Молодой Ленинград 1981

Молодой Ленинград 1981

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ

Владимир Приходько

СТИХИ

ЗДРАВСТВУЙ, ГОРОД-ГЕРОЙ!

Здесь когда-то Ильич                                  проходил… Он любил тебя, город! Слушал сердце твое,                                 предугадывал дерзкую мысль. И увидел в тебе непреклонную волю и гордость — Ту рабочую гордость,                                 которую знаем и мы. Перенесший блокаду,                                  проверенный горем на стойкость, Ты не раз принимал                                на себя за ударом удар. Как пробоины в небе,                                  израненном ливнем осколков, Светят звезды, салютом                                      застыв над тобой навсегда. Где бы ни был я, город,                                     в семье твоей младший из младших, Я у жизни прошу лишь одну из высоких наград: В испытанье любом                               быть достойным товарищей старших — И надежды твои                          и доверье твое оправдать!

НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ

Наше поколение, Всей земли надежда, На кого равнение Ты сегодня держишь? На кого? Во-первых, На того солдата, Что от сорок первого Шел до сорок пятого. А еще — на парня С именем негромким У станка токарного, На целинной стройке. На изобретателя Миллионнорукого, Мастера колхозного, Пионера космоса. Ну а с чьим же мнением Ты сейчас считаешься? Сердцем, поколение, На кого равняешься? Мне, России сыну, В этом не меняться — На того, кто Зимний Штурмовал в семнадцатом.

МАЛЬЧИШКИ

Мы обожали прозвища и клички. Героям всем хотели быть сродни. И дергали девчонок за косички, Когда нам чем-то нравились они. Едва звонок объявит перемену, Товарищи по школьному двору — Артисты, книгочеи и спортсмены, Мы затевали новую игру. Один взбирался в небо по канату, Другой к спектаклю роль свою бубнил, А третий с книжкой, старой и помятой, Таинственно молчание хранил. Вели себя со временем по-свойски: Глядишь, и в парня вымахал юнец! И незаметно возраст комсомольский Стал сутью наших пламенных сердец. Потом открылись вузовские двери, Нелегкий путь и ежедневный труд, И все же был любой из нас уверен В друзьях, что никогда не подведут. Оглянешься на прожитые годы — Пора свершений, зрелости пора: Проекты, новостройки и заводы В судьбе ребят со школьного двора. А наши дети бегают вприпрыжку, Себе придумав новую игру… Придет пора — не подведут мальчишки Моих друзей по школьному двору.

С ПЕРВОЙ МИНУТЫ

Сотни лет академией Поле служило солдату. Но покинули землю И стали солдаты крылаты. За плечами сегодня — Волны закипающей гребень. А назавтра — повзводно На землю мы прыгаем с неба. Доведется служить — И в большом разберешься, и в малом. Парашют уложить Должен сам — даже став генералом. Пусть, мужская сугубо, Тебя эта жизнь не смущает. Небо шуток не любит. Оплошности бой не прощает. Так что с первой минуты Уставу десантника следуй, И тогда разминуться Тебе не придется с победой.

ЗАСТЕНЧИВОСТЬ

Где вы были, нужные слова, Ласковые, нежные, простые?.. В пятом — класс меня не узнавал, Молчуном — в десятом окрестили. Да и сам я к выводу пришел, Что, увы, далек от идеала — Мрачноват, характером тяжел И лицом — каких вокруг немало. Не поцеловавшись ни с одной, Уходил на службу из деревни. Воротился к стороне родной, Не найдя нигде своей царевны. Все грустил, вздыхая горько: «Где уж нам! Ведь всему застенчивость виной…» А слова за той ходили девочкой, Что следила искоса за мной.

В ЖИЗНИ МОЕЙ

Туча и солнце. И хочется очень дождя. Снова бессонницей Вечер грозит, уходя. Ночь надвигается. Быть, вероятно, грозе. Жизни слагаются Наши — из наших друзей. Белые ночи — И черные-черные дни. Черные ночи — И белые-белые дни. Мы не теряем, Когда нам друзья не сродни. И умираем, Когда остаемся одни. Был я везучим И буду на добрых друзей. Солнце и тучи. Ширится море огней. …Даже измучась, Будь, и о том не жалей, — Солнцем, и тучей, И солнцем в жизни моей.

«Волны, словно рессоры…»

Волны, словно рессоры, Качали бронзоволицых. В небе металось солнце Рыжим хвостом лисицы. Но пролетело лето Дробным топотом яблок. Дикие кони ветра Перемахнули сентябрь. Хлопая, как петарды, Птиц понеслись кочевья… Осени           леопарды Бросились                 на деревья!

Валерий Суров

ЗНАКОМЫЕ ЛИЦА

Повесть

— Водитель мотоцикла! Остановитесь! — раздался голос из динамика.

Звук проплыл по ночной улице. Спросонья пробормотали грачи на верхушке старого тополя.

— Остановитесь! — вновь гаркнул репродуктор. Вспыхнула голубая мигалка на крыше машины ГАИ и всплесками осветила деревянное здание пожарной команды, каланчу…

— Черт! — пробормотал Василий Петрович. — Раз выбрался в город — и сразу же напоролся…

«Ява» мчалась по колдобинам мимо длинной кирпичной стены. Между «Жигулями» и мотоциклом оставалось всего несколько метров, когда Корнев повернул руль вправо. Пролетев по воздуху, он удачно приземлился на заднее колесо и промчался мимо овощного ларька.

«Жигулям» пришлось объехать глубокую канаву, но Корнев уже урвал метров сто… Скатив с моста через Челнинку, круто повернул в гору и попер вверх под таким углом, что даже выскочивший из машины лейтенант присвистнул.

Одолев сложный подъем, Корнев помчался по деревенской улице, выскочил на асфальт и выжал газ. На повороте едва не пробил забор, не успев затормозить. Мотоцикл занесло — задымила покрышка. Минул ворота. Проехал длинный ряд тягачей. Спешно открыл свой вагончик, вкатил мотоцикл в кладовку и захлопнул за собой дверь. Не включая света, долго смотрел в окно — не ищут ли его. Но на улице было тихо. Корнев занавесил окно газетами.

Прошло уже два месяца, как купил он на толкучке этот мотоцикл полугоночного образца, а номера все не получил, потому что не имел Василий Петрович водительских прав…

Он поставил чайник на электрическую плитку, развернул полосатый матрац на крышке большого рундука.

Вначале он только работал в вагоне, а потом стал и ночевать. Вскоре притащил со склада матрац, одеяло, взял у монтера плитку, чайник попросил у директора профкурсов… Двухкомнатный вагон на металлических салазках стоял в ста метрах от обрывистого берега Камы, и ночами здесь было тихо.

Василий Петрович попил чаю, разделся и лег. Но не спалось. Случай с погоней не давал покоя. Ну, пристало подростку удирать от милиции, а ему-то уже тридцать!.. Было обидно за себя, за вечную свою неустроенность. Все сознательные годы ездил по стране и, как писала ему мать, не наездил ни кола ни двора… Кое-как женился, родилась дочь — но жена не захотела жить с ним… Да и он, впрочем, не жалел. Тоска оставалась только по дочери… Единственное, что отвлекало, — работа. И когда вкалывал монтажником, и теперь — художником треста.

«Неужели в тридцать лет не иметь ни кола ни двора совсем плохо?» — размышлял он, ежась под тонким одеялом.

В темноте нервно гавкнула дворняжка. На фоне газеты застыл силуэт фотоувеличителя «Крокус».

— А что делать, — сказал вслух Василий Петрович. — Раз все так получается — значит, так и должно быть…

В восемь он поднялся, натянул фирменные джинсы (фирмы «Восток») и сунул ноги в диэлектрические галоши, которые заменяли ему комнатные туфли. Сбросил газету и увидел, что к конторе приближаются сотрудники. Прошла Галя, начальница отдела кадров, мелькнула Вера — секретарша управляющего. Она была в мини-юбке, но и это ее не украшало…

За чаем его застал непосредственный начальник, парторг, полковник авиации в отставке Николай Иванович Приходько. Появившись на пороге, он козырнул, поднеся ладонь к седому чубу.

— Вот вы, Василий Петрович, никогда не опаздываете — вы всегда на месте! — и усмехнулся.

— Хотите чайку? — спросил Корнев.

— С удовольствием, — согласился парторг и подсел к столу. Шумно прихлебнул из стакана и спросил: — Скажите, пожалуйста, что значит на вашей картине курица, бегущая по рельсам?

— Курица, в общем, ничего не олицетворяет, — добродушно ответил Корнев. — Это есть продукт творческого порыва…

— Конечно, — неуверенно согласился полковник. — Без курицы было бы не то. Курица оживляет… А может, вы хотели здесь отразить окружающую среду в условиях технического прогресса?

— Процесс творчества необъясним…

Николай Иванович удовлетворенно кивнул и сказал:

— У Гали день рождения. Надо бы выпустить «молнию». Надо найти теплые слова. Ей нужны теплые слова: одна, с ребенком, самой уже тридцать пять…

— Будет сделано, — заверил Корнев.

Парторг поднялся, похвалил чай и вышел. Василий Петрович расстелил лист бумаги и принялся писать гуашью «молнию». В разгар работы явился электромонтер Валерка Чижиков.

— Ну, как тачка? — спросил он бодро, вместо приветствия.

— Нормально, — ответил Корнев, макая плакатное перо в баночку. — Вчера от милиции удрал… Хочешь покататься — бери.

— Нет уж. Баста! — он хитро посмотрел на художника. — Свою купил. «Электрон».

— Но-о?! — удивился Корнев. — И где он у тебя?

— Здесь… В обед посмотришь…

В обеденный перерыв Чижиков выкатил мотороллер во двор, завел его после двадцатого раза, сел и прокатился по бетонке.

— Здорово! — крикнул Корнев.

— Дай мне каску?

Корнев вынес каску, тот нахлобучил ее и уехал. Покуролесив где-то, осадил «Электрон» перед вагоном и вошел в мастерскую.

— Обмоем? — достал он из-за пазухи бутылку красного вина.

— Можно, — согласился Корнев.

Только Валерка попытался закрыть дверь на шпингалет, как на пороге появился Николай Иванович.

— Что у вас в той комнате? — спросил он художника.

— Ничего… — смущенно пожал тот плечами. — Краски… фанера… барахло разное…

— Надо все убрать, — решил парторг. — К нам на практику приехали студентки, а женского общежития нет. Вот мы и решили поселить их в вашем вагончике…

— Они же здесь замерзнут! — сказал Василий Петрович.

— Монтер им электропечи поставит… Да и вообще скоро лето.

— Если лето, так зачем же печи ставить, — буркнул Чижиков.

Парторг не обратил на него внимания.

— А надолго они? — насторожился Корнев.

— До сентября…

Когда Николай Иванович вышел, они принялись перетаскивать краски и запихивать их в рундук. Потом Валерка принес теновые печи и приладил их на стенах. Присели передохнуть. Художнику мало нравилось непрошеное соседство — он был мрачен.

— Не волнуйся, — успокоил его монтер. — Займемся лучше делом, — и направился закрывать дверь.

Но в двери, как назло, появилась секретарша Вера. Она плюхнулась на рундук, вытащила из кармана сигареты и закурила.

— Что приперлась? — поинтересовался Валерка.

— Тебя не спросила, — пыхнула дымом та.

— Курила бы в красном уголке. Пропахла, как урна, этим табаком, — проворчал монтер недовольно. Его взгляд осторожно коснулся бутылки под столом.

— Пошел ты в баню! Сам куришь же!

— Я мужик — вот и курю. А ты — непорочная дева…

— Кончайте, ну вас, — прервал их Василий Петрович.

— А что он в бутылку лезет? — сказала Вера.

— Это ты шляешься, вместо того чтоб за машинкой сидеть.

— Я к товарищу по работе пришла, а ты что здесь делаешь?

— Не твое собачье дело, — ответил монтер.

Оба зло замолчали.

— Тут к тебе цац поселяют, — сообщила Вера.

— Знаю, — горько вздохнул Корнев. — Но ничего не поделаешь.

— Да, ничего… — она топнула по окурку.

— Верка! Сколько раз тебе говорить! Не бросай охнарики на пол! — вспыхнул художник.

— Извини, — сказала она, но окурок не подняла. Вышла.

— Ну и рожа, — сказал Валерка.

— Брось ты. Нормальная девчонка. Просто такой характер…

— Идут! — воскликнул Чижиков и прильнул к окну.

Из конторы вышла вереница студенток и под руководством Гали-кадровички направилась к вагону. Одна была совсем маленькой, курносенькой — на ее белой кофточке не хватало пионерского галстука. Они подошли к вагону, брезгливо осмотрели его и несмело зашли в тамбур.

— Да вы не бойтесь, — донесся голос Гали. — Проходите… Здесь у нас художник работает, а в этой комнате будете вы…

— Ишь, — недовольно шепнул Валерка, — еще рожи воротят!

— Придется полы помыть, — продолжала Галя. — Сейчас вам кровати принесут… Мы, конечно, рады, что трудовую биографию вы начинаете на самой великой стройке века, на легендарном КамАЗе! Располагайтесь… Сейчас вам еще матрацы принесут…

Девушки оставались неподвижны.

— …и подушки, — неуверенно добавила Галя.

За окном темнело, когда в соседней комнате прекратилась возня, звяканье дужки ведра и плеск воды. Чижиков и Корнев пили портвейн и заедали его плавлеными сырками. Затем за стеной запели.

— Начинается! — сказал Валерка.

Во дворе зарычали моторы. Перед вагончиком появилась Бочкарева верхом на мотоцикле. За ней — мотороллер. Водитель, щуплый парнишка в оранжевой каске, быстро покинул седло и подбежал к Бочкаревой. Остановился. Хлопнул ее по плечу, и они вкатились в вагон. Пение за стеной прекратилось. Корнев поморщился.

С Бочкаревой он был знаком года полтора — она писала стихи и занималась в городском литературном объединении «Орфей». Эта тощая, жилистая, некрасивая женщина ходила в кирзовых сапогах и ругалась матом.