть зомби, провалилась сама, обеспечив клиентам заведения саму надежную из могил. Старые дома на Покаянной улице поднялись волной, а потом рухнули, разваливаясь на мелкие составляющие, в которых сгиб и печально известный "Паритет" вкупе с Саввиным овражком, который теперь можно было переименовать в Саввинову бездну. Мост Черепашка над высохшим руслом потерял ноги, а потом разломился на три куска и утоп в покрывающем дно реки иле. Степина набережная на миг стала Степиной высотой, а потом сразу без перерыва Степиным провалом. Канонада не смолкала, наоборот, ширилась, росла! Это был феерический апокалиптический салют в многие сотни тяжелых орудий. Как смертельно раненное животное осел Дом Культуры, стены его ломались с пушечным треском. Потом земля разверзлась и приняла в себя уродливый образчик архитектуры, который ушел в глубину, волоча за собой все исходящую трещинами пропасть. В воздух взлетали измочаленные бревна, куски кирпичной кладки и разодранной жести. Мягко сложилась и исчезла в земле лежка Жорика, отчетливо звякнула спрятанная про запас бутылка "пьяной лавочки". А чуть после и давно забытая лежка самого Васька тоже изогнулась, а потом ее толстые железные стены смялись как фольга. Буйная стихия разрушения правила сейчас в городе - разрушения всего и вся, подлинный Локальный Апокалипсис. Сломались ребра у плотины, поменялись местами, сразу следом сухое русло разверзлось и вся стальная конструкция беспрестанно ломаясь во всех своих сочинениях провалилось, за миг до этого превратившись в уже что совершенно авангардное. В один миг исчезли обе городские больницы - простая и психиатрическая, и Братство Луны могло только порадоваться прозорливости своего гуру. Тут и там проваливалась земля, изменяя геометрию улицу, прихотливо уродую ландшафт, создавая что-то уже совершенное новой. Так в болотистой низине Нижнего города вдруг вспучился уродливым горбом новый холм, с которого каменным селем потекли все находящиеся на нем дома. Улицы срывались с насиженных мест, и ровным полосами ползли вниз, и только потом дробились на мелкие и мельчайшие части, целиком окутанные асфальтовой крошкой. Черное облако, жирно блистая на солнце зависло в синих небесах как чей-то полуденный кошмар. Дома проваливались - богатые многоэтажки Верхнего города, и бедные хибары города Нижнего, стихия не делала различий. Исчез дом Степановой родственницы одной из первых жертв Исхода, сгинули дома Мартикова и Стрыя, на месте могилы Николая Васютко исходил огнем широкий пролом. Наклонилась и съехала в него порушенная голубятня. Рухнул с грохотом и дом самого Влада, Белоспицына и Трифонова - блеснули напоследок пустые рамы окон и все. Завязались морским узлом рельсы на вокзале. Стоящие на приколе вагоны покатились под уклон и все еще набирая скорость уехали прямиком в Геенну. Дрогнув. Распалось здание самого вокзала, а бетонный перрон отплыл прочь, мягко покачиваясь. В бункере покойного Ангелайи сошли пол и потолок лишь глухо бухнули напоследок разорвавшиеся боеприпасы. Редкие автомобили сваливались в бездну и пропадали в мятущемся камнепаде. Это был пир разрушения. Но даже такие катаклизмы когда ни будь заканчиваются. Закончился и этот. Последним аккордом в неистовой симфонии уничтожения стало падение большой дымовой трубы. Сверкнули напоследок негаснущие красные огни, изрядно правда поблекшие на свету, и кирпичный исполин, перекрутившись вокруг своей оси громогласно осел на землю внутреннего периметра. А через миг не стало не Внутреннего не Внешнего периметра и лишь обломок бетонный стены торчал из перепаханной почвы. Настала тишина, которая после предшествующего грохота казалась почти оглушающей. Кучка людей на незатронутом катаклизмом холме в безмолвном оцепенении смотрели вниз, на нежащийся под лучами проглянувшего солнца Тролльхеттен надежду всего народа подземных троллей. Города больше не было - черная пологая воронка, над которой серым туманом висела мелкая цементная пыль. Остатки каких то строений выглядывали из почвы, словно стертые зубы. Ни дорог, ни коммуникаций, ничего. На склон холма спикировал с голубеющих небес по какой то странной прихоти взрыва рекламный щит. Желтые буквы на красном фоне: "550 - поздравляем родной город!" Оставшиеся в живых жители "родного города" потрясенно смотрели на это клочок прежнем жизни. Смотрели и не могли вымолвить не слова. Никита Трифонов приподнялся и с улыбкой подставил ладошки солнцу. Дивер поймал его взгляд, улыбнулся тоже - как малый ребенок. Эти двое явно нашли друг друга.

* * *

Спустя час народ повернулся спиной к уничтоженному поселению и потянулся вниз с холма. Позади, солнце проходя сквозь призму висящей в воздухе пыли роняло на немногочисленные руины багровый отсвет, который почему-то не казался тягостным. Вверх, тугой играющей струей уходило тепло, разгоняло серые облака. Дождь прекратился, а снег таял на глазах, являя собой ускоренное таинство весны. Казалось, вот-вот проглянут в пожелтевшей траве подснежники, да какая ни будь пичуга пропоет свое весеннею песенку жизни. Но пичуги молчали - испуганны были взрывом. Люди шагали вниз, сначала медленно, словно во сне, а потом все быстрее и быстрее, и в конце некоторые уже бежали с радостными криками. Бежали с раскинутыми во вселенском объятии руками, любящие весь этот мир, его небо, зеленую траву и пьянящий свободный воздух. Кто-то пел, кто-то смеялся как сумасшедший - энергия била ключом, требовала выхода. Люди бежали, в нелепой среди зеленой травы зимней одеждой. Но ее срывали, сбрасывали с себя, чтобы легче бежалось, чтобы грудь легче наполнялась бьющим в лицо бризом, ветер, который нес хорошую вещь - заточение кончилось! И они были счастливы! Счастливы, как узники смертного блока, сумевшие бежать на свободу. Потому что счастье - это почти всегда свобода. Они все шли и шли, с шутками, и песнями, с радостными выкриками, пока, ступая по замечательной мягкой траве, оставив позади разноцветное буйство осенних лесов, под ярко синим сентябрьским небом, не вышли к шоссе, что соединяло Москву и Ярославль. Как всегда оно было полно машин, и они проносились мимо остановившихся горожан, такие разные, сверкающий и разноцветные. Их было так много и они ехали оттуда и туда, из больших, полных жизни городов, и Москвы и Ярославля, Вологды и Твери. Много-много людей, которые не знают, что на свете есть тролли. А водители, что проезжали мимо, иногда притормаживали, удивленно оглядывали этих странных, открыто радующихся людей, оборванных и грязных, похожих на беженцев из какой-то горячей точки, с глазами с затаенной тоской и явным весельем. Притормаживали, а потом ехали себе дальше, и ни один не рискнул притормозить, кого ни будь подобрать. -Живем!!! - закричал Дивер, оборачиваясь, а за его спиной автомобильный поток все так же неостановимо бежал в обе стороны, символизируя собой вечной и неостановимо движение жизни, - Слышишь Влад, мы живем!!! Никита держался за его руку и сиял безмятежной детской улыбкой, в которой еще нет ни тени грусти. -Жить в мире, где есть тролли? - спросил Влад. -Нет, - ответил ему Никита Трифонов, - Жить в мире, где троллей нет! И снова засмеялся. Далеко позади них, в ярком солнечном свете, исходила каменной пылью последняя надежда древнего народа. Не оправдавшаяся.

Эпилог.

Брат Рамена-Нулла разлепил покрытые коркой засохшей крови глаза. В них плавал туман. Через некоторое время Рамена понял, что туман не в них, а в воздухе. Странно пахнущий зеленоватый туман. Чем-то знакомый. Рамена не помнил, как он здесь очутился, ее помнил, как полз, исходя кровью через полгорода, затратив на четыре отделяющих его от цели километров поистине бездну усилий, как походкой несвежего зомби ковылял через пещеры. Но он дошел, ни так ли? Дошел куда так стремился? Голова болела адски, иначе и не скажешь. Он со стоном поднялся и огляделся. Рамена сидел на склоне крутого, поросшего сине-зеленой травой, холма. Чуть дальше виднелся еще один холм, и уходящая в небеса серая, морщинистая стена - пещера, совсем не большая пещера. Подле стены виднелись обширные каменные россыпи - след недавнего завала. На холме громоздились черные остатки какого массивного строения, даже в разрушенном виде пугающие своей чужеродностью. За спиной хрипло каркнуло и Пономаренко обернулся. Большая черная птица с антрацитовыми глазами и нечищеным клювом. Глазки смотрят прямо но Дмитрия - то один, то другой. Птица выглядела запаршивевшей. В глазах Рамены вспыхнул тусклый огонь, он протянул к птице руку и сумел хрипло выговорить: -Ворон... Птица негодующе каркнула и больно клюнула его в руку, заставив отдернуться. Потом отскочила в сторону и с шумом взвилась в воздух мигом пропав в тумане. Низкие своды успокаивали, давали чувство защищенности. Рамена кое-как поднялся и заковылял вниз, посмотреть, что там за развалины. У подножия холма стояла деревенька, красивая как игрушка и совершенно пустая. Рамена шагал ней, всем телом ощущая покой и защищенность. Он наконец то был счастлив, и достиг того, что хотел. Он был один, совершенно один. Никто не будет больше мешать ему. Он один. Навсегда. С пещерой, Вороном и Троллями. Здесь. Среди крутых синих холмов.

Июль 2001 г