Опасный преступник (1986 - 1)

- Угадайте.

- Определенно, не бокс. Что еще есть из военно-прикладного, но не командного, где не требуются особые физические данные и можно достаточно хорошо выступать с самого начала, но не подниматься выше, чем считаете нужным?

- И где собирается приличное общество, не хуже, чем в шахматах.

- Не могу быстро сообразить. Наверное, я далек от флота.

- Стрельба из винтовки. Солдат без винтовки не солдат, а матрос и без винтовки матрос. Среди стрелков-спортсменов у нас были одни офицеры. И, кстати, это достаточно сложно, чтобы не приходилось мазать специально. Я никогда не занимал призовых мест, но и не проваливал упражнения. Просто всегда приходил на соревнования трезвым. В командном зачете наш экипаж часто попадал в тройку. А боксом я с детства хотел заняться, но все тренеры сплошные пролы, и ученики у них соответствующие.

- Интересно, с какого возраста Вы начали не любить пролов?

- Сколько себя помню.

- Я давно заподозрил, что у Вас очень нетипичное воспитание. Как давно Вы умеете есть ножом и вилкой?

- С детства.

- Но фиш энд чипс Вы ели без ножа.

- Рыбу не едят ножом.

- Вас джентльменом никогда не называли?

- Нет, а то бы я давно попал в подвалы Министерства Любви.

- Вы знаете, что у Вас оксфордское произношение?

- Нет. У меня правильное официальное произношение.

- Для Вашего круга. Уверен, что в университете, а, тем более, в Министерстве Правды не говорили на кокни. И флотские офицеры, надо полагать, тоже.

- Конечно. На кокни говорят матросы и пролы.

Последнее время Уинстон возвращался домой раньше, чем соседи. Иногда здоровался на лестнице, но без лишних разговоров.

Сегодня, похоже, толстячок Парсонс заглянул в паб после работы. Пахло от него не только потом, но и пивом. Проловским как бы пивом.

- Уинстон!

Том Парсонс пока не набрал вес до старых размеров со времен встречи в застенках Министерства Любви, но бодрость духа, похоже, восстановил.

- Здравствуй, сосед, - ответил Уинстон.

- Как ты там, правда ведь, что на повышение пошел? – с искренним интересом спросил Парсонс. Будь он трезвый, поостерегся бы.

- Не совсем, просто сдвинули в сторону. Работа большая, важная, но не срочная. А ты где сейчас? – Уинстон понадеялся, что Парсонс испугается сказать что-то лишнее и свернет ненужную беседу.

- На твоем месте. Я уж думал, осудят. Нет, сделали внушение и вернули обратно. Кто без нас с тобой работать-то будет? Набрали новых с десяток, я уже перестал их запоминать, текучка страшная. Твою работу сейчас мы вчетвером делаем. Я да умный парень один, да двое новеньких, никто не приживается. Выпускающий редактор зверь. Постоянно на доработку возвращает. Ужас. Только сейчас понимаю, сколько на твоих плечах держалось!

- Денег-то добавили?

- Какое там. После ареста я о добавке и не заикаюсь. Ладно, хоть работу не отобрали. А то, не знаю, слышал ты или нет, уже и семье ордер на выселение принесли. Освобождайте, мол, служебное жилье.

- Не слышал.

- Сын тогда учудил. Пожаловался на несправедливость. Он старался, доносил на изменника, то есть, на меня, и ему же от этого хуже стало. Жить на одну мамкину зарплату да еще и выметаться с квартиры в общежитие на окраину.

- И что? – спросил Уинстон, догадываясь насчет ответа. Старшего мальчишку он давненько не видел.

- В приют отправили. Тем же днем, даже домой не дали зайти. Ну ничего, там его научат Большого Брата любить. Как ты думаешь, научат ведь?

- Думаю, да. Если будет сотрудничать с администрацией…

- Конечно, будет!

- … то не пропадет. Но могут и побить, в приютах разные дети бывают.

- Мой шустрый, отобьется.

Уинстон вздохнул, но не стал разочаровывать. Во взрослом возрасте лишние три-четыре года ничего не решают, а десятилетке даже от одного подростка отбиться сложно.

- Может вернешься? Я замолвлю словечко, а? – предложил Парсонс.

- Не надо, - ответил Уинстон, внутренне сжавшись и похолодев, - На меня вчера заявка пришла из Министерства Изобилия. Все согласовано.

- Да? – Парсонс пьяно качнулся, - Жаль. Ну, то есть, удачи тебе. Слушай, тебе тогда ведь надо будет квартиру освободить. Переедешь в новую служебную. Давай унитазами поменяемся? Мы свой вчетвером засрали уже, а у тебя, наверное, как новый.

Картина мира. Гайд-Парк.

До Революции Гайд-Парк считался заповедником свободы слова. Таким и остался к середине восьмидесятых. Здесь, в бывшем «уголке оратора» давали слово военнопленным. Они могли говорить что угодно. Могли кричать, могли петь. Могли даже ругать Большого Брата. Толпы лондонцев приходили сюда, чтобы их послушать.

По пути от входа в парк до «уголка оратора» честной народ проходил под транспарантами, настраивающими на нужный лад.

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — СИЛА

За спинами ораторов и чуть выше висел плакат «БОЛЬШОЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ». Прямо над пулеуловителями.

В прошлые пару лет пленных вешали. До этого рубили головы. Сейчас начали расстреливать. Раньше, говорят, тоже расстреливали, только из пистолетов или из винтовок. Некоторые вспоминали, что когда-то было из минометов, а еще травили собаками. Одинаковые зрелища приедаются, и пролы начинают требовать больше хлеба. Это, конечно, гипербола. Никто не выйдет на улицу и не потребует. Потому что специально обученные люди выпускают пар в нужные свистки. Так написано в должностных инструкциях профильных ведомств.

Пленных еще не привезли, но броневик с пулеметом приехал пораньше, чтобы покрасоваться перед публикой. Не примелькавшийся всем в военной хронике FV601 о шести колесах. Не музейный «Роллс-Ройс» времен Первой Мировой, как в прошлый раз. Сверкающий хромом генеральский «Астон-Мартин» из «представительской» серии для американского рынка.

Лет десять назад с точки зрения пролов и сразу после революции с точки зрения официальной пропаганды Большой Брат выпустил ряд законов о борьбе с роскошью. В том числе ввел комбинезон уставного образца в качестве рабочей одежды для членов Внешней и даже Внутренней партии. И ограничил использование лимузинов представительского класса средним руководящим персоналом Министерств.

Министерство Правды как самое идейное и наименее обеспеченное, утерлось. Там и настоящих лимузинов-то было только у самого Министра и у его заместителей, а высший руководящий персонал не пострадал.

Министерство Изобилия пожало плечами и отправило «лишние» автомобили повышенной комфортности на свои же заводы-изготовители. Там из седанов сделали универсалы и сертифицировали их как грузовые автомобили. После чего почти все машины еще раз вернулись в мастерские. Бабники попросили сделать себе в появившемся кузове двуспальные кровати, алкоголики – дополнительные сидения и бары с холодильниками, а игроки – карточные столики. Под эту кампанию и начальники уровнем ниже отправили на переделку свой служебный транспорт, повысив комфорт в салоне за счет расширения внутреннего пространства. В тренды вошла шутка «я вообще на грузовике езжу» о скромности среднего руководящего персонала.

Министерство Любви очень не хотело идти на поклон к соседям, но пришлось. В принципе, в тюремных мастерских можно бы было провести любую модернизацию любого транспорта. И конфисковать для нее любые потребные детали, просто остановив нужную машину на улице.

Но население верхних этажей Черной Пирамиды обоснованно опасалось полета фантазии контингента, обитающего на нижних. Там могли бы приделать к машинам все, что угодно. От впрыска бензина в салон или катапульты под задним сиденьем до персональной комнаты сто один каждому владельцу.

Поэтому пришлось решать вопросы на уровне замминистра. Торговаться с Министерством Изобилия. И платить, конечно, не деньгами, а освобождением нужных людей по списку. Каждый «грузовик» обошелся примерно в семнадцать человеко-лет отсидки. Только, с учетом профиля заказчика, это уже стал не «грузовик», а «автозак». Отправляясь на важные мероприятия, чиновники брали покататься какую-нибудь симпатичную преступницу в сопровождении симпатичной охранницы.

У Министерства Мира же хватало своих авторемонтных мастерских, где могли хоть танчик склеить. В порядке достойного ответа на закон о борьбе с роскошью, военные гаражи перекрасили лимузины из представительского изумрудно-зеленого металлика в уставной камуфляж и поставили их на колеса от внедорожников, от души приподняв подвеску. Вишенкой на торте добавили пулеметы на крыше, дистанционно управляемые с переднего сидения. Правда, современных пулеметов на декоративные цели пожалели и установили винтажные «Максимы» с изобилием хромированных и бронзовых деталей.

После этого «Роллс-ройсы», «Бентли», «Астон-Мартины» и «Ягуары» повышенной комфортности официально стали вровень со своими собратьями, штатно собираемыми для военных действий.

Генеральский «Астон-Мартин» сиял особой военной красотой. Каждое пятнышко на камуфляжной окраске художник в погонах обвел белой каемочкой. Боковины шин покрасили в белый цвет. Все хромированные или медные детали надраили до блеска. Всегда приятнее драить генеральский хром и медь, чем солдатский сортир.

Напротив броневика солдаты привязывали к ржавой решетке перед побитыми пулеуловителелями «ораторов», привезенных в обычном открытом грузовике,. На безопасном расстоянии стояли и сидели зрители.

- Ваше последнее слово! – провозгласил товарищ майор в парадной форме.

На этот раз привезли партию европейцев, взятых в Африке. Основную массу пленных держали прямо там, в лагерях. Из лагерей для показательной казни забирали бунтовщиков, лентяев, коммунистов и комиссаров.

Перед смертью им давали возможность высказаться. И они высказывались. Никто из них не говорил по-английски. Зрители же не понимали ни по-немецки, ни по-французски, ни по-испански. Когда до европейцев доходило это забавное обстоятельство, они почти поголовно переходили на русский. Чем создавали у лондонцев несколько превратное впечатление, что в государственном языке Евразии все слова происходят от не более, чем десятка корней.

Они могли бы петь или молиться. Иногда кто-то так и делал. Но не в этот раз.

Ветераны африканских и арктических войн, заглянувшие на огонек с женами и детьми, немного понимали русскую неуставную лексику и ухмылялись в усы. Лишь бы дети не начали повторять. Дети же запоминали обороты попроще для игры в войнушку.

Товарищ майор посмотрел на часы и отдал команду.

- Огонь!

Стрелок перечеркнул одиннадцать европейцев резкой очередью по диагонали вправо-вниз. Никому не повезло получить пулю в голову или в сердце. Все качнулись и остались стоять.

Вторая очередь прошла снизу вверх другой диагональю. Один из пленных в середине повис на решетке как убитый. Остальные еще стонали и кричали. Толпа аплодировала.

Третья очередь досталась стоявшему в середине. Его буквально разрезало пополам с головы до паха.

Четвертая прошла горизонтально на уровне животов, и почтенная публика заорала от восторга. Стрелок нарисовал им старый британский флаг. Официально запрещенный, но не забытый. Еще остались старики, которые воевали с этими же немцами под этим же флагом. Министерство Мира считало, что все, что повышает боевой дух, заслуживает использования по назначению. Остальные Министерства с этим заявлением не соглашались, но попробуй, не согласись с пулеметом.

Еще двое пленных вроде бы умерли, а остальные истекали кровью. Кто-то шептал молитву. Кто-то ругался. Товарищ майор достал из кобуры пистолет. М1911 сорок пятого калибра.

- Товарищи скауты!

Из толпы строем под барабанный бой выступил и перестроился в шеренгу отряд подростков-скаутов. Они посещали казнь не в первый и не во второй раз и уже научились не блевать в кусты. Из строя вышел первый мальчишка.

- Я, Джеймс Олдман, торжественно клянусь подписать трехлетний контракт и прошу направить меня в морскую пехоту.

В Океании в порядке расширения прав и свобод лет пятнадцать назад отменили всеобщий военный призыв. Теперь у граждан нет такой обязанности. Времена массовых армий давно прошли. Теперь армия небольшая, контрактная, профессиональная и добровольческая. Священный долг каждого годного к службе мужчины добровольно подписать контракт и отслужить три года там, куда пошлет Партия.

Джеймс и майор подошли к решетке. Майор дал мальчику тяжелый пистолет. Джеймс посмотрел на зрителей, ища поддержки.

- Давай, малец! – крикнул кто-то из толпы.

Кто-то свистнул, как на футболе. Джеймс медлил. Он наконец-то нашел глазами маму, и мама кивнула.

Джеймс поднял пистолет, сжал его двумя руками, приставил вплотную к голове первого истекающего кровью пленного, положил палец на спуск, закрыл глаза и выстрелил.

2. Глава. Как все нормальные люди.

Прошел год.

Телекран испустил оглушительный свист, длившийся на одной ноте тридцать секунд. 07:15, сигнал подъема для служащих. Уинстон выдрался из постели — по привычке, нагишом. Он давно уже мог позволить себе пижаму, но отвык спасть в одежде. Схватил со стула черные фуфайку и трусы. Такое белье получали бесплатно члены Внутренней Партии, но они обычно продавали его на черном рынке, а сами ходили в неуставном, американского производства, которое продавалось там же, но стоило намного дороже.

Через три минуты физзарядка. Уинстон потянулся, сделал глубокий вдох и выдох. Какое счастье наконец-то дышать как все нормальные люди, не сгибаясь пополам от кашля. Раньше кашель почти всегда нападал после сна. Он вытряхивал легкие настолько, что восстановить дыхание Уинстону удавалось лишь лежа на спине, после нескольких глубоких вдохов.

- Группа от тридцати до сорока! – мягко сказал приятный женский голос. — Группа от тридцати до сорока! Займите исходное положение.

Утреннюю зарядку с обратной связью для сотрудников Министерства Изобилия проводила мисс Люси, молодая и красивая общественная активистка.

- Сгибание рук и потягивание! - выкрикнула она, - Делаем по счету. И раз, два, три, четыре! И раз, два, три, четыре! Веселей, товарищи, больше жизни! И раз, два, три, четыре! И раз, два, три, четыре!

Несмотря на разницу во внешних атрибутах, с переходом из Министерства в Министерство сущность жизни оставалась та же. Служебная квартира в министерском доме с соседями-коллегами, телекран, подъем по свистку, зарядка и работа, работа, работа.

Машинально выбрасывая и сгибая руки с выражением угрюмого удовольствия, как подобало на гимнастике, Уинстон пробивался к воспоминаниям о том, как он сюда попал.

Он принял предложение перейти на Теневую Сторону на следующий день, с нетерпением ожидая Стивена под каштаном. Оказывается, вокруг него кипела настоящая жизнь, про которую он и не подозревал. Люди старались делать что-то полезное друг для друга отчасти благодаря, отчасти вопреки нелепым законам. Как будто сохранилась та еще старая добрая Англия или Британия, которая временно маскировалась от союзников и врагов под толстым слоем фальши и пропаганды.

Небоскребы четырех Министерств возвышались над Лондоном, образуя несимметричный четырехугольник. Министерство Правды занималось информацией, образованием, досугом и искусствами. Министерство Мира занималось войной. Министерство Любви обеспечивало охрану порядка. Министерство изобилия руководило экономикой.

Интегрируя тогда еще Англию в Океанию, американцы построили новые архитектурные доминанты провинциальной столицы по своим стандартам и приказали разместить там главные государственные учреждения.

- Я от Стивена, - сказал Уинстон человеку, который подошел в нужное время к третьей колонне у входа в Министерство Изобилия, небоскреб в чикагском стиле на Собачьем острове.

Человек, прежде чем представиться, посмотрел на часы. На большие старомодные часы, которые извлек из жилетного кармана. Поверх синего комбинезона он носил жилет, а уже поверх жилета форменную синюю куртку.