«Мнему засорять чепухой"– подумал он.

– Отставить мяч! – Миша остановился перед Жижморфом. – Подтянуться, грудь вперед, плечи назад!

Взвыла сирена, распугивая ворон – еще один сюрприз военрука. Тот был не слишком горазд на выдумки.

Игорь Геннадьевич совсем потерял лицо и подобострастным шепотом осведомился:

– Пора?

– Секундочку обождите, товарищ полковник. Этот лопух с мячом приперся. Сейчас отнесет в палату, вернется, и можно будет.

Военрук полуматерно крякнул и топнул на Жижморфа офицерским ботинком.

Паук налился важностью, и, с противогазной сумкой на поясе при том, что сам противогаз можно было не надевать, показался себе очень взрослым. Он даже стал строго смотреть на Дроздофила, который, стоя в задней шеренге, вытащил резиновый хобот и толкал соседей, показывая, как ловко приладил эту штуку к штанам. Аргумент решил не отставать и приложил всю маску, тыча пальцем в стеклянные глаза – два круга, дескать, а посередине – шланг, ничего не напоминает, а?

Солнце припекало, и среди скаутов поднялся тихий ропот. Все вдруг смекнули, что ничего хорошего в «Зарнице» нет, и лучше было бы заняться плаванием. Но тут вернулся Жижморф, и поход начался, а военрук, спохватившись, выстрелил из стартового пистолета.

Марш начался.

В спину угрожающе жужжал Шамиль, который, согласно либретто, уже приближался к Манхэттену.

Барабан и горн были предметами внутреннего использования; вышли тихо. Все немного волновались, испытывая чувство незащищенности, которое всегда возникало при выходе за ограду. Убогий деревянный забор представлялся достаточно надежной защитой от внешнего мира, магическим кругом; за чертой, стоило ее пересечь, караулило зло – без имени и без формы. Впрочем, одно имя у него было: дружная недоброжелательность, которая воплотилась за первым же поворотом. Мимо колонны проехала телега, на которой сидел, свесив ноги, местный подросток. Надменный и развязный, а главное – свободный и не зависящий ни от Миши, ни от Игоря Геннадьевича, он презрительно сплюнул при виде галстуков и пилоток. Плевок получился равнодушный и ленивый, в нем было вялое, снисходительное предупреждение. Ездок показывал, что это только начало, первое приветствие нормального, делового мира, и спешить совершенно некуда, главное разбирательство – впереди, еще успеется; смотрите, мокрицы, куда ставите ноги.

Миша недобро оглянулся, и подросток спокойно выдержал его оценивающий взгляд.

– Подтянулись! – Миша и сам подобрался, ускорив шаг.

– Смотри, ночью понатыкали, – Котомонов толкнул Букера в бок, указывая на синие и красные флажки, торчавшие на обочине.

При виде флажков, которыми за каким-то дьяволом был обозначен героический маршрут, всем стало легче: лагерь продолжался и тянул свои охранительные щупальца в неприветливый мир свободных людей, не знающих дисциплины.

– Всю ночь, небось, ползал, – пробормотал Букер, поглядывая на военрука. Тот деловито сосал из фляжки; потом протянул ее Мише, и тот, поколебавшись мгновение, взял и сделал быстрый глоток.

Вскоре прозвучала команда перейти на бег, и все окончательно скисли, хотя бежали не больше минуты. Игорь Геннадьевич старался не отставать и, когда бежал, смотрел прямо.

«Есть ли у него сын?» – вдруг подумал Малый Букер. Игорь Геннадьевич был ему настолько неприятен, что он представил, как было бы хорошо ненадолго усыновиться, совсем на чуть-чуть, на родительский День, укороченный. Букер предался мечтам, воображая соблазнительное торжество над записным авторитетом.

Отдуваясь, Игорь Геннадьевич перешел на шаг и шел невозмутимо и чинно.

«Наверно, у него дочь, « – решил Букер.

– Скоро придем-то? – пробормотал Котомонов и передвинул надоевшую сумку за спину.

– Стой, раз-два! – Миша резко затормозил и повернулся лицом к скаутам. Дима и Леша сразу отошли в сторонку, устроились на пригорке и закурили. Военрук придирчиво стрелял глазками.

– Прямо по курсу – неизвестный колодец! – объявил Миша. – Кто хочет пить?

– Мы! Мы!!…

Строй смешался; замыкавшие Дьяволы, дыша в спины Кентаврам, поднажали, и Тритоны растворились в куче мала.

– Стоп! – Миша растопырил руки и загородил колодец. – Чему вас учили на занятиях?

Военрук похаживал в стороне и загадочно улыбался.

– Колодец мог быть отравлен противником, – напомнил Миша. – Кроме того, вода может быть просто грязной, и вы все подхватите дизентерию или холеру. При виде незнакомого источника необходимо перво-наперво произвести обеззараживание воды.

С этими словами старший вожатый расстегнул сумку, достал пакет с крупными белыми таблетками и торжественно бросил в воду несколько штук.

– Получается не очень вкусно, хлоркой отдает, но зато погибает все живое…

– Ах ты, паразит! – послышался крик.

Миша недоуменно посмотрел и увидел, что к нему, переваливаясь и глядя себе под ноги, спешит неуклюжая баба в латаном ситце и резиновых сапогах.

– Ты что же, гадина, с колодцем делаешь, а? Это что – твой колодец, зараза чертова?

– Погодите, погодите, – Миша приветливо улыбнулся. – Не надо ругаться, вы же видите – я с детьми.

– Гоша! Гоша! – заголосила баба, не обращая никакого внимания на мишины объяснения. – Гоша, иди сюда быстро, посмотри, что они делают!

Игорь Геннадьевич полез в карман.

– Пистолет достанет, – прошептал Дроздофил, проникаясь к отставнику уважением.

Но Игорь Геннадьевич вытащил деньги.

– Возьмите, возьмите, товарищ, – крикнул он испуганно. – Мы ничего такого…Сколько мы вам должны?

Малый Букер уже понял, что будет дальше, и, чтобы ничего не видеть, вышел из кучи и наплевательски уселся под гражданский куст. Леша и Дима сидели совсем близко, и он улавливал отрывки их разговоров.

– Ну, все… плакал полтинник…

– Какое там, смотри – он стольник ей хочет сунуть, козел…

– Припухли за флажками-то, на воле – героизьм! Я всегда говорил, что эти «микроинъекции зла» – одна видимость…

Дима ответил какой-то шуткой, в которую Букер не въехал.

– Да нет, я серьезно… Чего по чайной ложке-то? Вот тебе результат… Какая-то тетеря завизжала, и все лапки подняли.

– Если больше, можно дозняк схватить. Злобный. Как ты вот. Подсел, теперь у тебя ломки…

– Ну да, так бы и разорвал. Пусть старший прикажет…

Возле колодца военрук и Миша наперебой совали бабе под нос ведро, полное студеной воды. От избы уже спешил неприглядный Гоша.

Дойти ему не дали: баба, зажав в кулаке целых полторы сотни, махнула, и Гоша, вооруженный косой, немного постоял, чтобы удостовериться в общей гармонии.

Миша прошипел беззвучное ругательство и сплюнул. Он взял Игоря Геннадьевича под руку и отвел в сторону. Скауты стали свидетелями унизительной сцены: разъяренный Миша выговаривал военруку, а тот задыхался, прижимал к груди руки и, наконец, перешел на визг и свист, которые стали слышны всем:

– Вы не понимаете, вы молоды! А я иначе не могу, я так воспитан, я такой человек! У меня принсипы!..

– Как я в глаза им буду смотреть?! – не слушал его Миша.

Леша принял общее командование.

– Привал! – распорядился он. – Разойтись, заняться личными делами. Далеко не расползаться!

Отряды облегченно распались. Кто-то помчался в кусты; другие, сдирая ненужные сумки, улеглись на траву. Дима и Леша мрачно оглядывали усталое стадо, а Миша продолжал наступать на Игоря Геннадьевича, трусливое козлячество которого в мгновение ока лишило игру боевого духа.

– Спорим, что дальше не пойдем? – перед Букером отважно возникла рука Паука.

Паук был парией, а Букер не терпел панибратства изгоев и сразу же пресек попытку контакта.

– Знаешь, что бывает после таких шрамов? – спросил он, бесцеремонно тыча пальцем в рот несостоявшегося спорщика.

– Ну, что? – с деланным равнодушием ответил тот и стал игриво разглядывать небо, как будто приглашал Букера обратить назревающее оскорбление в шутку, товарищескую условность, общий секрет.

– Роза-паук, – беспощадно ответил Букер, зажал шрам двумя пальцами и слегка потянул. – Вот прямо тут. На таких губах рано или поздно расцветает ядовитая роза-паук.

Он говорил очень серьезно и веско – так, что Паук почти поверил.

Видя это, Малый Букер медленно перекрестился:

– Вот те крест, клянусь, что не вру. Мне врачиха говорила, спроси у нее сам.

Паук чуть не плакал. Его не радовало даже то, что он оказался прав: «Зарница» закончилась, толком не начавшись. Скауты объясняли это вмешательством местной жительницы, равно как и последующим унижением предводителей. Но кое-кто видел причину в неожиданном дефолте и утверждал, что у вожатых были какие-то свои виды на деньги военрука.

Тот продолжал препираться с Мишей, и старший вожатый одерживал верх.

Глазеть на позор сбежались все: коровы, сельский люд, что себе на уме, собаки и кошки; слетелись вороны, сороки и галки, собрались кучевые и перистые облака, из-за которых украдкой подглядывало насмешливое солнце, и даже прозрачный лунный блин задержался посмотреть.

– Давайте пойдем на стрельбище, – робко предложил уничтоженный Игорь Геннадьевич.

Мир вокруг него презрительно стрекотал, зудел и глумился, живя своей жизнью.

– Шабаш, – зло отмахнулся Миша. – Смысл? Какой теперь смысл куда-то идти? Об вас ноги вытерли, а вы планы строите.

И он мрачно скомандовал построение.

– Звезды не с нами, ребята, – объявил он отрядам. Букер тут же подумал о деревянных созвездиях. – Следопыт должен держать нос по ветру и быть внимательным к знакам. Поход отменяется. Каждому, как вернемся, два часа личного времени. И всем отрядам – по красной шашке за достижения.

– Ребята, равняйсь! – подсунулся Игорь Геннадьевич.

Никто его не послушал, раздались смешки.

– Да, недоработал Базаров с Павлом Петровичем, – процедил Дима.

– Что? Что, господин вожатый? – встрепенулись Дьяволы, которые обожали своего руководителя.

– Вы, ребята, про это еще не читали. Завидую, будете долго смеяться.

Все были очень довольны, что не успели уйти далеко; унизительное возвращение происходило в угрюмом молчании. Напыщенно перелаивались невидимые собаки. Горн заткнулся, барабан насупился; толстый Катыш-Латыш и Букер, шагавшие в хвосте, тихо беседовали.

– Мишка ни фига не боится, – и Катыш-Латыш качал головой. – Полкан-то много старше!

– Мишка начальницу дрючит, – возражал Малый Букер. – И вообще он крутой. Он же лысый, ты знаешь?

– Кто лысый? Мишка? – поразился Катыш-Латыш. – Где же он лысый, вон сколько волос!

– Ему пересадили, я слышал, как Леха с Димкой трепались. А так он лысый. Он у Второго Реактора был, понял?

– Понял, – уважительно пробормотал Катыш-Латыш. – Тогда-то все ясно. Если у Реактора, то этого полкана он может…может…

– И вообще, – добавил Букер, – что с того, что полкан его старше? Мишка-то уж всяко был под мнемой. Ему теперь чем старше, тем лучше.

Малый Букер механически повторял чужие сплетни, не понимая странных преимуществ юного возраста.

– Верно, – кивнул Катыш-Латыш, который слыл тугодумом и не успевал сообразить самых простых вещей. Тем более – сделать вид, будто сообразил.

5. Три дня до родительского Дня.

Шашечки для Тритонов: синяя, синяя, синяя, синяя

– Ежкин корень. Ты ведешь себя, как мужик, – сказал Миша, выбираясь из-под начальницы.

Он потянулся за спичками и по пути посмотрел на часы: пять утра.

Полусумрак рассмеялся хриплым смешком. Бархат звучания вобрал в себя пепел и дым. Под одеялом щелкнуло: «Митоз,» – механически отметил Миша. Туберкулезные палочки в очередной раз удвоились.

Нога выпросталась из-под простыни, поиграла пальцами.

– Немудрено, – начальница «Бригантины» отпила из высокого стакана. На столике, задрав стеклянный носик-нос, дремал макет одноименного судна, служивший графином. – Я сделалась комбайном по ошибке.

– Как это? – Миша бессознательно отодвинулся. Бисексуалы одновременно отталкивали и привлекали его.

– Перепутали родительские мнемы, – простыня зашевелилась: под ней что-то чесали. В лагере было полно насекомых, и зуд поражал многих. – У нас фамилия нейтральная, бесполая: Фартух. Вместо маминой приехала папина.

– Эпрон, – сказал Миша.

– Что?

– Просто так. Эпрон. Фартук по-английски.

– Эпрон… Капрон.

– Иприт.

– Ифрит.