Бустан

Жил в Исфахане войска повелитель, Мой друг — отважный, дерзостный воитель. Всю жизнь он воевать был принужден, Был город им и округ защищен. С утра, разбужен ржаньем, ратным гулом, Его в седле я видел — с полным тулом. Он львов отважных видом устрашал, Быков рукой железной поражал. Когда стрелу во вражий строй пускал он, Без промаха противника сражал он. Так лепесток колючка не пронзит, Как он пронзал стрелой железный щит. Когда копье бросал он в схватке ратной, Он пригвождал к челу шелом булатный. Как воробьев, он истреблял мужей; Так саранчу хватает воробей. Коль он на Фаридуна налетел бы, Тот обнажить оружье не успел бы. С его дороги пардус убегал, Он пасти львов свирепых раздирал. Схватив за пояс вражьих войск опору — Богатыря он подымал, как гору. Он настигал врага быстрей орла И разрубал секирой до седла. Но в мире был он добрым и беззлобным; Нет вести ни о ком ему подобном. Он с мудрыми учеными дружил; В те дни, как лучший друг, он мне служил. Но вот беда на Исфахан напала. Судьба меня в иной предел угнала. В Ирак ушел я, переехал в Шам, — И прижился я, и остался там. Я жил в стране, где помнили о боге, — В заботах, и в надежде, и в тревоге. Довольство там царило и покой. Но потянуло вдруг меня домой. Пути судьбы затаены во мраке... И снова очутился я в Ираке. Я там обрел и кровлю и досуг; Но вспомнился мне исфаханский друг. Открылась память дружбы, словно рана; Ведь с одного с ним ел я дастархана. Чтоб повидать его, я в Исфахан Пошел, найдя попутный караван. Но, друга увидав, я ужаснулся: Его могучий стан в дугу согнулся. Вершина темени оделась в снег, Стал хилым старцем сильный человек. Его настигло небо, придавило, Могучей длани силу сокрушило. Поток времен гордыню преломил. В слезах, пред ним чело я преклонил. Спросил: «О, друг мой! Что с тобою стало? Как, лев, ты превратиться мог в шакала?» Он усмехнулся: «Лучший божий дар Я растерял в боях против татар. Я, как густой камыш, увидел копья... Как пламя, стягов боевых охлопья! Затмила туча пыли белый свет... И понял я: мне счастья больше нет. Мое копье без промаха летало, Со вражеской руки кольцо сбивало. Но окружил степняк меня кольцом... Звезда погасла над моим челом. Бежал я, видя, — сгинула надежда! С судьбой сражаться выйдет лишь невежда. Ведь не помогут щит и шлем, когда Погаснет счастья светлая звезда. Когда ты ключ победы потеряешь, Руками дверь победы не взломаешь. На воинах моих была броня, От гребня шлема до копыт коня. ...Как только рать туранская вспылила, Вся стала наша боевая сила. Мы молнии мечей, — сказать могу, — Обрушили на войско Хулагу[153]. Так сшиблись мы, сказать хотелось мне бы, Как будто грянулось об землю небо. О, стрелы! — Как от молний грозовых, Нигде спасенья не было от них. Арканы вражьи змеями взлетали, Сильнейших, как драконы, настигали. Казалась небом степь под синей мглой, В пыли мерцал, как звезды, ратный строй. Мы скоро в свалке той коней лишились — И, пешие, щитом к щиту сразились. Но счастье перестало нам светить; И наконец решил я отступить. Что сделать сильная десница может, Коль ей десница божья не поможет. Не дрогнули мы, не изнемогли, — Над нами звезды бедствия взошли. Никто из боя не ушел без раны. В крови кольчуги были и кафтаны. Как зерна, — прежде в колосе одном, — В тумане мы рассыпались степном. Рассыпались бесславно те; а эти, Как стая рыб, врагу попали в сети. Хоть наши стрелы сталь пробить могли, Ущерба степнякам не нанесли. Когда судьбы твоей враждебно око, Что щит стальной перед стрелою рока? Что воля перед волею судьбы? — О, вы, предначертания рабы!

РАССКАЗ

Жил в Ардебиле муж; идя на бой, Щит и броню он пробивал рукой. И вышел некий, небывалый прежде, Из степи всадник в войлочной одежде. Как шах Бахрам, не обнажив меча, Круги он делал, сняв аркан с плеча. Его увидев, ардебилец смелый Напряг свой лук звенящий до предела. Он пять десятков стрел в него пустил, Но не одною войлок не пронзил. А тот, одетый в войлок, раскрутил он Аркан — и ардебильца запетлил он. Сорвал его с седла и в плен угнал, И руки, как разбойнику, связал. Не спал в ночи тот пленник, полн обидой. И страж сказал: «Удаче не завидуй! Но как же ты — людей в броне разил — А войлочной одежды не пронзил». И пленник отвечал: «Никто не знает, Где час его последний ожидает. Ведь я Рустама мог бы поучить Стрелять из лука и копьем разить. Когда рука судьбы меня хранила, Железо для меня, как войлок было. Но рыхлый войлок крепкой стал броней Для стрел моих. Я обречен судьбой. Что пред судьбою панцирь исполина? Судьба за нас — нам панцирь и холстина. Коль меч судьбы над смертным занесен, Стальной броней не будет он спасен. Но сталь сразить раздетого не сможет, Когда сама судьба ему поможет. От часа смерти мудрость не спасет; Час не пробьет — невежда не умрет».

РАССКАЗ

Курд животом страдал, всю ночь не спал он. Врач осмотрел больного и сказал он: «Больной долмы[154] чрез меру съел вчера, — Едва ли он дотянет до утра! И стрел туранских раны исцелимы, Но хуже — вред от пищи несваримой. Когда в кишках начнется заворот, Его ничье искусство не спасет!» Врач умер по неведомой причине. Прошло лет сорок. Курд здоров доныне.

РАССКАЗ

Осел у земледельца околел, Хозяин череп на сучок надел. И некий старец, шедший вдоль селенья, Сказал, смеясь, хозяину владенья: «Не думай, что ослиный череп сей Спасет от сглаза сев твоих полей. Ведь сам спастись от палки не умел он, Пока от немощей не околел он». И врач, — что о недугах знает он? Ведь сам в недугах умирает он.

РАССКАЗ

Раз уронил динар[155] бедняк убогий, Искал его он долго на дороге. И не найдя, домой к себе побрел; А некто, не искав, динар нашел. На счастье иль беду обречены мы Судьбой, когда еще не рождены мы? Судьбу не скрутишь силою своей. Порою сильный слабого слабей. Как часто врач премудрый умирает, Невежда и несчастный выживает.

РАССКАЗ

Ударил сына палкою старик, «Не бей меня! — бедняга поднял крик. — Ты щит мой от людского притесненья, Коль ты меня теснишь — где мне спасенье?»

* * *

У бога нам покров, как у отца, Но не к кому взывать против творца.

РАССКАЗ

Жил некто под высокою звездою — Муж Бахтиар[156], обласканный судьбою. Был дом его, как закрома зерном, Наполнен золотом и серебром. Он был богат и счастлив, а в соседстве Томились люди от нужды и бедствий. А бедняка, при виде богачей, Огонь нужды сжигает горячей. Жил некто; всё из рук его валилось, Не ладилось. И с ним жена бранилась: «Чей есть удел несчастней моего? Скажи, что ты имеешь? Ничего! Ты поучись, как жить, у Бахтиара! Не то уйду совсем — ты мне не пара. Ты на соседей богачей взгляни. Зачем же не живем мы, как они?» Чистосердечный в нищенской одежде Ответил ей, отчаявшись в надежде: «Я делал все, что мог. Но труд любой Напрасен был, не сладил я с судьбой. Чему учиться мне у Бахтиара, Коль не дано мне счастливого дара?»

РАССКАЗ

Портной почтенный, живший в Киш стране[157] Сказал своей уродливой жене: «Коль щеки оспою твои изрыты, Смирись, румян, белил не изводи ты. Напрасно в спор вступать с судьбой самой, Не скроешь безобразия сурьмой». Мудрец не ждет добра от твари злобной, Собака шить одежду не способна. Не знали средств ни Греция, ни Рум, Чтоб делать мед из дерева закум[158]. Людьми четвероногие созданья Не станут, — тут напрасны все старанья. И сколько грубый туф ни шлифовать, Он зеркалом не может заблистать. Ивняк цветеньем роз не заалеет, И после бани негр не побелеет. От стрел судьбы стена не защитит. Смирение — один у смертных щит.

РАССКАЗ

Однажды коршуну, высоко рея, Гриф прокричал: «Я вижу всех острее!» Ответил коршун: «С этой высоты Что там в степи безлюдной видишь ты?» И к коршуну, исполненный презренья, Гриф на земь глянул с высоты паренья. И отвечал: «Поверишь ли, одно Я вижу там пшеничное зерно». А коршун удивился: «Неужели?» И оба вниз, как стрелы, полетели. Гриф черный первым на зерно упал И сразу лапой в западню попал. Гонясь за целью жалкою такою, Не знал, что будет пойман он судьбою. Не в каждой раковине перл растет, Не каждый в цель стрелою попадет. И крикнул коршун: «Ты, чье зорко око, Как ты не видел западни жестокой?» И черный гриф в ответ проклекотал: «Глупец, я в западню судьбы попал! Мне зоркость глаз моих не изменила, Сама судьба мне зрение затмила». Гордыня не помощник для пловцов В пучине, где не видно берегов.

РАССКАЗ

Как мудро молвил ткацкий подмастерье, Симурга выткав радужные перья: «Я образ на ковре создам любой, Когда подскажет мне наставник мой. О смертный, нашу радость и мученье Предначертало предопределенье. Коль скажешь: «Зейд и Амр[159] меня теснят!» — Поверь, твой дух неверием объят. Ведь Зейд и Амр лишь призрак — не преграда Пред светом проницательного взгляда. Пусть труженик молитву не прочтет, Десница божья хлеб ему пошлет. Создатель чашу благ твоих умножит; Коль он не даст, никто другой не сможет. Верблюдице в дороге сосунок Кричал: «Я спать хочу, я изнемог!» А та: «Когда б кольцо не понуждало, Я на горбу вьюки бы не таскала!» Так буря, руль разбив, корабль несет По бурным волнам... кто его спасет? О Саади, средь бедствий избавленья Не жди от шахов; бог — твое спасенье. Ты твердо верь и, верящий, найдешь, А отвернется он — к кому пойдешь? Один он сделает тебя счастливым! Но в бедствиях не предавайся дивам.

* * *

Сильна молитва о делах добра. Что скорлупа ореха — без ядра? Что толку в колпаке, в одежде рваной, Когда она надета для обмана! Не хвастай доблестью, а покажи На поле, где сражаются мужи. Ты будь, каков ты есть — да не осудят. Коль сильный скромен — посрамлен не будет. Стыд, коль парчу, что взял ты напрокат, Сорвав, твои лохмотья обнажат. Тебе ходули роста не прибавят, Тебя, как исполина, не прославят. Не серебри, лукавый, медяки, — Теперь не примут их и простаки. Не золоти пашизы[160], ведь бывалый Лишь посмеется над тобой меняла. И медь от золота отделена, Когда в плавильню брошена она.

* * *

Так поучал Бобокухи бывало Ученика, чья совесть не дремала: «Будь в вере тверд, путем добра иди, А от людей добра себе не жди. Те, кто тебя доныне прославляли, Твою лишь форму внешнюю узнали». Что пользы облаченному парчой, Коль под одеждой он покрыт паршой. В рай не попасть обманом. В день суровый Все с лицемерия спадут покровы.

РАССКАЗ

Поститься малолетний захотел, До полдня муки голода терпел. Увидя в нем так много доброй воли, С него урок не спрашивали в школе. А дома принялись отец и мать Ласкать его, хвалить и одарять. Но лишь обеда время миновало, В его желудке пламя запылало. Подумал он: «Я ослабел совсем... Пойду и ото всех тайком поем». На пост он для родителей решился, Поел, а сделал вид, что день постился. Кто уличит творящего намаз Не для всевышнего, а напоказ? Противен ростовщик немилосердный, Что пред народом молится усердно. О, лицемерье набожных святош, Ты прямиком в геенну их ведешь. И коврики пойдут в геенну следом За сонмом осужденных вечным бедам.

РАССКАЗ

Богач, сходя по лестнице, упал И тут же бездыханным трупом стал. Поплакал сын его; и вновь ночами Пошел кутить с гуляками-друзьями. И вот приснился раз ему отец. А сын: «Ну как? Ты спасся наконец?» «О, сын! — ответил дух и омрачился, — С той лестницы я прямо в ад скатился!» Неверный-честный выше средь людей. Чем славою увенчанный злодей. Ночной разбойник в пору воздаянья Правей, чем грешник в чистом одеянье. Виновникам насилий и обид Великий судия да возместит. Когда ты в доме Зейда в услуженье, Не жди от Амра, сын, вознагражденья! Придет ли странник к другу своему, Коль друг лицом не обращен к нему? Ты день за днем иди прямой дорогой, Пока не станешь у его порога. Или, подобно лошади слепой, Вертеть ты вечно будешь жернов свой. Как те, что от михраба отвратятся, Должны средь нас неверными назваться. Так тот к неверным будет приобщен, Кто к Истине лицом не обращен. Смотри зимой, ухаживай по вёснам В саду своем за древом плодоносным. Но ты душой бесплоден, человек, Коль в сердце корни верности пресек. Кто сев ячменный на камнях посеет, Тот ни зерна по жатве не отвеет. Ты чести низкого не доверяй, Водою чистой грязь не называй. И пусть я буду внешне благороден, Что пользы, если подл я и негоден. Из лицемерья шьет хырку[161] * подлец, Но примет ли хырку его творец? Кто язвами постыдными страдает, Сам знает что под платьем он скрывает. Что весит полный воздухом бурдюк, Коль мера — правда, а оценщик — друг. Притворщика ученым называли, А умер он — ни строчки не сыскали. Парче всегда в подкладку бязь дана, — Подкладка скрыта, а парча видна. Что слава людям истинного толка? Суровы, но подкладка их из шелка. Коль хочешь быть поистине богат, Сними с себя свой золотой халат. Не шутка было слово Баязида: «Неверный безопаснее мюрида». Султаны, что вершат над нами суд, Просителями к вечному придут. Муж правды на несчастных не подымет Руки! Суму у нищих не отнимет! И если ты жемчужиной чреват, Своим богатством в тайне будь богат. Коль друга свет тебе при жизни светит, Не Джабраил тебя, а бог заметит. Коль у тебя сомнение в груди, Внемли, о сын, советам Саади! Внемли сегодня и раскайся слезно. Раскаешься потом, да будет поздно. Внимать сегодня мудрым надлежит. Кто знает — что нам завтра предстоит?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

О довольстве малым

В стяжании пекущийся о многом Не знает бога, не доволен богом. Сумей богатство в малом обрести И эту правду жадным возвести. Чего ты ищешь прах, алчбой гонимый? Злак не растет ведь на праще крутимой. Живущий духом чужд телесных нег. Забыв свой дух, убьешь его навек. Живущий духом доблестью сияет. Живущий телом доблесть убивает. Суть человека постигает тот, Кто сущность пса сперва в себе убьет. О пище мысли бессловесной твари, Мысль человека — о духовном даре. Блажен, кто сможет на земном пути Сокровища познаний обрести. Кому творенья тайна явной станет, Тот света правды отрицать не станет. А для невидящих, где мрак и свет, Меж гурией и дивом розни нет. Как ты в колодец, путник, провалился? Иль твой, в степи открытой, взор затмился? Как сокол в высь небесную взлетит, Коль, птицу камнем алчность тяготит? Как можешь ты с крылатыми сравняться, Когда привык вседневно пресыщаться? Ведь ангелом парящим, как звезда, Не станет жадный хищник никогда. Стань Человеком в помыслах, в делах, Потом мечтай об ангельских крылах. Ты скачешь, как несомый злобным дивом, На необъезженном коне строптивом. Скрути узду! Иль волю он возьмет, — Сам разобьется, и тебя убьет. Обжора тучный, духом полусонный, Ты человек иль ум обремененный? Утроба домом духа быть должна, А у тебя она едой полна. "Бурдюк словам о боге не внимает, И алчный от обжорства умирает. Кто вечными пирами пресыщен, Тот мудрости и знания лишен. Глаза и плоть вовек не будут сыты, Все мало им, и хоть кишки набиты, Они — геенна, — грешников полна: «Еще прибавьте!» — вопиет она. Ел мало сам Иса, светильник веры; Что ж кормишь ты осла его без меры? Что приобрел ты в этом мире зла, Сменивший откровенье на осла? Ведь алчностью свирепой обуянных Зверей и птиц находим мы в капканах. Тигр над зверями царь, а поглядишь — Попался на приманку, словно мышь. И как бы мышь к еде не кралась ловко, Ее поймает кот иль мышеловка.

РАССКАЗ

Мне человек, что речь мою любил, Слоновой кости, гребень подарил. Но за слово обидевшись, однако, Он где-то обозвал меня собакой. Ему я бросил гребень, молвив: «На! Мне кость твоя, презренный, не нужна!» Да, сам к себе я отношусь сурово, Но не стерплю обиду от другого! В довольстве малым мудрые сильны. Дервиш и сам султан для них равны. Зачем склоняться с просьбой пред владыкой, Когда ты сам себе Хосров великий? А себялюбец ты? Ну, что ж, смирись: Ходи, проси, у всех дверей стучись!

РАССКАЗ

Однажды скряга некий, полный страха, Явился с просьбой к трону Хорезмшаха[162]. В прах перед шахом он лицо склонил, Подобострастно просьбу изложил. И сын его спросил недоуменно: «Ответь на мой вопрос, отец почтенный! Ведь Кыбла[163] там, на юге, где Хиджаз! Что ж ты на север совершал намаз?» Будь мудр, живи, страстями управляя. У жадных Кыбла каждый день другая. Кто страсти низкой буйство укротит, Себя от горших бедствий защитит. Довольный малым шествует высоко; А жадность, как ярмо, гнетет жестоко. Два зернышка ячменных жадный взял, Зато подол жемчужин растерял. Лишь низкий из-за снега честь теряет, А жажду из ручья не утоляет. Ты, мудрый, вожделенья укроти, Чтобы с сумою после не пойти. Укороти десницу! Свет надежды Не в длинных рукавах твоей одежды! Кто от стяжанья духом не ослаб, Тот никому не пишет: «Я твой раб!» Просителя, как пса, порою гонят. Кто мужа независимого тронет?

РАССКАЗ

Ученый лихорадкою страдал. «Возьми у Амра сахар», — врач сказал. А тот: «Да пусть умру я лучше, боже, Лишь бы не видеть Амра кислой рожи!» От спеси выражение лица Кислее уксуса у гордеца. Тщеславье, жадность сердце не прояснят. От жажды власти свет души погаснет. Душою овладев, любая страсть Гнетет, как унизительная власть. Коль все подряд возьмешь, чем жизнь богата, Ты знай, что неминуема расплата. Чревоугодник ныне ест и пьет, А завтра крошки хлеба не найдет. Когда нам яства лучшие предложат, Среди пирующих он есть не сможет. Огромным животом отягощен — Обжора — о как жалок будет он! Постись, чтоб муки не изведать худшей! Пустой живот пустого сердца лучше.

* * *

Как гроздья спелых фиников, для Вас Из Басры я привез один рассказ: Близ рощи финиковых пальм, однажды Мы шли, томясь от голода и жажды. Обжора некий к нам в пути пристал. Терпели голод мы, а он страдал. Он влез на пальму, есть плоды пустился... Потом упал и до смерти убился. В еде бедняга удержу не знал; Съел, видно, слишком много и упал. Страж прибежал: «Убийцу укажите!» А я сказал: «Почтенный, не кричите! Живот беднягу с дерева сорвал, Объелся он без меры и упал». Как цепи на ногах, большое брюхо. Раб живота не внемлет зову духа. Объестся саранча, как ловко с ней Справляется тщедушный муравей! Воздержан будь, исполнись божьим страхом! Нутро навек насытится лишь прахом.

РАССКАЗ

Разносчик сахарный тростник на блюде Носил повсюду, где толпились люди. Остановясь пред неким стариком, Сказал: «Бери, а долг отдашь потом!» И старец так разносчику ответил — И в сердце я ответ его отметил: «Терпенья у тебя не хватит ждать, Когда я долг смогу тебе отдать». Не будет сладок сахар тростниковый, Коль долг над головой висит суровый.

РАССКАЗ

Владыка, правивший страной Хотан[164], Дервишу подарил цветной кафтан. Как роза тот расцвел, душою светел, Надел подарок и царю ответил: «Пышна одежда шаха и мягка, Но лучше — рваная моя хырка!»

РАССКАЗ

У нищей кошка в хижине жила; Всегда голодной кошка та была. Прокралась кошка во дворец эмира В тот час, как там готовились для пира. И заметалась, увидав вокруг Гулямов грозных, разъяренных слуг. И вырвалась, визжа от перепуга: «Пусть буду я, и мыши, и лачуга! Мне лучше всех дворцов старухин кров. Пиры не стоят палок и пинков». Не радует зиждителя вселенной Уделом недовольный раб надменный.

РАССКАЗ

Чуть зубы у ребенка одного Прорезались, вздохнул отец его; «Хоть я любить его не перестану, Но где я, нищий, хлеб ему достану?» Услышала слова его жена И так ему ответила она: «Не бойся за него, побойся неба! Кто зубы нам дает, пошлет и хлеба. Ведь бог сильнее всех, в конце концов. Ты больше не бросай подобных слов! Тот, кто живое породил созданье, Предначертал и жизнь, и пропитанье. В руках жизнетворящего судьба И будущее божьего раба. А ты, как раб строптивый пред владыкой, Не веришь божьей милости великой».

* * *

Бывало — камень в руки брал абдал[165] — Тот камень в серебро он обращал. Для мудрого, в чьем сердце веры пламень, Равны в цене и серебро, и камень. Он, как младенец — алчности далек — Равно глядит на злато и песок. Вот — пред царем склоняются дервиши; Ты им скажи: «Владыка вас не выше!» О благородный, спи на ложе праха, Но в прах не падай и у трона шаха.

РАССКАЗ

Жил некто; лук был пищею его, И не имел он больше ничего. Ему сказали: «Как ты жив, убогий? Иди, воруй, кругом богатых много! Пусть наживешь ты даже кличку «вор», А вечный голод хуже, чем позор». Тот воровать пошел. Его поймали, Сломали руку, всё на нем порвали. И плакал он: «Куда теперь пойду? Вот сам я на себя навлек беду. Жил в мире, лук и хлеб ячменный ел я, Но беса жадности не одолел я. Не лучше ль свой ячменный хлеб и лук Позора этого, и слез, и мук». Вчера свободный, плакал он в темнице, Добром чужим решивший поживиться. Дирхем накормит вас и напоит, А Фаридун Ираком был не сыт. Тревоги шаха — о стране огромной... Но сам, как падишах, дервиш бездомный. Счастливей тот, чье сердце — не в цепях, Чем скованный заботой падишах. Так сладко спят усталые крестьяне, Как царь не спит на золотом айване. Во сне равны сапожник и султан, Когда их разум дремой обуян. Людей уносит сон, как наводненье, Степняк ты или царь — в том нет значенья. Идет вельможа — спесью опьянен, — Порадуйся, бедняк, что ты — не он! Что права не дано тебе такого — Теснить и мучить бедняка другого!

РАССКАЗ

Жил муж, душой высок и нравом прост; Он дом построил, высотой — в свой рост. Сказали: «Строить мог бы ты привольно!» А он: «С меня и этого довольно. Зачем чертог высокий возводить, Когда и здесь я век могу прожить?» Эй раб, не строй жилища в руслах силей! Здесь прежде строили — и уходили. Ты — на степном, разбойничьем пути — Едва ль свой дом захочешь возвести.

РАССКАЗ

Султан могучий, славный жил когда-то. Склонялся век его к черте заката. Владыка этот сына не имел — И шейху завещал он свой удел. Почтенный шейх, прияв бразды правленья, Забыл молитвы и уединенье. Он в трубы бранные велел трубить, Пошел соседей грабить и теснить. Такой десницей сильной обладал он, Что всех царей окрестных устрашал он. И вот — увидя: всем грозит война, Окрест объединились племена. И не на жизнь, а на смерть вышли в драку, Кольцом стеснили старого вояку. В предвиденье позорного конца, К былому другу шейх послал гонца: «Силен мой враг. Перед последней битвой Ты поддержи меня своей молитвой!» Дервиш ответил: «Что он мир презрел? В довольстве малым жить не захотел?» Не знал Карун, свои богатства множа, Что мир душевный золота дороже. Да, щедрость — признак истинный добра; Но щедрость сердца выше серебра! Ведь если вдруг подлец Каруном станет, Он делать подлости не перестанет. У щедрого пусть даже хлеба нет, Он людям раздает духовный свет. Ведь щедрость — пашня, а богатство — семя. Ты сей, и нивой всколосится время! Не верю, чтоб забыл нас хоть на час Творец, из глины изваявший нас. Нет в себялюбии пути к высотам. Вода в низине отдает болотом. Стремись дарить! Потоку щедрых вод На помощь небо горный силь пошлет, Когда скупец богатый разорится, Ему на путь добра не возвратиться. Но если сам ты — перл, пусть ты в беде, Тебе судьба не даст пропасть нигде. Дорожный камень мохом обрастает, Никто на камень взгляда не бросает. А золота крупица упадет — Ее хозяин со свечой найдет. Коль из песка хрусталь прозрачный плавят, Неужто ржавым зеркало оставят. Богатство, власть — приходит и уйдет... Но вечно слава добрая живет.

РАССКАЗ

Рассказ я помню необыкновенный: Жил в неком граде старый муж почтенный. Седой свидетель амровых времен, Он был судьбою щедро одарен. И был у старца — жизни утешенье — Сын, как небесное благословенье. Был юноша разумен и учен, А красотой блистал, как солнце он. Такой он редкой красотой лучился, Что старец кудри снять ему решился. И темя сына, как ладонь Мусы, Он сделал, чтоб лишить его красы. И на пол под рукою брадобрея Упали кудри, мускуса чернее. Так лиственный в саду спадает свод... А бритве жало спрятали в живот[166]. Склонился юноша, стыдясь, печалясь, А волосы его у ног валялись. А в юношу безумно влюблена Была в том граде женщина одна. Сказали ей: «Что ты себя терзаешь? Его увидя вновь, ты не узнаешь, Лишась волос, утратил он черты Своей необычайной красоты». Она в ответ: «Старания напрасны, — Пусть были волосы его прекрасны, Пусть голову ему отец обрил, Но душу сына он не изменил. Не к волосам его горю любовью, Я связана с ним всей душой и кровью!» Сняв волосы, не надо горевать, Ведь отрастают волосы опять. И у лозы на все свое есть время — То свежий лист на ней, то гроздей бремя. Великий дух, как солнце, он — везде... Завистливый, как уголек в воде. Опять заблещет солнце, чуть прояснит; А уголек, шипя, в воде погаснет. Не бойся в мраке двигаться ночном! — Источник Хызра где-то льется в нем. В круженье твердь и земли отвердели, Скитался я, пока дошел до цели. Ты не крушись, о брат, что путь далек: Минует ночь и днем блеснет восток!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

О воспитании

Не о конях, ристалищах и славе, Скажу о мудрости и добром нраве. Враг твой — в тебе; он в существе твоем; Зачем другого числишь ты врагом? Кто победит себя в борьбе упрямой, Тот благородней Сама[167] и Рустама. Не бей в бою по головам людей, Свой дух животный обуздать сумей. Ты правь собой, как Джам смятенным миром. Пусть будет разум у тебя вазиром. В том царстве хор несдержанных страстей Сравню с толпой вельмож и богачей. Краса державы — мудрость и смиренье, Разбойники — порывы вожделенья. Где милость шаха злые обретут, Там мудрецы покоя не найдут. Ведь алчность, зависть низкая и злоба, Как в жилах кровь, в тебе живут до гроба. Коль в силу эти все враги войдут, Они восстанут, власть твою сметут. Но страсть, как дикий зверь в плену, смирится, Когда могуча разума десница. Ведь вор ночной из города бежит, Где стража ночи бодрая не спит. Царь, что злодеев покарать не может, Своей державой управлять не может. Но полно говорить, ведь все давно, Что я сказал, до нас говорено. Держи смиренно ноги под полою И ты коснешься неба головою. Эй, мудрый, лучше ты молчи всегда, Чтоб не спросили много в день суда. А тот, кто тайну подлинную знает, Слова, как жемчуг, изредка роняет. Ведь в многословье праздном смысла нет. Молчащий внемлет мудрого совет. Болтун, который лишь собою дышит, В самозабвенье никого не слышит. Слов необдуманных не изрекай, В беседе речь других не прерывай. Тот, кто хранит молчанье в шумных спорах, Мудрее болтунов на слово скорых. Речь — высший дар; и мудрость возлюбя, Ты глупым словом не убей себя. Немногословный избежит позора; Крупица амбры лучше кучи сора. Невежд болтливых, о мудрец, беги, Для избранного мысли сбереги. Сто стрел пустил плохой стрелок, все мимо: Пусти одну, но в цель неуклонимо. Не знает тот, кто клевету плетет, Что клевета потом его убьет. Ты не злословь, злословия не слушай! — Ведь говорят, что и у стен есть уши. Ты сердце, словно крепость, утверди И зорко за воротами следи. Мудрец закрытым держит рот, — он знает, Что и свеча от языка сгорает.

РАССКАЗ

Такаш[168] в беседе как-то не сдержался, Рабам о некой тайне проболтался. И тайна та, что в сердце береглась, По всей округе за день разошлась. И встал Такаш, и палача позвал он, Казнить рабов несчастных приказал он. Один вскричал, отчаяньем объят: «Не убивай! Ведь сам ты виноват! Сам разболтал ты, что хранил глубоко... Открыв плотину, не сдержать потока. Сам ты виновен, на тебе твой грех, — Ты сделал тайну достояньем всех!» Пусть страж хранит казны потайной дверцы, Но тайну сам храни в твердыне сердца. Молчи о тайном! А произнесешь — Сам в руки разнотолков попадешь. Ведь слово — див в колодце заточенный; Но власти нет над тайной изреченной. Див этот вырваться на волю рад, Но не заманишь ты его назад. Ведь если злобный див с цепей сорвется, Он в плен без высшей воли не вернется. Ребенок Рахша[169] выпустит. Но сам Его едва ль стреножит и Рустам. Коль тайна станет сплетен достоянье, Отравишь ты свое существованье. Есть назиданье — мудрости ключи: Скажи, что знаешь твердо, иль молчи! Честь береги, как светлую зеницу; Ячмень посеяв, не пожнешь пшеницу. Хорош завет брахмана одного: «Честь каждого — зависит от него!» Ни суета, ни многоговоренье Тебе не завоюют уваженья. Браня людей, привета не найдешь; Сам знаешь: что посеял — то пожнешь! Шаг соразмерь, узнав, долга ль дорога. Ведь мера нам во всем дана от бога. Коль будешь резок, ближних не взлюбя, Все люди разбегутся от тебя. Великий грех — насилье, угнетенье; Но также грех — и робость униженья.

* * *

В Египте жил отшельник. Много лет Он сохранял молчания обет. Мудрейшие, что к знанью устремлялись, Как мотыльки на свет, к нему слетались. И вот подумал он в душе своей, Что скрыл себя молчаньем от людей: «Ведь если век я проживу в молчанье, Как людям передам свои познанья?» И вот он всех, когда заговорил, Невежеством ужасным поразил. Осмеян всеми, одинок на свете, Он начертал на воротах мечети: «О, если бы я сам себя познал, Я ни пред кем бы рта не отверзал! Открыло б зеркало самопознанья, Какое я презренное созданье! В молчанье мудром славу береги, А если молвил низкое — беги». Молчаньем знанье истины сокрыто, А для невежд молчание — защита. Мудрец величье губит в болтовне, А болтовня глупцу беда вдвойне. Таи в себе глубокой мысли семя. Созреет мысль — откроешь перед всеми. В открытье тайного нельзя спешить; А то что стало явным, то не скрыть. Калам хранил, что замышлял владыка, Пока он был тростинкой безъязыкой. Безгласен скот, нам дан язык живой; Но скот почтенней, чем болтун пустой. Коль говоришь — толкуй умно и ясно. А если глуп, молчи, как скот безгласный. Ты в слове мысль живую открывай, А не болтай, как глупый попугай. Всех тварей выше ты в словесном даре, Но лжец презренней самой низшей твари.

* * *

Бранился грязно некий муж в запале. Ему за это ворот разорвали. Избит, оборван в клочья, он бежал; И сел в углу, и сам себе сказал: «Когда бы я молчал степенно в споре, Не испытал бы я такого горя!» Глупец впустую много говорит, — Ведь и тамбур без мозга, а бренчит. Язык сравню с горящею свечою: Светильник гаснет вмиг, убит водою. Кто доблестью высокой одарен, Пусть доблестью не хвастается он. Ведь мускус, хоть в ларце его скрывают, Благоухание распространяет. Коль портит примесь золото твое, Сам знаешь, проба выявит ее. О Саади идет дурная слава, Что он, мол, неуживчивого нрава. Я кожу дам с себя содрать врагу, Но слов пустых я слушать не могу.

РАССКАЗ

Сын разболелся сильно у Азада[170] — Его любовь надежда и отрада. Дервиш сказал: «На волю отпусти Всех птиц, чтобы несчастье отвести». Азад пошел — все клетки отворил он, Дроздов, синиц на волю отпустил он. Оставил соловья лишь одного На пышной арке сада своего. Встал поутру здоровым сын Азада, Увидел соловья на арке сада. «Соловушка! — окликнул он его. — Ты в клетке из-за пенья своего!» Мысль высказав, подашь ты к спору повод; Утихнет спор, коль приведешь ты довод. До времени молчание храни, Как Саади в его былые дни. Пусть тайна сердца вызреет в покое! Ей вреден шум и сборище людское. Ты о людских пороках не кричи, — Сперва свои пороки изучи! Не слушай лжи и клеветы обидной, И отвернись от наглости бесстыдной.

РАССКАЗ

Раз на пирушке турки напились, И перессорились, и подрались. Чангисту чанг о голову разбили И за волосы с места потащили. Всю ночь избитый охал и стонал, А утром старый шейх ему сказал: «Не спорь с толпою дикой и презренной! Пой и, как чанг, склоняй главу смиренно!»

* * *

Камнями и подошвами сандалий Дрались в толпе; а двое наблюдали. Один ушел, ввязался в брань другой, И прочь побрел с разбитой головой. Будь сдержанным, не лезь в чужую драку, Не превращайся в злобную собаку. Ты слухом, речью, зреньем одарен, Ты высшим разуменьем одарен. Но не суди о ближних бестолково, Не отличая доброго от злого!

РАССКАЗ

Рассказывал мне старец, — век бы стал их Я слушать — славных стариков бывалых: «Однажды в Индии, в толпе людей, Я встретил негра — тьмы ночной черней. Нес девушку в руках тот негр громадный, К ее устам прильнув губами жадно. Ты не ошибся бы, его сравнив С иблисом; он уродлив был, как див. Так девушку ту крепко обнимал он, Что мнилось: словно тьма на день напал он. Коня души не смог я осадить, — Решил я девушку освободить. Я негра по спине ударил палкой, Крича: «Скотина! Раб! Невольник жалкий!» И эту девушку, — я говорю, — От мрака отделил я, как зарю. Негр спасся бегством, туча улетела... Но под вороною яйцо белело. Едва бежал тот черный, тьмы темней Повисла дева на руке моей, Кричала: «Ты, дорогой лжи идущий, За благо мира правду продающий! Пойми — я в негра влюблена того! А ты, о подлый, палкой бил его? Ты отнял у меня, когда сварилась Та пища, по которой я томилась!» Она вопила, всех смутив кругом, Что видно нет сочувствия ни в ком. И что она кричала, погляди ты, — Что нет, мол, ей от старика защиты. «Запретной части тела моего Коснулся он! Держи, хватай его!» И так она визжала, так кричала, Так крепко за полу меня держала, Что только разум ясный мне помог: «Из оболочки вырвись, как чеснок!» И убежал я, голый, бога славя, Хитон в руках у женщины оставя. И срок спустя, ее я повстречал: «Ты узнаешь меня? — я ей сказал, — Я дал зарок, сумев с тобой расстаться, В дела чужие больше не вторгаться!» О мудрый, делом занятый своим, Будь чужд деяньям низменным, чужим. И да минет лучей живого взора — В толпе безумной — зрелище позора. Крепись, о мудрый, за собой следи, Молчи! Иль говори, как Сзади!

РАССКАЗ

Таи Дауду[171] ученик сказал: «Я пьяного суфия повстречал. Валяется он, рвоту изрыгая, И рвет его хырку собачья стая!» Дауд угрюмо выслушал рассказ, Блеснули молнией зеницы глаз. Сказал: «Бедняга пьян или недужен — Не все ль равно? Ему защитник нужен! Беги за ним, проворен будь и скор, И знай: его позор и наш позор. Коль он без чувств, взвали его на плечи И волоки сюда, без лишней речи!» И в размышленье ученик увяз Ослом, что в глине по уши погряз. Приказу он не мог не подчиниться И пьяного тащить не мог решиться. Нет выхода! Обида велика, Но воля пира, как закон крепка. Он поднял пьяного и потащился Домой. Народ, смеясь, над ним глумился. Кричали: «Эй! Видали вы таких? Святая вера держится на них! В мечети, что ль, вина они хватили? Знать за вино лохмотья заложили! Тот вовсе пьян — взгляните на него, А полупьяный волочит его!» Нет, лучше меч над шеей занесенный, Чем брань и злоба черни разъяренной. Хоть ученик хлебнул стыда до слез, Но пьяного к пристанищу принес, Всю ночь не спал он, мыслями терзался. Дауд, увидя это, рассмеялся: «Не брось в бесчестье брата, человек, Иль обесчестишься на весь свой век!» Хорошего ты встретишь иль плохого — Не говори о людях злого слова. Плохого сделаешь своим врагом, А доброго хулить — считай грехом. Когда один хулить другого будет, — Знай: по себе самом о нем он судит. Когда ты их поступки разберешь, Поймешь — где правда, где таится ложь. Коль ты о людях говоришь плохое, Пускай ты прав — нутро в тебе дурное. Ушедших некто жалил речью злой; Мудрец прервал: «Почтеннейший, постой! Ты не черни людей, которых знал я, Чтоб думать плохо о тебе не стал я! Ты много злобных слов о них нашел, Но доброго и сам не приобрел!» Мне молвил некто мудрое присловье: «Разбой, ей богу, лучше, чем злословье!» «О друг! — смущенно молвил я ему, — Я притчи этой странной не пойму. Как? Лучше преступление разбоя, Чем об отсутствующем слово злое?» А он: «Чтоб лютый голод утолить, Разбойник должен смелость проявить. А этот — человека очернил он — Но что, скажи, за это получил он?»

* * *

Когда в Низамийе[172] я поселился, Упорно, днем и ночью я учился. И пиру молвил раз: «О знанья свет! Завидовать мне начал мой сосед. Когда я смысл хадиса[173] открываю, Он злобится в душе — я это знаю». Когда моим словам наставник внял, Нахмурился он гневно и сказал: «Как? Ты в его молчанье зависть ловишь А за спиной его о нем злословишь? Пусть зависть — путь в геенну для него, Другой тропой догонишь ты его!»

* * *

Сказал юнец: «Так зол и кровожаден Хаджадж, что не было подобных гадин! Последнее у нищих он берет. Отмсти ему, о боже, за народ!» И старец, мудростью высокой светел, Разгневанному юноше ответил: «За все воздастся в будущем ему, Но взыщут и за ненависть к нему. Ты не бери на плечи это бремя! Он — раб судьбы. Теперь такое время. Он зол. Но и злословья твоего Я не одобрю — за спиной его!» Для злого, чьих деяний список черен, В пылающую бездну вход просторен. Но ведь и те, кто словом зло творят, Отправятся своей дорогой в ад.

* * *

Дервиш, услыша смех младенца звонкий, Порадовался радости ребенка. Седые старцы, бывшие кругом, Злословить низко начали о нем. Но их злословье не осталось скрыто. Наставник мудрый стал его защитой. Сказал: «Есть тайна скрытая от всех, Но добрый смех — не грех, злословье — грех».

* * *

Поститься в детстве я решил со славой, Хоть левую не отличал от правой. А омовению лица и рук Взялся меня учить отцовский друг: «Скажи-ка: «Дух, о боже, укрепи мой!» И укрепись душой и руки вымой. И рот и нос прополощи бодрей, Прочисть мизинцем крылышки ноздрей. А указательным протри все зубы, В посте зубная щетка — грех сугубый. Теперь же — от волос до бороды — Плесни в лицо три пригоршни воды. И до локтей потом омывши руки, Святых имен творца промолви звуки. По омовеньи головы и ног, Промолви: «Бог — един! Велик пророк!» Учись, сынок! Обряд я знаю древний Всех лучше. Я ведь старше всех в деревне!» Когда об этом староста узнал, Письмо он старцу тайное послал: «Ты славно говоришь, прекрасно учишь; За что же ты людей злословьем мучишь? Сказал ты — в пост, мол, зубочистка грех! Ну а не грех ли клеветать на всех? Ты учишь: «Рот после еды очисти»... Ты лучше рот от клеветы очисти. И чье бы имя не произнесли, Ты похвали хоть раз, а не хули! Ты называешь всех людей ослами, А знаешь ли, как сам ты назван нами? Когда б ты мне в лицо сказал, старик, Что обо мне тайком болтать привык! Коль нам глядеть в глаза тебе не стыдно, Ты знай слепец: есть тот, кому все видно. Ты не стыдишься пред самим собой — Так устыдись, услыша голос мой».

* * *

Однажды знатоки пути святого Уединились в ханаке[174] суровой. И вдруг один, прервав беседы нить, Стал одного несчастного бранить. Другой сказал ему: «О, друг смятенный, Ходил ты с франками[175] на бой священный?» А тот: «За двери капища сего Ни шагу я не сделал одного». Дервиш сказал: «Я не встречал от века, Нигде, тебя несчастней человека! Неверный франк тобою пощажен, А верный речью злою поражен!»

* * *

Провидец некий в Мерве[176] пребывал, И он такую притчу рассказал: «Я словом, может быть, людей обижу, Когда я матери своей не вижу...» Служенье богу избранным дано, И матерью оно им внушено. Коль друг в отлучке давней, безответной, Две вещи для друзей его запретны: Грех не сберечь его добро и дом, Не меньший грех его припомнить злом. Тем, кто отсутствующих злобно судит, Не доверяй! От них добра не будет! Они начнут и за спиной твоей Тебя позорить, как других людей. Лишь тот разумен в этом мире бренном, Кто думает о вечном, не о тленном.

* * *

Три рода в мире знаю я людей, — Скажи о каждом прямо: он — злодей! И первый — царь, творящий утесненья, Всеобщего достойный осужденья. О нем гласить всю правду не страшись, Чтоб люди изверга остереглись. Второй — святоша, грешник лицемерный, Благочестивый внешне, полный скверны. Всем о его обмане объяви, Завесу благочестия сорви! А третий — плут с неверными весами Его поступки вы судите сами.

* * *

Степной разбойник, страхом обуян, Пришел за хлебом поутру в Систан[177]. Вмиг обсчитал торговец — местный житель На грош его. И закричал грабитель: «О господи, не осуди меня! Взгляни, здесь грабят среди бела дня!»

* * *

Сказал суфию некто: «Безобразно Клевещет на тебя твой друг заглазно». «Брат, замолчи! — суфий ему в ответ, — До клеветы людской мне дела нет! А пересказчик клеветы досужей И самого врага пожалуй хуже! Поистине, ты, в рвении своем, Мне худшим предстаешь клеветником! Коль не решился он сказать мне смело Все, отчего мое трепещет тело, Ты, осветивший этой злобы мрак, В моих глазах предстал, как худший враг!» Чужие распри сплетник подымает И злобу в сердце добрых вызывает. Гласящих ссоре дремлющей: «Вставай!» — Клеветников зловещих избегай. Сидеть в цепях не лучше ль в темной яме, Чем разносить раздоры меж друзьями. Вражда — огонь, что вспыхнул из-за слов, Где сплетник служит, как подносчик дров.

* * *

У Фаридуна был дастур[178] любимый, В служенье истине неколебимый. Сперва он справедливость соблюдал, Затем приказы шаха исполнял. Когда хараджа сборщик, стыд утратив, Теснит и разоряет меньших братьев, Коль ты обиженных не защитишь, Будь ты хоть сам султан, не устоишь. И вот к царю явился неизвестный, Сказал: «Храни тебя покров небесный! Я денег не прошу, хоть я бедняк. Но знай, владыка, что дастур — твой враг. У всех твоих вельмож с мошной богатой Взял много в долг он серебра и злата, Условясь, что когда, мол, шах умрет — Он из казны им все долги вернет. Предатель этот смерть тебе пророчит, Казной и царством завладеть он хочет!» Шах, при таком известии, побледнел И на дастура грозно поглядел. Сказал: «О, враг под дружеской личиной, В чем зла такого тайная причина?» Дастур склонился пред лицом его И отвечал: «Не скрою ничего! Я деньги брал, чтоб все тебе служили, Чтобы твоею жизнью дорожили, Боясь, что я не только не отдам Своих долгов — а смерти их предам. Хотел я, чтобы волей иль неволей, В делах правленья и на ратном поле Служили все тебе, душой тверды, Как верный щит перед стрелой беды». Царь улыбнулся, розою расцвел он; Слова дастура мудрыми почел он. Возвысил он его и одарил, И власть его в державе укрепил. Доносчика он покарал жестоко. И плакал тот и каялся глубоко. Растерянный, он понял, что звезда Его судьбы погасла навсегда. Злой клеветой, коварными словами Он рознь хотел посеять меж друзьями; Но дружбу их он больше укрепил, Себя же опозорил и сгубил. Огонь вражды между друзьями сеять — Ведь это сжечь себя и в прах развеять. Как Саади, мирской отрясший прах, Молчит разумный о мирских делах. Но все же правду возглашать мы будем, Пусть не по нраву, но на пользу людям. Чтоб не вопил несчастный: «О друзья, Зачем вчера вас не послушал я?»

* * *

С женой разумною, чей нрав не злобен, Бедняк царю становится подобен. Пять раз стучи ты в дверь[179], — ведь там она — Друг искренний твой — ждет тебя жена. Ты огорчен — не мучь души напрасно! — Тебя утешит дома друг прекрасный. Коль в доме мир и добрая жена — Жизнь у того поистине полна. Коль женщина скромна, умна, красива, Стремится к ней супруг ее счастливый. В единодушье с милою женой Найдешь ты в мире бренном рай земной. Когда жена добра, мягкоречива, Она прекрасна, пусть и некрасива. Душа, исполненная доброты, И светлый разум выше красоты. И добронравная, лицом дурная, Не лучше ли, чем пери, нравом злая? Жизнь мужа нрав подруги облегчит, А злая горем сердце отягчит. Жена доброжелательная — счастье. От злой жены беги, как от напасти. Индийский попугай и ворон злой Не уживутся в клетке золотой. От злой жены или душой отчайся, Иль по миру бродяжить отправляйся. Да лучше в яме у судьи сидеть, Чем дома на лицо врага глядеть. От злой жены, сутяжницы завзятой, Рад за моря отправиться богатый. Та кровля благодати лишена, Где целый день ругается жена. Жену-гуляку ты побей хотя бы, Не можешь — дома сам сиди, как бабы. Ты мужа, что не справится с женой, Одень в шальвары и подкрась сурьмой. Когда жена груба, лукава, лжива, Ты не жену привел, а злого дива. Коль в долг жена возьмет и не вернет, Весь дом твой прахом по ветру пойдет. А добрая, без тени подозренья — То не жена — творца благословенье. Когда жена, перед лицом твоим, Мужчинам улыбается чужим, Когда она разврату предается, Тут у меня и слова не найдется. Когда твоя жена начнет блудить, То лучше больше ей живой не быть. Лицо жены твоей должно быть скрыто, Ведь это женской скромности защита. Когда в жене ни разуменья нет, Ни твердости в ее сужденье нет, Ты скройся от нее хоть в бездну моря... Ведь лучше умереть, чем жить в позоре. Женою доброй, честной дорожи, А злую отпусти и не держи. Как говорили меж собой два мужа, Преступных жен поступки обнаружа; Один: «От жен все беды к нам идут!» Другой: «Да пусть их вовсе пропадут!» Друг! Надо снова каждый год жениться, — Ведь старый календарь не пригодится. Ходи босой, коль тесны сапоги, В пустыню от домашних ссор беги. О Саади, сдержи насмешки слово, Увидевши несчастного иного, Которого жена его гнетет; Ты сам ведь испытал весь этот гнет. Муж некий жаловался старику: «Беды такой не ждал я на веку. Жена моя беременна, сварлива, А я, как нижний жернов, терпеливо Сношу такое, что не дай вам бог». Старик ответил: «Что ж, терпи сынок. Ты ночью — Верхний жернов, почему же Днем нижним камнем стыдно быть для мужа? Иль розу ты с куста решил сорвать И боли от шипов не испытать? Иль думал, что на дерево взберешься И на его колючки не наткнешься?»

* * *

Пусть отроческий возраст незаметен, Ты знай, что женский круг ему запретен. От круга чуждых сына осеня, Храни его, как хлопок от огня. Пусть с юных лет разумным сын твой будет — И честь твою потомство не осудит. А если не воспитан сын — умрешь И славы по себе не обретешь. Коль слишком мягко сын тобой воспитан, Как тяжко будет жизнью он испытан. Ты любишь сына, так сдержи его, В чрезмерной неге не держи его. Пусть с малых лет ему твоя указка И поощренье будет и острастка. Начни учить ребенка без угроз, Не нужно доводить его до слез. И пусть полюбит труд птенец твой юный, Будь ты богаче самого Каруна. Не верь казне, что держишь ты в руках, — В беде казна рассеется во прах. Придет беда — богатый обеднеет, Но труженика дом не опустеет. Твой сын, — ты знаешь ли, что будет с ним? А вдруг в отчизне станет он чужим? Коль добрым он ремесленником станет, В нужде он к людям руку не протянет, Слыхал, как Саади прославлен стал? Он кораблем морей не рассекал, Он в детстве получал пинки богатых... А ныне, как султан, живет в палатах. Кто приказанья мудрого поймет, Тот сам потом приказы отдает. Кто в детстве ни наук, ни мук не знает, Потом судьбы удары испытает. Пусть будет сын здоров, одет и сыт, Пусть на других без зависти глядит. Заботлив будь и строг, и будет благо, Чтоб он не вырос нищим и бродягой. И прочь дурных учителей гони, Чтоб сын не стал беспутным, как они.

* * *