В местности, где я коротаю летние дни, есть один такой очаг цивилизации под названием "Клуб". Раньше в нем показывали фильмы "Жандарм женится", "Приступить к ликвидации", "Груз без маркировки" и "Винету - сын Инчу-чуна". Теперь в нем танцуют, с пятницы до понедельника. В такие дни я обхожу это место стороной, потому что на подобных мероприятиях сначала убивают, а потом уже танцуют. На днях (2002 год, июнь), возле озера, я видел человека, который был крайне пьян и вообще уже давно болел алкогольной дистрофией. Он купался, и я имел удовольствие наблюдать его татуировки - отнюдь не случайные веселые картинки типа "Севера" или сердец-черепов, пронзённых стрелами-якорями. Нет, это была заслуженная живопись, достойная ветерана: кресты, купола, рогатые дьяволы, которых выкалывают за особенные заслуги перед обществом. Шатаясь, этот человек вышел из воды, отжал семейные трусы и подсел к двум другим отдыхавшим, людям чуть более светским. Они заговорили о танцах. И я услышал, как он - не без высокомерия - признался:

- Я уже вышел из возраста, когда ходят в клуб на танцы.

Тут я вспомнил одного моего однокурсника, из деревеньки родом. Он рассказывал про танцевальные обычаи своих земляков, и мне запомнилось царившее там негласное правило: дама, отказавшаяся после танца отдаться кавалеру, немедленно получала в морду. "Раз танцуешь - значит, и всё остальное", - объяснил мой друг. "Но знает ли дама, что за отказ от дальнейшего она получит по морде? " - спросил я наивно. "А как же, степенно ответил тот. - Конечно, знает". "И все равно отказывается? " "Отказывается". "И все равно танцует? " "Танцует".

В той же деревне, раз уж зашла о ней речь, был у моего товарища дядя, так этому дяде он потом носил передачи в "Кресты". Дядя получил два года за ограбление продуктового магазина. Оказалось, что его застыдили: вся деревня давно отсидела, а дядя вообще не сидел. Вот он и решился: взломал дверь и унес два ящика водки. Вся деревня пила эту водку, и менты тоже пили, а когда допили - посадили дядю.

Песни ушедших времен

Когда в электричке запели в очередной раз, я подумал, как быстро мы забываем вещи, без которых прежде не мыслили своего существования. Еще два года тому назад я катался на работу в пригород и всякий раз, приближаясь к Лисьему Носу, изображал засыпание. Мне не удается заснуть в электричке, но я удовлетворялся законным правом на дремоту и усердно ее изображал. И тут в вагон входил кряжистый человек с баяном. В его репертуаре значилось только одно блюдо: песня "Малиновый звон", и сам он был с малиновым лицом; эта песня давно уже сделалась неотъемлемой частью придорожного пейзажа. Малиновый мудозвон пел очень громко, это многим нравилось, ему щедро подавали и говорили "бис", а я бормотал рифму к "бису".

А потом появлялся Валентин. Этот человек существовал исключительно в поездах, он бродил по ним и собирал бутылки, но с какой-то таинственной целью, не на продажу или не только на продажу, потому что брал всякие, даже пластиковые. И пел он тоже не ради денег, потому что никаких денег его пение не стоило, никто ему ничего не давал, он просто кривлялся в дверях, будучи в неизменно приподнятом настроении, и что-то рычал, а мотив угадывался не сразу.

Однажды, когда он был в особенном ударе, Валентин громко сказал, что учился в итальянской школе, и очень медленно, с гримасами и приседаниями, исполнил Мамбу-Италию. Но потом зарыдал и признался, что все наврал.

Как-то раз он явился с найденным на помойке черным зонтом. Этот зонт, весь в рваных дырах, совсем разрушился и свисал с ломаной ручки сплошным полотнищем, подобно развернутому флагу "Веселый Роджер". Оказалось, что это не просто счастливое приобретение, а реквизит, приспособление для драматической импровизации. Валентин, ломаясь и содрогаясь в корчах, затянул песню, из которой все стало ясно. "Главней всего, - пел Валентин, - погода в доме! А все... другое... суета! Лишь я! И ты! А все, что кроме! Легко уладить с помощью зонта!"

И подмигивал, потрясая зонтом.

Чунга-Чанга

На даче у нас полно всякой живности, и даже есть попугаи, но не вольные, а в клетке. Милые птицы! Именно с попугаем был связан мой первый в жизни диагноз. Не мой, конечно, а той несчастной тетки, которой я его поставил. Я учился на шестом курсе, и весь наш курс, как водится, "бросили" на грипп. Пришел я в поликлинику, получил бумажку с адресами и пошел. Знал я уже достаточно, и меня прямо распирало. У тетки этой, которая стояла в списке первым номером, было черт знает, что такое. Болела она давно, кашляла, сморкалась, но все это было как-то запущено, стёрто. И еще у нее жил попугай, который немедленно сел мне на руку и начал сдирать обручальное кольцо, больно сделал.

Я и влепил этой тетке орнитозную пневмонию.

Орнитоз - опасная дрянь, переносится птицами, нужно в больницу. Там пневмония, желтуха и что-то еще. А в комнате было темно, настороженность медицинская у меня была что надо, и мне показалось, будто у тетки желтые глаза. Ну, а такой пустяк, как наслушать хрипы клистирной трубочкой - это раз плюнуть. И плюнул я на ладони, написал про орнитоз, мстительно поглядывая на попугая, и бодренько вышел, посулив тетке веселую жизнь. К ней сразу машина поехала. Потом, недели через две, я эту особу повстречал в поликлинике. Она сидела в очереди на прием. И сразу ко мне метнулась: "Чем это, доктор, вам моя птичка не понравилась? " К ней, оказывается, инфекционист приехал и говорит: "Ну, показывайте вашу птичку, где тут она у вас".

Уже потом, заматерев, я усвоил следующую истину: после института кажется, будто всё знаешь. Через пять лет понимаешь, что не знаешь ничего. А еще через пять обнаруживаешь, что ничего знать и не надо. Это меня отчим научил, знаменитый районный доктор.

Городок

Было дело, что я вернулся с дачи, где мне было очень хорошо. По-настоящему. Незадолго до этого я посмотрел довольно дурной фильм под названием "Куб". В этом фильме маньяк, которого благоразумно оставили за кадром, построил огромный куб, состоявший, в свою очередь, из системы других, меньших, кубов-комнаток, и несчастные пленники, подвергаясь ужасным опасностям, передвигались в этих кубах, следуя загадочному распорядку. И только одно положение неизвестно какого куба позволяло им, наконец, вывалиться в люк, наружу, на травку, и босиком побежать по росе.

Я к тому веду, что этот вот Куб - это прямо-таки моя жизнь круглый год, и только летом я вываливаюсь из люка на свободу, в родные места, где все знакомо, словно в песенке Анжелики Варум про Городок. И все-то мне казалось, будто в этом пригороде ничто не меняется. Придешь на пляж - а там все та же моложавая бабушка, которая пришла туда с табуреткой и бутылочкой свекольной воды; такая бабушка греется, расстегнувшись, одетая в посудного цвета трико и многососковый, сегментарный лиф. Песчаный сфинкс, гармония и спокойствие веков. Но вдруг я задумался: а так ли все неизменно? Должны же были сказаться на быте моего поселка те 27 лет цивилизации, что я туда катаюсь?

Я начал подсчитывать приобретения и потери. В приобретениях оказалось следующее: мороженое и пиво, а также государственный флаг пивоваренной компании "Балтика" - то есть вещи, о которых в далеком 1976 году нельзя было и мечтать. И вот еще что: хозяйке установили телефон, по которому я восемь раз пытался дозвониться в город и те четыре, что дозванивался, попадал не туда, но не сразу строились Некоторые Города, не будем злорадствовать. Цена, по которой обошлись все эти благоприобретения, оказалась совсем небольшой. В списке невосполнимых потерь оказались: библиотека, аптека, медпункт, отделение милиции, телефон-автомат и пожарная часть. Это, конечно же, пережитки и вообще дурная бесконечность, вроде расписания поездов.

Ностальгия

Я вспоминаю (что за напыщенность, черт побери: Я! Вспоминаю! Кто я такой? Не читайте) поликлинику в городе Петергофе, где я работал лет двенадцать тому назад.

Сначала я вспомнил про инвалида гражданской войны, который пришел ко мне выписать одеколон. Потом я вспомнил про беременную женщину, которая явилась ко мне, будучи на седьмом месяце, и призналась в неуемном сексуальном желании.

Наконец, я припомнил глухонемую швею, которой я дал бумажку для изложения жалоб, и она написала: "Очень болит спинка и все обижают".

После этого я почувствовал себя примерно так, как чувствовали себя все эти трое, вместе взятые.

Про Брежнева

Недавно, в День защиты детей, мне почему-то вспомнилось про то, как умер Брежнев. Умер он так: я учился на втором курсе, и в день, когда его должны были препроводить в положенную нишу, у меня была физкультура. Физкультура в медицинском институте - дисциплина совершенно невыносимая, и бывалые мужики, отслужившие в армии, уверяли остальных, будто даже там с ними ничего похожего не делали. Такое, кстати, я часто слышал от них по самым разным поводам. В общем, мы явились к физкультурнику и возмущенно заявили, что не видим возможности заниматься в столь траурный государственный день несерьезными прыжками и провокационными подскоками. Физкультурник, мрачно жуя некую снедь, посмотрел на нас исподлобья и махнул рукой, посылая предаться скорби навсегда и с размахом. И мы пошли печалиться в пивной бар без имени и рангов наценки, но мы-то знали, как он назывался, он был "Кирпич", "14-я аудитория", так как всего аудиторий в институте было 13.

В Кирпиче было пасмурно и торжественно. Халдеи переговаривались шепотом, народу было очень мало. Люди сидели почти приличные и суровые, они тихо беседовали над непочатыми кружками. Работал безутешный телевизор. Мы выпили наше пиво и вышли на улицу. В эту самую минуту маршальский гроб поволокли к чертям, вниз, и Главный Черт, по всей вероятности, до того расчувствовался, что сделал Королевский Подарок и остановил-таки прекрасное мгновение, чего в свое время так яростно добивался Фауст. Все застыло. Мы с приятелем тоже остановились, и весь тогда еще Кировский проспект застыл, и люди, набрякшие в окнах, точно виноградные лозаньки, тоже застыли, и флаги поникли, и птицы расселись по крышам, и времени не стало. Но один человек продолжал идти. Мы не успели рассмотреть его лица. Сейчас я об этом очень жалею. Он шел очень быстро, пригнувши голову, одетый в дешевую куртку с капюшоном. Руки держал в карманах. А весь неподвижный пейзаж выл на разные автомобильные голоса. Какая-то бабулька прошипела: - Остановись! Вождь ведь!

Но он шел, и прошел, и свернул за угол, и ушел. Вообще, смерть любого вождя окутана тайной. Например, на стене нашего терапевтического корпуса, если присмотреться, можно было прочесть надпись, сделанную углем в полуметре от земли: "Здесь умер Ленин". Не знаю, кто и почему это написал.

Архетипы коммунального благоустройства

Дворик у нас непрезентабельный; ничего-то в нем нет - ни качелей, ни горок, ни лавочек. К тому же там постоянно пилят деревья, которые еще не успели упасть сами и не выбили стекла в окрестных домах. После лесораспилочных работ остаются Колоды. Они никогда не пустуют, на них постоянно сидит и общается кто-то, кого я в другое время нигде не вижу. Спустя какое-то время Колоды куда-то исчезают, но скоро появляются свежие. Это я к тому, что выглянул сейчас и увидел новые лица. Они уже чистят рыбку. Дольше всех продержалась позапрошлогодняя Колода. Ее даже культурно поставили на попа, а вокруг расставили чурбачки поменьше, будто бы стулья, но их быстренько разметали за ненадобностью и греховностью земной роскоши. Прошлой осенью я выглянул и увидел вокруг этой Колоды троих. Они разговаривали. Одного я узнал, это был очень известный в округе человек, я часто его видел возле аптеки, причем в самые ранние часы, но ему уже и тогда бывало вполне нормально. Меня всегда, когда я его видел, поражало, что он еще жив. Спустя полчаса я обнаружил, что беседа закончилась, потому что тот самый человек, главный рассказчик, лег на колоду и лежал. Друзья ушли, а он остался один, одетый не по сезону: в легкую футболку, домашние штаны и домашние тапочки. Он не совсем лежал, он, скорее, застыл в позе олимпийского бегуна, подавшись вперед. Одна нога была отставлена кзади, и тапочек отклячен. Щекой он лежал на колоде, а руки свесились по ее бокам до самой земли. Он пролежал так два часа, был ноябрь, накрапывал дождик. Я вышел посмотреть, живой ли он. Он громко храпел, пуская пенные слюни, но в том ли жизнь? Когда я посмотрел в окно в четвертый раз, картина была очень грустная, все пропитанная одиночеством, разбухшая от сырого экзистенциализма. Двор был пуст, и даже Колода куда-то скрылась. В центре двора стоял и урчал маленький медицинский рафик. Он не трогался с места и был похож на последнего в мире жука. Внутри него решали, как быть. Я будто слышал каждое слово, все аргументы и контраргументы перед лицом дремлющего факта. Наконец, там решили, что береженого - то есть, их самих - Бог бережет, попятились и уехали. Увезли.

Халат

Однажды мне бросилось в глаза объявление на столбе: "Нашедшего медицинский халат 27 мая просьба позвонить до 23. 00". И телефон. Вознаграждение не упоминалось. Мне очень хорошо знакомы ситуации, в которых теряются медицинские халаты. Состояние, возникающее на следующий день, сопровождается утратой рассудка и написанием таких объявлений.

На одной питерской подстанции Скорой Помощи работал доктор, который вернулся с вызова без халата, без рубашки и без майки. На шее у него болтался фонендоскоп. Он так и не сумел объяснить, что с ним случилось. Но сам я халатов не терял никогда. Иглы китайские в людях забывал, это было. Правда, однажды я потерял обручальное кольцо. Я зашел в гости к приятелю и ушел уже без кольца. Потом оно нашлось в свежевыстиранном носке моего приятеля (не подумайте чего). Мы до сих пор ломаем голову, как такое могло быть.

Гоп-Стоп

Я ведь тоже был безумный романтик, давным-давно. Собрался как-то раз в гости к девушке. Очень надо было, очень спешил. Все как-то срочно организовалось. Вот я и поймал машину, но с этой машиной получилось так, что я мало того, что пьяный был в стельку, так еще и без денег. И все равно ведь поехал! Балагурил без умолку, нес какую-то чушь. А когда приехали по адресу, я так развалился по-гангстерски, сунул руку в карман пинжака из кожзаменителя и навел через этот карман на водителя палец. И сказал, что застрелю его, если он дернется. И выкатился из машины, упал, но вскочил и побежал, спотыкаясь.

А тот остался сидеть.

Я уже до дверей добежал, они далеко были, а он все сидел неподвижно в машине, черный такой силуэт, и смотрел перед собой. Наверное, это мое свойство - оставлять за собой огорошенных людей. Я сейчас думаю: сколько же мне нужно выпить сейчас, и какая должна быть любовь, чтобы я снова так сделал? Не знаю. Никак не могу представить. Немыслимое дело

Скорая Помощь

Однажды мне случилось превратиться в нарколога-кодировщика. Шифровальщика штаба фронта. Линия фронта проходила через пивной бар "Нептун" - мутное, темное место, доживавшее последние постсоветские месяцы. Там висели большая рыболовная сеть, краб и четыре разноцветные лампочки. Музыкой был Токарев, а пиво наливали понятно, какое. Но никто не жаловался, потому что бывают же фитобары, а в этом занимались ортодоксальной уринотерапией. И даже под котлетки в томатном сопровождении. Я пришел туда в расстроенном настроении - не помню уже, что случилось. Сел за стол и стал ждать событий. Напротив пристроился местный резидент с асфальтовой болезнью. Мы потолковали о политических горизонтах, а потом он догадался спросить, кем я работаю. И я ему честно признался, что я - невропатолог. Процедил это сквозь зубы, поверх кружки. Тут мой собеседник вдохновился. Он ударил в себя кулаком и сказал:

- Вот закодировал бы ты меня от этой штуки, раз ты невропатолог!

И дернул окровавленным подбородком в сторону пива.

- Пожалуйста, - сказал я ему. - Смотри на меня. Раз, два, три. Если выпьешь эту кружку - сразу сдохнешь.

Встал и ушел, а он остался, неподвижный. Я его лицо до сих пор помню, как вживую. (Вообще, я много чем занимался. Как-то, помню, собрался сделать аборт, но не себе, а знакомой, потому что она тоже попросила, как этот дяденька. Я тогда учился на 3-м курсе, и мне не давали лечить даже ОРЗ, но я честно достал учебник по акушерству и гинекологии и начал готовиться. Правда, ничего не сделал, потому что там рассосалось, по-моему, все).

Сексуальный Мемуар

Как-то раз мне сильно захотелось сделаться сексопатологом, благо такая возможность вдруг появилась: меня послали на курсы. Но черта с два я им стал, потому что полученные корочки были дрянь. Они лишь уведомляли мировое сообщество о том, что податель сего осведомлен в существовании сексопатологии как научного факта. Но я все внимательно прослушал, а послушать было что, ибо с нами занимался Доктор Щеглов. Мне особенно запомнилось процитированное им определение сексуальной нормы, которое он, похоже, полностью разделял: "Норма - это то, что делают ДВА (! ) ВЗРОСЛЫХ (! ) ЧЕЛОВЕКА (! ) с обоюдного согласия и при закрытых дверях". Дальше, как он выразился, они вольны кукарекать на люстре - и ничего.

В общем, курсы были очень интересные, но пользы от них вышло шиш, а мне ужасно хотелось применить полученные знания на практике и что-нибудь заработать. И вот я немного заработал: меня подрядили в школу читать факультативные лекции по сексуальному просвещению. Для десятиклассников. Это мне удружила жена, которая тогда работала в этой школе и подбила на сексуальное просвещение классную руководительницу.

Я внедрился в прогрессивную школу и с честью справился с заданием, прочитав десять лекций: пять для мальчиков и пять для девочек. Оплачивал это мероприятие Родительский Комитет. Уроки протекали довольно забавно. Я убедился, что отроковицы гораздо смышленее отроков. Они задавали правильные вопросы о контрацепции и очень внимательно слушали. А придурки мужского пола ржали и спрашивали, передается ли по наследству гомосексуализм. Когда я нарисовал оси абсцисс и ординат, желая показать им кривую женского оргазма, они пришли в неописуемый восторг, узнавши нечто памятное из курса алгебры-геометрии, по которым у меня, кстати сказать, всегда были двойки. Один вынул фотоаппарат и стал меня снимать, а когда я осведомился, зачем он это делает, сказал, что будет продавать меня в подземном переходе под видом порнушки, хотя я был в свитере и штанах, а не как-нибудь там, в угоду теме.

Между прочим, я оказался неплохим педагогом. Прошло время (сколько положено), и в классе случилась беременность, которая образовалась неизвестно от кого, а классная руководительница вышла замуж за ученика, самого здоровенного.

Слово да Дело

Есть у меня старинный приятель Миша, мы подружились еще в детском саду, а потом за одной партой сидели. И жили в соседних домах. У него среди прочих странностей была одна забавная: он ходил с бритвочкой и вырезал ею маленькие гробики. Рисовал их шариковой ручкой, штриховал, а потом вырезал, штук по 10-20. Бывало, сидишь и скучаешь, а тут тебя сзади толкают: записка пришла, тюремная почта. Развернешь бумажку, а оттуда высыпается кучка гробиков. И Миша уже оглядывается с первой парты, улыбается, доволен.

Потом мы с ним вместе ездили в институт - он, правда в свой, химико-фармацевтический, а я в свой, медицинский. Но они были рядом. Однажды мы с Мишей напились до изумления, и утром нам было очень скверно. И я предложил ему пойти на лекцию не к себе, а к нам. Миша не возражал, ему было все равно. И мы пошли.

Лекцию я вижу и слышу, как сейчас, она была по анестезиологии: можно расслабиться. Аудитория, в которой ее читали, была выстроена амфитеатром. Наша группа всегда сидела на самом верху сбоку, на балкончике, и снизу нас было не видно. Под нами на стульчиках сидели сотрудники кафедры: ассистенты и аспиранты, которые за каким-то чертом должны были прислуживать на лекциях, хотя чего там прислуживать - тряпку намочить, с доски стереть, плакат повесить. Ну, да профессора же не заставишь. И вот мы с Мишей расположились наверху. Нас было мало на челне: справа от меня Миша, дальше я сам, а слева - Серёня. Серёня был огромный бугай от сохи, с дегенеративным лицом, про какие говорят, что с такой рожей полагается поднимать кулацкий бунт. Может быть, он его где и поднимал, дремучий был пролетарий, не то крестьянин; он не доучился потом, ушел обратно на завод махать кувалдой. Он тоже был с серьезного бодуна, но у него бодун принял причудливую форму: Серёня вдруг стал писать лекцию. Он строчил, словно швейный Зингер дерюжку, записывая слово в слово, со знаками препинания, и ни хрена, конечно, не разумея в написанном. Это была разновидность медитативного созерцания.

Я скучал, Миша достал фармацевтическую тетрадку и стал рисовать гроб. Тогда я вынул ручку и написал ему в тетради слово из трех букв. Миша оставил гроб в покое, невозмутимо извлек бритву и начал вырезать это слово. Вырезав, он с победным видом подложил его мне. Я, ни секунды не задумываясь, взял слово и положил его перед Серёней. Бег Серёниного пера прервался. Он тупо смотрел на свалившееся с неба Слово, стараясь осмыслить его семантику, фонетику, употребляемость и табуированность. Потом, так и не осознав до конца, но возмутившись посягательством на свое пробудившееся не к месту студенческое рвение, он прицельным щелчком отправил его вниз, за перила. И клочок полетел, порхая, кружась и перекувыркиваясь, словно радостный мотылек или птица счастья, несущая людям Слово, и Слово дошло до людей, не растеряв ни единой из имевшихся в нем трех букв. Оно дошло до коленей заведующей учебной частью, которые были туго обтянуты белым халатом. Слово впорхнуло ей в руки. Потом нас позвали в подсобку, и эта мегера, о свирепости которой ходили легенды, тыкала нам в нос этим Словом, которое она положила в футляр из-под очков. В этом было нечто метафизическое.

Опыты невоздержанности

Если бы мне случилось изготавливать фальшивые алкогольные напитки, то очень возможно, что я проявил бы себя на этом поприще с незаурядной стороны. Боюсь, однако, что врожденная нерасторопность, да косность мышления помешают мне поставить дело на ноги. Но в юные годы мы с товарищами проявляли чудеса находчивости. Конечно, мы не пили тогда запоем, ибо время еще не пришло, но кое-какие заслуги за нами числились. Однажды, помню, родители прогневались на мое поведение и, уходя по гостям, забрали с собой ключ от бара. И как же мы поступили в этом безвыходном случае? Сняли с серванта заднюю стенку, вот как.

Но это прямого отношения к фальсификации не имеет, здесь поминается лишь культура потребления.

Не имеет к ней отношения и случай, когда водка, заботливо положенная бабушкой в морозилку, замерзла там ко всеобщему удивлению.

А вот с иссиня-черным вином под названием "Южная ночь" я обошелся достаточно изобретательно. Обнаружив эту бутылку в буфете, мы с женой, бурно радовавшиеся первому году совместного проживания, решили, что ей негоже пылиться в закромах. Мы вылили содержимое, а в бутылку налили воды с крахмалом. И я, за годы учебы неплохо овладевший биохимией, окрасил эту вкуснятину йодом, из-за чего и вышла реакция, то бишь искомый черный цвет.

В другой раз мы с моим товарищем решили отпить рижского бальзаму из непрозрачной бутылки. Бутылка была в собственности моего отчима-доктора, у которого даже в самые мрачные годы не переводился коньяк и прочие деликатесы. Мы отстригли полоску бумаги и, попивая из рюмок, через каждые пять минут измеряли уровень жидкости. Мы успокаивали себя, говоря, что еще много осталось. Но вот не осталось ничего, и мы тогда, заполнив бутылку все той же водой для тяжести, нагрели мою старую выжигалку по дереву и запаяли сургуч. А после, благо там раньше была какая-то эмблема, запечатали новоявленную пробку гербом с советского пятака.

Но лучше всего запомнилась история с марочным коньяком, которого мы все с тем же субъектом решили отведать после концерта БГ, тогда еще полуподпольного. Я здорово дрейфил раскупорить эту бутылку, предчувствуя обструкцию. Мы стали отсасывать содержимое через шприц, но выходило очень медленно. Тогда мой товарищ принялся уговаривать меня, как любимую женщину, и я клянусь, что если бы он так со всеми ними поступал, то давно бы умер от полового излишества. Но тогдашний объект привлекал его гораздо сильнее. И вот я сдался, как первокурсница, и мы содрали пластмассовый колпачок, и друг шептал мне: "Ну вот видишь, ну вот видишь, вот и все". Мы выпили коньяк, накрыли горлышко марлей и закачали в бутылку крепкий чай. Потом нахлобучили целехонький колпачок, и все стало замечательно. Через неделю, когда мать зачем-то полезла в бар, я мельком глянул туда и похолодел: на поверхности коньяка соткался белесый гриб, а может быть - просто плесень. Улучив момент, я быстро развернул бутылку так, чтобы новообразование скрылось за узенькой этикеткой с указанием достоинств напитка. Потом, оставшись в одиночестве, выловил лишнее и добавил в бутылку моего излюбленного снадобья, все того же йода, чтобы там больше ничего не росло.

Через пару недель я разжился червонцем, купил "Апшерон" и залил его вместо чая. Случился банкет; все очень быстро пришли в спутанное состояние души и сожрали это коллекционное, как хвастался отчим, дело за пять минут не поперхнувшись и ни о чем не догадавшись.

Миф

Случилось мне несчастье посмотреть по ТВ, как Зюганов со всеми его бородавками - а они, насколько я знаю, суть расплата за кармические прегрешения - так вот, это бородавчатое приняло в пионеры кучу деток. И я подумал, что ничего в этом нет плохого, потому что воздействие идеологии на неокрепшие мозги сильно преувеличено.

В 3-м или 4-м классе я выучил стих из учебника литературы. Это был стих братского африканского поэта. Очень длинный. Стих был такой, что учительница даже не дала мне его дочитать до конца. Я плохо помню содержание, но основная идея была в том, что какой-то мальчик из джунглей прибежал в повстанческий отряд и доложил, что удрал из дома, "в ночь, когда пришли враги", потому что "отец сказал ему: беги! - опять-таки в ночь, когда пришли враги", и "мой отец - республиканец", и все такое прочее, хотя я ни хрена, естественно, не понимал, кто такой республиканец, и что за враги пришли. Это теперь мне понятно, какого сорта был у него папаша, к каким-таким друзьям-людоедам из соседнего племени прибежал мальчик; есть и подозрения насчет предмета разногласий, повлекших за собой приход "врагов", таких же каннибалов. Но тогда я ощущал душевный подъем, так как были затронуты некие романтические архетипы: "ночь", "героизм", "сбежал", "обманул врагов", "хороший папа".

Представление ко Дню Победы

Эта замечательная история произошла, когда я учился в 5 классе. Намечалось родительское собрание. И нашим многомудрым учителям пришла в голову больная мысль показать родителям какую-нибудь развлекательную сценку. Силами, разумеется, не своими, а нашими. Несуразность затеи была хотя бы в том, что эта сценка задумывалась как единственная, и само собрание было обычным, никак не связанным с каким-то событием.

Выступать поручили мне и другу Коле. А мы незадолго до того прочитали с ним детскую повесть, по-моему - Голявкина, про войну. Там двое мальчиков поставили патриотический спектакль Один играл Гитлера, а второй - немецкого генерала. Они общались на мотив "Все хорошо, прекрасная маркиза". Генерал, стало быть, докладывал Гитлеру, что все хорошо, но потом выяснялось, что все не так уж и замечательно.

Мы где-то раздобыли телефонные трубки с болтавшимися шнурами, я подрисовал себе акварельные гитлеровские усики, и мы выступили. Я не знаю, насколько это понравилось родителям, но учительнице понравилось чрезвычайно. Настолько, что она, когда до нее дошла очередная разнарядка, решила включить эту сценку в программу крупного пионерского слета. На тему "Любви, комсомола, весны", или еще какой-то хрени. И мы подготовились. Мамы сшили нам эсэсовские повязки, со свастикой. Красивые, красные с черным, совсем настоящие. Я вторично нарисовал себе усики. И мы пристроились в нашем актовом зале, ряду так в четвертом, ожидая, когда нас пригласят на сцену. Вокруг - море галстуков, знамена, барабаны, ленин совсем молодой, завучи, вожатые, гости из горкома-райкома. А мы сидим среди этого великолепия при свастиках, и я себе челку зачесываю накосо, у меня тогда еще была челка. Но про нас забыли. И мы так и просидели весь слет, с повязками и усами. Может быть, у друга Коли была даже какая-то фуражка, но сейчас не вспомню, ручаться не могу. Только однажды какой-то хмырь из ребят постарше ткнул в меня пальцем и заорал: гляди, Гитлер! Больше никто не ткнул.

Яростный стройотряд

Увидел человека в стройотрядовской куртке. И сразу созрел написать о явлении, которое занимает свое скромное место среди других лагерно-тюремных историй, коим оно, конечно, не чета, а просто дальний родственник. Я давно хотел рассказать про колхозную жизнь 1-го Ленинградского медицинского института, но чувствовал, что не справлюсь с солженицынским жанром. Так что художественного рассказа не будет, а будет краткое описание.

Сколько я ни рассказывал про этот лагерь, никто мне не верил. Все думали, что я преувеличиваю. Ну, пускай думают дальше. Итак, представим себе хрестоматийно-экскурсионный Павловск. В нескольких километрах от дворцов и тенистых аллей мы видим унылые морковные поля и маленький островок, на поверку оказывающийся скоплением одноэтажных бараков с нарами и прочими прелестями. Вокруг островка - колючая проволока. Начальники на этом островке - студенты старших курсов. Я много раз слышал, что в годы войны свои родные полицаи оказывались гораздо страшнее иноземцев, им даже немцы удивлялись. Здесь - то же самое. Эти люди, в бушлатах с эмблемами, по фамилии Сахар и Дровосеков (может быть, прочтут) - без пяти минут доктора. За брошенное им обидное слово - наряд. Десять нарядов - пошел вон из института. Выпил кружку пива в Павловске (если еще отпустят туда в "увольнение") - пошел вон из института. Написал на конверте обратный адрес "Концлагерь "Глинки-80" (это селение такое, Глинки) - пошел вон из института. "Пошел вон из института" в 1980-81-82 и так далее году означало немедленное поступление в другую структуру с вероятной командировкой на юг.

Тех из нас, кто не выполнял "норму" (метров двести морковки), зачисляли в Золотую Роту, которую кормили в последнюю очередь, поднимали раньше других, а к ночи выстраивали на плацу на ночь и заставляли распевать самодельный гимн "золоторотников" про то, какие они плохие, но обязательно исправятся на радость советской власти. "Не кочегары мы, не плотники, да! А мы сачки-золоторотники, да! " Когда же в лагере вспыхнул гепатит, доктора-начальники вместо того, чтобы закрыть эту морилку, как полагалось, замяли дело. В город, понятно, не отпускали, и мы с тоской смотрели на огни далекого Купчина: 30 километров могли с тем же успехом быть 300-ми. И все это - под завывание Пугачевой "Я вам спою еще на бис", на утренней поверке. Нас будили этой песней, и я до сих пор вздрагиваю, когда ее слышу.

В общем, никакой комсомольской романтической псевдовольницы с идиотскими гитарными песнями и зовущими далями у нас не было. Вольница наступила через месяц с гаком - сущий дембель. У нас с друзьями уже была припасена бутылка водки, но мы по-прежнему боялись ее пить. Нас уже всех распустили, а мы все боялись. Наконец, один наш товарищ отправился в деревенский сортир, прихватив с собой бутылку. Мы напряженно ждали. Его долго не было. И вот он вышел, одобрительно мыча и вытирая губы. Он делал приглашающие жесты, предлагая нам войти в сортир. И мы вошли. Бутылка стояла там. Возле дырки, на бумажке, лежали вафли. Он нам их оставил, друзьям. И колхоз закончился.

Толкование сновидений

И приснился мне сон.

В этом сне я был дружинником, и мне выдавали пистолет. У входа в контору меня ждали родные и близкие, а я все не выходил.

Наконец, пришла моя мама, чтобы разузнать, где и почему я пропал. Она пришла в оружейную комнату, и я продемонстрировал ей восьмизарядный револьвер, и даже пострелял чуть-чуть.

Она совершенно рассвирепела и процедила мне на ухо, что сейчас задушит.

О, я могу вообразить толкование, которое дали бы этому сну господа фрейдисты.

Но сон-то был послан не снизу, а свыше. Меня в очередной раз призывали к покаянию. И вот я каюсь, в очередной раз.

В 1982-83 гг. я действительно был дружинником. Мне сказали, что если я им буду, то меня не отправят в колхоз, о котором я уже рассказывал (надули, конечно, как оказалось впоследствии). И я нацепил повязку и пошел геройствовать.

Как ни странно, дружина при Первом Ленинградском медицинском институте тоже, как и колхозное дело, отличалась легендарной свирепостью и прослыла самой жуткой на Петроградской стороне.

Это были настоящие охотники. Мы, не понимая, чем занимаемся, гребли всех - любого, стоило ему качнуться. Мы брали людей от пивных ларьков, прямо из очереди. Мы выслеживали предполагаемую шпану по чердакам.

Однажды, гуляя под руку с приглянувшейся мне девицей, я решил продемонстрировать ей свой профессионализм как старшего наряда. Метрах в двухстах от нас сидел на лавочке мужик в длинном черном пальто, абсолютно безобидный, ничем не выделявшийся - разве что одиночеством. Перед ним ворковали голуби и голубки. Но у меня открылось ястребиное зрение, я пересек проспект Щорса, подошел к нему и вынул у него из-за пазухи только-только початую бутылку портвейна. И вылил ее всю, у него на глазах. Он молчал и жалобно улыбался.

А потом как-то раз наши задержали одного достаточно буйного человека, который и выпил-то средненько, передвигался сам, но оказался, на свою беду, большим скандалистом. Его скрутили и доставили в обезьянник. Я в этом не участвовал, но не один ли черт? Через пять минут приехала милицейская машина, и из нее вышли двое: сержант и некто в штатском - тоже, конечно, мент, но радевший за дело и работавший за идею, даже в выходные. Они зашли в обезьянник и без слов, без всякого повода, начали гасить этого мужика. Они мордовали его так, что он летал. И мужик совершил самую непоправимую глупость в своей жизни: он дал сдачи и оборвал сержанту форменный галстук. Тогда они положили его на скамью, вытянули руку и сломали ее об край этой скамьи. Потом, забрасывая в кузов головой вперед, нарочно промахнулись и ударили его лбом о борт. Потом сказали, что посадят на 7 лет за сопротивление милиции, и увезли.

Я потом, много позже, поплатился за все это комсомольское рукомесло, даром не прошло.

Донос на мировое зло

Было дело, мне попалась в руки газета "Завтра" со статьей, где писатель Проханов сладостно содрогался, рассуждая о Черном Магистре, который сидит в секретном месте и пакостит в планетарных масштабах. Уж и не знаю, кого он понимал под Черным Магистром - главного ли Сионского Мудреца, Христиана Розенкрейца или просто сатану. Зато я знаю, где этот Магистр сидит: в поселке Гарболово, пятьдесят километров от Питера. Он окопался на маленькой подстанции, которая снабжает электроэнергией нашу несчастную улочку и те, что рядом, заодно, потому что для него вообще нет ничего святого. Эта электроэнергия подается самым зловещим образом. Ежедневно гаснет свет, но это полбеды; гораздо хуже, когда он включается. На вопрос, по чьему наущению в десятке домов единовременно взорвались холодильники и телевизоры, опухшие посланцы Магистра невнятно ответили: "Не может быть, у нас две фазы". И поехали что-то смотреть, а я так думаю, что шпионить и высматривать, у кого еще телевизор. Я думаю, что при таких закулисных кознях на юг России может смело ехать вся Большая Восьмерка, разбираться с наводнением - все равно никто не поможет. Президенты бессильны перед Магистром. Жизнь парализована.

Ку-клукс-клан

Я думаю, что после этого воспоминания у меня поубавится прогрессивных друзей. Но, собственно говоря, какого дьявола? Я про негров. Я не расист, потому что быть расистом глупо. Но. В 1990 году состоялся наш первый семейный выезд за границу. До Берлина доехали без приключений, если не считать приключением молодого человека по имени Олаф, который курил сигары и похвалялся прочтением романа "про первый оргазм автора". Помимо этого, он лез себе в штаны и чесал задницу при молодых и красивых женщинах. А после этого поезда мы сели в другой, под названием "Берлин - Париж".

Мы вообще были полные лохи, дураки, мы не сделали резу, не поменяли денег и попали во второй класс. И там были негры. Штук восемь. Они вели себя очень плохо. Они пили дешевое вино, выковыривали грязь из междупальцевого пространства и безостановочно говорили. Я употребляю глагол "говорили", имея в виду другой, более крепкий. От них пахло. Они смотрели на нас, как черт-те на кого, хотя сами являлись студентами нашего родного и, увы, неразборчивого, Сангика. Когда на горизонте показалась Эйфелева башня, моя жена не выдержала. У этих негров было полное купе алюминиевых кастрюль. И она, изъясняясь на хорошем французском языке, осведомилась, зачем им столько. "На все племя? " - спросила она. Негры обиделись.

А через три недели мы поехали обратно. Мы думали, что обратная дорога окажется ничего, но ошиблись. Этих самых личностей мгновенно набилось полное купе, и они начали "разговаривать". В Бельгии прицепили новый вагон, и мы сбежали в него, к полнейшей оторопи натовского офицера, с которым сразу же познакомились и едва ли не выпили. Однако самое интересное началось, когда мы пересекли нашу границу. В Бресте. Мы же до чертиков оголодали в этом поезде. И вот советские доброхоты прицепили вагон-ресторан. Мы сели и заказали курочку с рисом. И борщ. Тут же подсел очередной негр, и жена моя бросила вилку. Но тут на помощь пришел советский официант:

- Ты куда сел, обезьяна? - заорал он. - Ты что, не видишь, что тут люди сидят?

И указал ему место под декоративной пальмой. Жена расчувствовалась.

- Спасибо, товарищ, - сказала она официанту.

- Так свои же, ёптыть, - расплылся тот.

Античный Мемуар

В детстве я мечтал стать артистом. Я даже сыграл Волка в детском саду, чем страшно горд, потому что был единственным Волком среди толпы одинаковых зайчиков и поросят - если не считать, конечно, подвыпившего Деда Мороза.

Видимо, я уже тогда хотел пиариться - первый звоночек.

Правда, я никогда не умел влиться в коллектив, ни в один, и всегда предпочитал находиться в некотором отдалении от группы. Не влился я и в "капустную" команду Первого Ленинградского мединститута, хотя поспешил примкнуть к ней, рассчитывая на симпатии дам и всеобщее восхищение.