Помоги проекту - поделись книгой:
У меня есть копия работы по астрологии, которую я никогда не читал. В ней, как фронтиспис, используется деревянная гравюра Ханса Зебальда Бехама[96] с изображением нескольких мудрецов, сидящих вокруг круглого стола. Эта деталь, вероятно, даст возможность экспертам установить автора этой книги. Я не могу разобрать её название, и к тому же, в настоящий момент прочесть то, что там написано, не представляется возможным. На форзаце её что-то написано от руки. В течение всего того времени, что эта книга находится у меня я не могу понять в каком направлении нужно читать эту надпись, справа налево или слева направо, еще сложнее понять на каком языке она написана. Ничем не отличалось от моих усилий прочесть эту книгу затянувшееся изучение Андерсона и Дженсена того документа, который они обнаружили в медной коробочке.
После двух дней неустанного бдения над пергаментом, Дженсен, который был самым эрудированным из всех присутствующих, несмело высказал предположение, что тот язык, на котором написан этот текст, является либо латынью, либо древним датским языком.
У Андерсона не было никаких возражений на этот счет, только ему очень хотелось отдать эту коробку и манускрипт Историческому Обществу города Виборг, чтобы они их оставили у себя в музее.
Несколько месяцев спустя, когда мы с моим кузеном гуляли в лесу возле Упсалы,[97] мы зашли в городскую библиотеку, где он и подсказал мне, что нужно посмотреть. Я не мог удержаться от смеха, читая контракт, согласно которому Даниель Сальфениус (немного позже по времени он стал профессором иврита в Кеннинсберге) продал душу Сатане. Правда, Андерсон почему-то от всего этого не особенно веселился.
– Безумец! – сказал он о Сальфениусе, который подписал контракт с Дьяволом, будучи еще студентом, – он видимо даже не подозревал, в каких тенетах он окажется?
После того, как я высказал по этому поводу свои соображения, обычные в подобной ситуации, он мне ничего не ответил, а лишь только пробурчал что-то невнятное себе под нос. После обеда он рассказал мне всю эту историю, которую вы сейчас читаете. В то же самое время он отказался делать какие-либо собственные выводы на этот счет или соглашаться с теми, которые я приводил ему.
Граф Магнус
Каким образом эти материалы, на основе которых мне удалось подготовить рассказ, попали в мои руки – есть последнее, о чем я хотел бы сообщить моему читателю. Тем не менее, я считаю необходимым вначале сделать небольшое вступление и рассказать о том в каком состоянии они перешли в мое владение.
Одна их часть состояла из рассказов, взятых из книг о путешествиях. В сороковые и пятидесятые годы томик таких рассказов можно было увидеть в каждом доме. «Дневник пребывания в Ютландии и на Датских островах» Хораса Мэрриэта[98] – является прекрасным образцом изданий того сорта, о котором я говорю. В таких книгах обычно описывается какой-нибудь неизвестный уголок на континенте. В них присутствуют иллюстрации из гравюр на дереве или стальных пластинках. В подобной литературе, как правило, подробно описываются гостиничные номера и средства коммуникации, эту информацию вы сейчас можете без труда найти в любом хорошо составленном путеводителе. В них всегда приводится огромное количество различного рода бесед с образованными иностранцами, разудалыми хозяевами гостиниц, и словоохотливыми крестьянами. Одним словом, в них слишком много пустой и лишней болтовни.
Если уж говорить о том, как я решил подать материал в рассказе, то мои записи, по мере развития действия в нем, приобретают характер дневника, в котором представлены мысли и переживания одного человека, и подобная форма изложения сохраняется до самой развязки, можно сказать, почти до самого конца.
Автором этих записок является некий господин Раксел. Представляя его, я полагаюсь целиком и полностью на ту информацию, которую он дает о себе и на этом основании я пришел к заключению, что это был человек среднего возраста, владеющий некоторым состоянием, причем абсолютно одинокий в этом мире. Судя по всему, он не имел обетованного угла в Англии, а был завсегдатаем гостиниц и пансионов. Вполне вероятно он подумывал о том, что, в конце концов, было бы неплохо приобрести себе дом в Англии, но этого так и не произошло. К тому же, я думаю, что пожар, произошедший в начале семидесятых, в Пантехниконе[99], по всей вероятности уничтожил большую часть его имущества и те записи, которые могли бы пролить свет на его происхождение. Так как раз или два он упоминал о своем имуществе, которое хранилось на этом складе.
В дальнейшем удалось выяснить, что господин Ракселл опубликовал книгу, в которой знакомил читателя с отпуском проведенном им в Бретани[100]. Более я ничего не могу сказать о его работе. Упорные поиски в библиографических источниках убедили меня в том, что издана эта книга была либо анонимно, либо под псевдонимом.
Что касается его характера, то совсем нетрудно ошибиться и составить о нем ложное представление. Скорее всего, он был умным и образованным человеком. Вполне вероятно, насколько я могу судить, опираясь на свои знания о том, что он планировал и заносил в свой дневник, он собирался стать членом научного общества в своем Брасенос-колледже.[101] Самым главным из его недостатков была чрезмерная любознательность, вполне может быть для любителя путешествовать быть любопытным не так уж и плохо, но наступает час, когда приходится платить за столь болезненное проявление интереса, и тогда такому любителю совать свой нос куда не следует, приходится платить сполна.
О той поездке, в итоге оказавшейся последней, он решил написать другую книгу. Скандинавия – страна, которая еще каких-то 40 лет назад была настоящей загадкой для англичан, поразила и заинтересовала его. Должно быть, он наткнулся на одну из старых книг об истории Швеции или какие-то мемуары, после прочтения которых на него снизошло озарение и он понял, что есть в мире место и для его книги с описанием путешествия по Швеции со вставленными в неё фрагментами, повествующими о жизни известных шведских фамилий. Для достижения этой цели ему удалось получить рекомендательные письма к некоторым влиятельным персонам Швеции, и в начале лета 1863 года он туда и отправился.
Нет никакой необходимости говорить о его поездке на север страны, также не будем останавливаться на его пребывании в Стокгольме, длившемся несколько недель. Мне только стоит упомянуть о том, что один ученый муж, проживающий в Стокгольме, навел его на след, который вел к ценному архиву семейных документов, принадлежащему владельцам древнейшего особняка в Вестергётланде,[102] и раздобыл для него разрешение покопаться в этих бумагах.
Особняк, или
Они приняли его со всем радушием и настаивали на том, чтобы тот оставался в их доме сколь угодно долго, пока ведет свою работу. Тем не менее, предпочтя свободу и независимость и будучи не особенно уверенным в том, что его знания шведского языка достаточны для поддержания беседы, он решил поселиться в деревенской гостинице, которая была во всех отношениях достаточно уютным и удобным местом, особенно в летние месяцы. В силу принятого решения ему приходилось совершать ежедневный моцион до особняка и обратно, причем то расстояние, которое он преодолевал, составляло примерно милю. Сам дом стоял в лесу, укрытый от посторонних глаз разросшимися кронами огромных и древних деревьев. Рядом с домом был сад, обнесенный стеной, а за стеной простирался лес, вплотную обступивший маленькое озеро и выходящий на его берега. Такие озера, подобные блюдцам, были рассыпаны по всей стране. Далеко уходила стена, которой были огорожен сад. Если подняться по крутому склону на холм чем-то напоминавший огромную глыбу, отвалившуюся от какой-то скалы и слегка присыпанную землей, – то среди деревьев, обступающих со всех сторон и не пропускающих свет, можно было увидеть церковь. Весьма любопытным для англичанина было убранство этой церкви и внутри. Неф[107] и приделы были низкими, их опоясывали хоры, оборудованные длинными скамьями. В западной части церкви находился великолепный старинный орган с серебряными трубами, раскрашенный яркими красками. Потолок был ровным и плоским, весь расписанный жуткими картинами Страшного Суда каким-то художником, жившим в семнадцатом столетии. Неистовые языки пылающего пламени, разрушенные города, горящие корабли, отчаявшиеся, возопившие души, а рядом с ними зловещие и смеющиеся демоны – всё это было там. Солидная медная люстра округлой формы свешивалась прямо с потолка в центре. Кафедра проповедника была похожа на кукольный домик, разрисованный маленькими херувимами и святыми. Подставка, на которой стояли трое песочных часов, была прочно прикреплена шарнирами к столу кафедры. Примечательные вещи, подобные этим, можно увидеть сегодня во многих церквях Швеции. Единственным, что выделяло её из их ряда – была пристройка, находившаяся рядом с восточным крылом. Тот, кто построил себе особняк – построил при церкви и мавзолей для себя и для своей семьи. Этот мавзолей представлял собой довольно большое восьмиугольное здание, свет в него проникал через овальные окошки, стоящие в ряд, венчал его купол похожий на тыкву, из которого торчал острый шпиль, такой архитектурный дизайн в свое время был очень любим шведскими архитекторами. Сверху вся крыша была покрыта медным листом и покрашена в черный цвет, тогда как стены, также как и стены церкви, были побелены известью, такой белой, что смотреть было невозможно – болели и слезились глаза. В этот мавзолей нельзя было попасть сразу из церкви, у него была своя собственная дверь и ступеньки с северной стороны.
За церковным кладбищем была тропинка, ведущая к деревне, и требовалось всего каких-то три или четыре минуты пешей прогулки для того, чтобы оказаться у дверей гостиницы.
В первый день своего пребывания в Робеке господин Раксэлл застал дверь в церковь открытой, благодаря чему он смог описать её интерьер. Именно это описание вкратце я и привел. Тем не менее, в сам мавзолей ему попасть не удалось. Он смог заглянуть только сквозь замочную скважину и кое-что подсмотреть из того, что там находилось, а там были и прекрасные мраморные изваяния, и саркофаги, покрытые медью, причем вся их поверхность была украшена геральдическим орнаментом. Это вызвало у него непреодолимое желание продолжить свои изыскания и потратить на них гораздо больше времени.
Документы, ради которых он сюда приехал, оказались именно такими, какие ему были и нужны для написания книги. В очень хорошем состоянии находилась семейная переписка и дневники, также и бухгалтерские книги первых владельцев поместья, которые были написаны разборчивым почерком и хранили в себе бесчисленное множество любопытных деталей. Судя по содержанию этих документов можно было понять, что первый из Делагарди был человеком сильным и одаренным. Вскоре после того как особняк был построен в округе начались волнения, крестьяне восстали и напали на несколько дворцов знати, и в результате нанесли серьезный ущерб. Владелец поместья Робек возглавил тех, кто решил подавить этот мятеж, в документах говорилось о казни зачинщиков и жестокой расправе над мятежниками, не знающей пощады рукой.
Портрет Магнуса де ла Гарди, так звали основателя рода, больше всех других картин в доме притягивал к себе внимание, поэтому господин Раксэл, проведя целый день за работой, изучал его с немалым интересом. Он не дает подробного описания этого портрета, по его мнению, лицо этого человека поражало отнюдь не добродетелью или красотой, а какой-то сверхъестественной внутренней силой. При этом надо отметить, что писал он о графе Магнусе как о чуть ли не феноменальном уроде.
В тот день господин Раксэл обедал вместе со всей семьей, после чего ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, он отправился к себе в гостиницу.
– Я хорошо помню, – пишет он, – как спросил церковного сторожа, которого встретил возле церкви, сможет ли он впустить меня в мавзолей. Он, вне всяких сомнений, имел туда доступ, так как я видел его однажды вечером стоящим на его ступеньках, и, как мне тогда показалось, он закрывал, хотя может быть и открывал дверь.
В его записках я нашел подтверждение тому, что утром следующего дня господин Раксэл разговаривал с хозяином. Он написал об этом очень подробно, тем самым вызвав у меня сильное удивление. Впрочем, вскоре я понял, что страницы, лежащие передо мной, по крайней мере с самого их начала, были готовым материалом для той книги над которой он работал. Также мне удалось понять и то, что они являются ни чем иным, как подобием журналистской стряпни в которую подмешивают диалоги.
Его целью было, как он говорит, найти какие-нибудь свидетельства о графе Магнусе, из которых можно было бы узнать то, чем он жил, почитал его народ или нет. Из этих летописей ему удалось выяснить, и это можно сказать с абсолютной уверенностью, что особой популярностью среди народа граф не пользовался. В том случае, если его издольщики[108] опаздывали на работу в те дни, когда они должны были работать на него как на хозяина поместья, – он растягивал их на деревянной скамье и порол их, а затем клеймил во внутреннем дворе своего особняка. Было два случая, когда люди попытались отнять у него участки земли, так вот, зимой, каждый своей ночью, дома этих людей таинственным образом сгорели вместе с их семьями и детьми, находящимися в этих домах. К тому же, есть еще одна вещь, о которой больше всего беспокоился хозяин гостиницы, причем к этой теме он возвращался не один раз, – это то, что граф пошел по Черному Пути, и, судя по всему, умел вызывать какого-то Демонического Духа.
Само собой разумеется, вы захотите узнать, как и повел себя господин Раксэл, что это такое – Черный Путь. При этом ваше любопытство, к моему сожалению, так и останется не удовлетворенным, поскольку выведать что-нибудь об этом не удалось и ему. Хозяин явно не хотел касаться этой темы, говоря точнее, вообще не желал отвечать на этот вопрос. Именно в этот момент его куда-то позвали, поэтому он, явно тому обрадовавшись, поспешно удалился. Лишь только несколько минут спустя он засунул свою голову в полуоткрытую дверь, чтобы сообщить о том, что его срочно вызвали в Скару[109] и он вернется только к вечеру.
Так и не выяснив, что же это такое – Черный Путь, господину Раксэлу пришлось приступить к своей работе в особняке, к той, которой он занимался ежедневно. Записки и документы, на которые он в скором времени наткнулся, направили его мысли совсем в другое русло. Его внимание привлекла переписка между Софией Альбертиной из Стокгольма и её замужней кузиной Ульрикой Элеонорой, которая жила в Робеке в период с 1705 по 1710 годы. Эти письма были чрезвычайно интересны в том плане, что проливали свет на культурные традиции, существовавшие в Швеции в то время, любой из тех, кому удалось прочесть полную публикацию этих писем в изданиях Шведской Комиссии по Историческим Манускриптам, может это подтвердить.
После обеда он закончил с этими письмами. Затем, поставив ящики с ними на свое законное место, он, как и следовало ожидать, решил посмотреть несколько томов из стоявших рядом для того, чтобы выбрать с какого из них будет лучше всего начать свою работу на следующий день. Полку, на которую он наткнулся, главным образом занимали бухгалтерские книги, написанные от руки самим графом Магнусом, хотя среди них и затесалась одна, попавшая туда явно из другой компании. Эта была книга по алхимии, переплетенная в один том вместе с другими наиболее известными мистическими трактатами из существовавших в шестнадцатом столетии. Поскольку господин Раксэл был не особенно хорошо знаком с мистическими трактатами, особенно по алхимии, ему потребовалось очень много времени на то, чтобы правильно прочитать заголовки. Там была «Книга Феникса», «Книга Тридцати Слов», «Книга Жабы», «Книга Мириам», “Turba philosophorum”, – и другие. Он очень обрадовался, когда случайно наткнулся на лист, который специально был оставлен почти чистым в середине книги. На нем был заголовок – “Liber nigrae peregrinations[110]” и еще несколько строк, всё это было также, без всяких сомнений, написано самим графом Магнусом. На самом деле и этого было вполне достаточно для того, чтобы понять, о чем этим утром пытался сказать хозяин дома, упомянув о религии такой же древней, как и этот Мир, и о том Пути, которому, по всей видимости, следовал граф Магнус. Здесь я привожу перевод настоящего фрагмента на английский:
«Если человек хочет прожить долгую жизнь, заручиться покровительством доброго ангела и увидеть, как прольется кровь его врагов, то первым делом ему надо отправиться в город Хоразин[111] и предстать там перед принцем…». – В этом месте слово было затерто, но не полностью, поэтому господин Раксэл был абсолютно уверен в том, что сумел его разобрать правильно и это слово следует читать как
Нельзя отрицать того, что из-за тех зловещих эманаций, которые исходили от всего, к чему прикасался граф, у господина Раксэла, родившегося почти три столетия спустя, возникла мысль о том, что вполне вероятно тот приобрел свое могущество благодаря алхимии, а вместе с ней и занятием черной магией. Причем, это его увлечение сделало эту влиятельную фигуру еще более заметной. Поэтому, когда после длительного созерцания картины, висевшей в холле, на которой был изображен первый де ла Гарди, он отправился по привычному пути домой, все его мысли были сосредоточены именно на графе Магнусе. Его глаза не видели всей той красоты, что его окружала. Он не воспринимал восхитительных ароматов леса, не замечал чудесного света, озарившего озеро. А когда он внезапно остановился, то был очень удивлен тому, что вместо того, чтобы оказаться у гостиницы, куда он должен был прийти, он оказался у ворот на церковное кладбище. И в этот момент его глаза помимо его собственной воли уставились на мавзолей.
– А, – произнес он, – граф Магнус, здравствуйте. Я буду очень рад встрече с Вами.
– Как и многие убежденные холостяки, – писал он, – я имею привычку говорить с самим собой вслух, и, в отличие от греческих и римских аристократов, в ответ на свое приветствие я и ожидал гробовой тишины. Само собой разумеется, возможно даже к моему счастью, на этот раз я не услышал ничего из того, что можно было бы принять за малейший намек на ответ. Лишь только женщина, которая, как я полагаю, как раз в тот момент убирала в церкви, уронила какой-то металлический предмет на пол и от раздавшегося лязга я вздрогнул. А граф Магнус, я думаю, спал крепким сном.
Вечером того же дня хозяин гостиницы, который уже знал о том, что господин Раксэл желает встретиться с приходским священником или дьяконом (как их называют в Швеции), познакомил его с ним в фойе гостиницы. Усыпальницу Де ла Гарди они решили посетить на следующий день, а после своего знакомства немного времени провели за беседой на общие темы.
Господин Раксэл знал, что в обязанности дьяконов в Швеции входило обучать претендентов на получение конфирмации,[113] таким образом, он мог надеяться освежить в своей памяти знание Библейских притч.
– Вы знаете что-нибудь о Хоразине?
Похоже, что дьякон был сильно удивлен, но с готовностью рассказал ему то, что знал об этом городе, в основном плохого.
– Чтобы лучше понять, – спросил господин Раксэл, – я полагаю, там сейчас одни руины остались?
– Да, наверное, так, – ответил дьякон, – Я слышал от наших старых священников, что там Антихрист должен был родиться, и еще многое рассказывают…
– А что рассказывают? – заинтересовался господин Раксэл.
– Всякое. Я уже и забыл, – ответил дьякон, и вскоре после этого ушел, пожелав постояльцу доброй ночи.
Сейчас хозяин гостиницы был один. Поэтому Раксэл быстро сообразил, что тот сейчас находится в полном его распоряжении, а этот пытливый вопрошатель не собирался его щадить.
– Господин Нильсен, – сказал он, – я кое-что узнал о Черном Пути. Вы можете мне рассказать то, что вы об этом знаете. Какие таинственные силы граф умел вызывать?
Возможно по той причине, что шведы имеют привычку медлить и не сразу отвечать на вопросы или потому что хозяин гостиницы сам был медлительным по природе своей, я не могу сказать точно, только господин Раксэл пишет, что хозяин гостиницы более минуты рассматривал его с головы до ног, после чего, подойдя к нему совсем близко, дрожащим от напряжения голосом, произнес:
– Господин Раксэл, я могу рассказать вам одну историю, но больше вы от меня не услышите ни единого слова, а когда я закончу свой рассказ, не спрашивайте меня ни о чем… В те времена, когда жил мой дедушка, а было это девяносто два года назад, жили два человека, которые говорили: «Граф помер: что нам до него. Вот мы возьмем, соберемся и пойдем в его лес, и будем там охотиться, сколько душа пожелает» – это они говорили о том дальнем лесе, что на холме за Робеком. Ну а те, кто слышал их похвальбу, отвечали им: "Не ходите. Мы знаем, там вы встретите тех, кто ходит, когда они должны покоиться в гробу, а не ходить». А эти же в ответ только смеялись. В том лесу не было лесников, которые должны были следить за ним, потому что никто не хотел жить там. Раньше когда-то был, но он умер, вся его семья уехала, и дом лесника стоял пустой. Так что эти двое могли делать в лесу всё, что только пожелают.
Наконец, наступила ночь, когда они собрались и пошли в лес. Мой дедушка сидел здесь в этой комнате. Было лето, и ночь была светлая. Через открытое окно он мог наблюдать за лесом и слышать всё, что там происходит.
Вот, здесь, на этом месте, так он и сидел, а вместе с ним двое или трое других мужиков сидели рядом и слушали. Сначала, вроде как, ничего не было слышно. А потом…, знаете, как отсюда далеко до леса…, так вот, вдруг они слышат, как кто-то кричит, да так кричит, как будто из его тела с корнем вырывают самую душу. Они собрались все вместе в одной комнате, и так и просидели три четверти часа с места не вставая. А тут вдруг опять услышали, как будто кто-то ходит рядом, всего в каких-то трех сотнях элей.[114] В тот момент тот, кто ходил, вдруг начал смеяться. Но это был смех ни одного из тех, кто ушел в лес, а это был какой-то совсем другой смех, и как они все потом говорили, это вообще был смех не человеческий… Потом они услышали, как кто-то со всей силы хлопнул дверью…
Только когда рассвело и солнце поднялось, они пошли к священнику. Они ему сказали:
– Отец! Надевайте свою ризу и раф[115], пойдемте с нами. У нас двое покойников: – Андерс Бьорнсен и Ганс Торбьёрн.
Вы понимаете, они были уверены в том, что эти двое уже мертвы. Ну, значит, идут они по лесу…, а мой дедушка запомнил всё очень хорошо. Он говорил, что они сами, те, кто с ним был, были больше похоже на ходячие трупы, и священник тоже, тот был весь белый от страха. Он им сказал, когда они шли:
– Я слышал крик ночью, а потом я услышал хохот. Если я не смогу этого прогнать от себя, я никогда не смогу сомкнуть глаз и заснуть.
– Дело было так, они пришли в лес, и там, на опушке они нашли тех, кто не вернулся этой ночью. Ганс Торбьёрн стоял спиной к дереву и постоянно что-то отталкивал от себя руками – всё толкал и толкал, а что никто не мог понять, что-то невидимое. Тем не менее, он был живой, вот только говорить не мог, немым стал. Они привезли его обратно в деревню, а потом отправили в Нючёпинг,[116] к родне, там он и помер еще до наступления зимы. Всё то время, пока он был жив, он так и толкал от себя непонятно что. Андерс Бьёрнсен тоже был там, но он был мертв. Вот что я расскажу вам об Андерсе Бьёрнсене. До того дня это был красивый парень, а когда они его нашли, там в лесу, у него лица не было, потому что всё мясо с кожей до самых костей было содрано. Вы можете такое представить? Мой дед на всю оставшуюся жизнь запомнил это. Они положили его на носилки, на которых носят покойников, и накинули на его голову саван, а священник пошел первым. Они начали петь псалмы за упокой, правда, пели они, кто во что горазд. Так вот, когда они уже дошли до последней строки первого псалма, один из них, тот который нес эти носилки спереди, споткнулся и упал, все сразу посмотрели на носилки, смотрят, а покрывало сползло, и глаза у Андерса смотрят, как у живого, прямо вверх и ничего не видят. Такого они вынести не могли. Поэтому священник положил опять на его голову саван и послал за лопатой, там они его и похоронили.
На следующий день, пишет господин Раксэл, дьякон зашел за ним вскоре после завтрака и они отправились вместе в мавзолей. Он рассказывает, что ключ от мавзолея висел на гвозде, как раз возле кафедры. В этот момент ему пришло в голову, что неплохо было бы, если бы дверь в церковь оставалась открытой, а, как правило, так и бывало. Тогда ему особого труда не составит улучить момент, взять ключ и самому туда проникнуть. Тем более, было бы неплохо всё это провернуть на тот случай, если вдруг окажется, что там имеется гораздо больше вещей, способных пробудить интерес исследователя, чем можно было заметить после поверхностного осмотра во время первого визита. Мавзолей, после того как он оказался внутри, не произвел на него сильного впечатления. На памятниках, представляющих из себя главным образом громоздкие монументы семнадцатого и восемнадцатого веков, богато украшенные орнаментом, были выгравированы имена, причем там присутствовало большое количество эпитафий и геральдической символики. В центре комнаты с высоким потолком, куполом поднимающимся в самую высь, стояло три саркофага, покрытых сложнейшим орнаментом, искусно нанесенным рукой настоящего мастера. На крышках двоих из этих саркофагов, как это принято в Дании и Швеции, были металлические распятия. На третьем, который, как оказалось впоследствии, был саркофагом самого графа Магнуса, вместо распятия был выгравирован его объемный портрет в полный рост, а по краям от его изображения виднелось несколько переплетающихся ветвей орнамента с изображением различных сцен. Одна из них – была сцена битвы с изображением пушки, из которой валил густой дым. Были там и стены городов – крепостей, и отряды копьеносцев. Вторая сцена – была сценой казни. А на третьем фрагменте было видно, как через лес со всех ног бежит человек, волосы его развеваются по ветру, а руки раскинуты в разные стороны, причем за ним кто-то или что-то гонится. При этом трудно сказать, то ли художник хотел нарисовать преследователя человеком, но не смог передать требуемого сходства, или он преднамеренно пытался изобразить чудовище, каким это существо и казалось. Принимая во внимание мастерство художника, с каким была выполнена вся его работа, господин Раксэл скорее склонялся к тому, что здесь больше подходит последнее. Существо это было очень маленького роста и почти всё было закутано в какой-то плащ с капюшоном, волочившимся за ним по земле. Видна была только единственная конечность этого существа, которая оставалась не прикрытой плащом, как бы вытягивающаяся из того места, где у человека должно быть плечо. Как объясняет господин Расэл, эта конечность была чем-то похожа на щупальце осьминога. Далее он пишет: – Увидев это, я сказал себе, – По-видимому, здесь скрывается какая-то аллегория, – это образ, который олицетворяет демона, преследующего заблудшую душу. Возможно, здесь выражена сама сущность предания о графе Магнусе и его таинственном покровителе. Надо посмотреть на то, как выглядит сам ловчий. Нисколько не сомневаюсь, что он будет изображен в виде демона, дующего в рожок. Как он не искал, каких либо других таинственных или демонических персонажей больше не находил. Было еще одно очень нечеткое изображение мужчины закутанного в плащ, стоящего на холме, словно утопающее в тумане. Он стоял, опершись на трость, и с интересом наблюдал за сюжетом травли, развернувшейся перед его глазами, что действительно удалось передать граверу со всем присущим ему мастерством.
Господин Раксэл обратил внимание на стальные висячие замки, внушительных размеров и очень тяжелые с виду, которые должны были обеспечивать сохранность саркофагов – их было три. Также он заметил, что один из них был сорван и валялся на полу, в проходе. Затем, не желая более задерживать дьякона или тратить понапрасну свое драгоценное время, он пошел в особняк.
– «Интересно», – пишет он, – «Почему иногда бывает так, когда идешь по одному и тому же маршруту, который ты проходил уже много раз, вдруг перестаешь отдавать себе отчет, как одни мысли сменяют другие, и ты уже не замечаешь того, что происходит вокруг тебя. Сегодня вечером (а это со мной было уже во второй раз), я абсолютно не понимал куда иду, причем, я планировал сам лично посетить мавзолей и скопировать там эпитафии. В какой-то миг, внезапно, я ловлю себя на мысли, что открываю калитку на церковное кладбище, и в этот момент я всем своим существом осознаю, что монотонно повторяю как заклинание слова: – Вы уже проснулись, граф Магнус? Как, Вы еще спите? – потом еще что-то чего я не могу вспомнить. По-моему, я всё это время был словно под очень сильным гипнозом».
Он нашел ключ от мавзолея на том самом месте, где тот и должен был лежать. После этого он скопировал большую часть из того, что собирался скопировать. Если уж говорить по существу, то он оставался совершенно один в этом мрачном склепе до тех пор, пока освещение не стало настолько слабым, что он уже был не в состоянии ничего толком видеть.
«Должно быть, я ошибся в том, что всего один из висячих замков на саркофаге графа был открыт. Сегодня я нашел два открытых замка. Я взял их, осмотрел, и, после тщетной попытки закрыть, очень бережно положил на наружный подоконник. Висеть оставался только один замок, мне кажется у того пружинный затвор. Никак не могу понять, как он открывается. Ох, лучше бы мне туда не лезть, похоже, я уже начинаю бояться того, что смогу открыть саркофаг. Какая-то неведомая сила влечет меня туда, и в то же самое время я все равно боюсь чего-то ужасного и жестокого, а вместе с тем мрачного и великого, отдающего глубокой стариной».
Как выяснилось, следующий день обещал быть последним днем пребывания господина Раксэла в Робеке. Он получил письма, в которых говорилось о том, что для него было бы весьма желательным вернуться в Англию. Его работа с документами в поместье практически подошла к концу, тем не менее, свой отъезд он отложил. Он решил, что будет неплохо сначала попрощаться с обитателями поместья, сделать свои последние записи, а после этого можно и уезжать.
На самом деле дорожные сборы и прощание с людьми, оказавшими ему столь теплый прием, заняли гораздо больше времени, чем он ожидал. Гостеприимная семья настояла на том, чтобы тот отобедал с ними. Обедали они в три. Было уже около половины седьмого вечера, когда он должен был уехать из Робека, только напоследок он решил совершить променад. Во время прогулки по берегу озера он останавливался чуть ли ни на каждом шагу, пытаясь впитать всем своим существом осознание того, что настал последний миг, когда его нога ступает по этой земле. Он хотел забрать с собой все впечатления, связанные с этим местом и теми днями, которые он провел здесь. Поднявшись на вершину холма, на которой стояла церковь, он остался там на несколько минут, вглядываясь в бескрайний простор над вершинами высоченных деревьев, начинающихся от самого холма и уходящих в бесконечную даль, словно пытаясь охватить их взглядом. Они словно были выделены тёмным, почти черным контуром на фоне светлого неба, озаренного слабыми зеленоватыми отблесками. И когда, наконец, он обернулся, собираясь уже навсегда покинуть это место, ему неожиданно захотелось, во что бы то ни стало, попрощаться с графом Магнусом и всеми покойными Делагарди, лежащими в усыпальнице. Гробница была всего в каких-то двадцати ярдах от церкви, кроме того он знал, где висит ключ. Спустя всего несколько мгновений он уже стоял возле огромного медного саркофага, по привычке разговаривая с самим собой: – Граф, Вы, надо полагать, в свое время были большим проказником, – говорил он. – Не смотря на это, я очень рад нашему знакомству, и, знаете…
– В это момент, – пишет он, – я почувствовал, как что-то тяжелое упало на мою ногу. Я тут же убрал ее, а этот тяжелый предмет свалился на пол с лязгом и грохотом. Это был третий, последний из трех замков, на которые был закрыт саркофаг. Я наклонился для того чтобы поднять его и… Господь свидетель тому, что я говорю чистую правду, я уже хотел выпрямить спину и встать во весь рост, как услышал скрежет металлических петель и увидел, как поднимается крышка саркофага… Быть может, в тот момент я повел себя как последний трус, но я не мог больше находиться там ни одной секунды. Я вылетел из этого ужасного склепа стрелой, потратив на это меньше времени, чем мне требуется для того, чтобы написать одну букву, почти с той скоростью, которая мне нужна для того чтобы произнести слово. А еще сильней меня напугало то, что я не мог закрыть замок на ключ. Сейчас, когда я сижу в своей комнате и записываю всё это, я пытаюсь вспомнить, как долго стоял этот металлический скрежет, и сколько не ворошу в своей голове, никак не приходит на ум слышал я его еще тогда или уже нет. Единственное, что я почувствовал, так это чье-то присутствие, я точно не могу сказать, кто это был или что это было, только это меня очень сильно напугало. Сколько я не копаюсь в памяти – не могу сообразить, то ли я услышал какой-то странный звук или может быть увидел какую-то тень, или какого-то призрака, не знаю… О, Боже Всемогущий, какие таинственные силы я разбудил?
Бедный господин Раксэл! Он, как и планировал, отправился на следующий день в Англию и добрался до неё без приключений. Всё это мне удалось понять из его записей, накарябанных изменившимся почерком. Один из тех его блокнотов, которые попали мне в руки вместе с другими бумагами, дает не то чтобы ключ, а некоторое объяснение того, что ему пришлось пережить. Основной путь он проделал на барже. Из этих записок я понял, что он предпринял не менее шести попыток пересчитать и описать своих попутчиков. Записи были такие:
24. Пастор из деревни в Сконе.[117] Одет в обычную черную сутану, на голове мягкая черная шляпа.
25. Коммивояжер из Стокгольма направляется в Тролльхеттан.[118] На нем черный плащ, коричневая шляпа.
26. Человек в черном плаще, в широкополой шляпе, одет очень несовременно.
Это место подчеркнуто, и добавлено еще: Возможно, он едет вместе с пассажиром № 13, я еще не видел его лица, если говорить о № 13, то он похож на католического священника в сутане.
Конечный результат подсчета всегда оказывался один и тот же. В результате получалось, что на барже переправлялось двадцать восемь человек, среди них было двое странных и чем-то отличавшихся от остальных людей: один был одет в длинный черный плащ и широкополую шляпу, а другой был невысокого роста и одет он был в темный плащ с капюшоном. В то же время из записок понятно, что на берег выходят только двадцать шесть пассажиров, причем видно, что отсутствуют как раз эти двое: странный мужчина в длинном черном плаще и человек маленького роста в плаще с капюшоном.
После того, как господин Раксэл достиг берегов Англии становится понятно, что он высадился в Харидже[119]. Здесь он решил во что бы то ни стало избавиться от своих попутчиков, которых он точно не описывает, но явно указывает как своих преследователей. Не питая доверия к железной дороге для целей дальнейшего путешествия он нанял крытую бричку[120], на ней он решил отправиться через всю страну в местечко Белчемп Сейнт Пол[121]. Было уже около девяти вечера когда он только собирался отправиться в путь, стоял август и ночь обещала быть лунной, он сидел на переднем сиденье и смотрел в окно на поля и кусты на обочине, с этого места неплохо было видно и того, кто едет за тобой следом. Становилось всё темней, приближалась ночь, путь предстоял длинный. Он не успел заметить, как они оказались на развилке дорог, неподвижно, как два каменных изваяния, стояло там две фигуры, закутанные в черные плащи. На незнакомце высокого роста была шляпа, а голова того, который был пониже, была полностью укрыта капюшоном. Он не успел рассмотреть их лица, также и понять зачем они здесь. Вдруг лошадь словно обезумела, отпрянула в сторону, а затем понеслась неудержимым галопом. В этот момент на него свалилось чувство обреченности, до боли сдавило живот и засосало под ложечкой, он откинулся на спинку своего сиденья, глубоко утопая в нем, и почувствовал, как лоб покрылся капельками пота и комок подступает к горлу, этих двоих он уже где-то видел.
Добравшись до городка Бэлчемп Сейнт Пол, он сумел снять приличное меблированное жилье. Благодаря этому следующие двадцать четыре часа он прожил, можно сказать, относительно спокойно. Я держу в руках страницы, написанные им в самый последний день его жизни. Они настолько бессвязны, полны обрывков фраз и междометий, поэтому я не буду их приводить, правда, не смотря на это, то, что он хотел с казать понять можно. Он ждал пока его преследователи каким-нибудь образом сами проявят себя, при этом он не знал, где произойдет их встреча, только он постоянно о ней думал и восклицал: «Что я такого сделал? – Неужели нет больше никакой надежды?». – Доктора, которых он посещал, считали его невменяемым, полицейские открыто потешались над ним, даже священник и тот всячески избегал его. Так что же ему оставалось делать? Разве только закрыть дверь на замок и молить господа Бога о спасении?
Люди до сих пор вспоминают случай, который произошел в том году в городке Бэлчемп Сейнт Пол. Августовским вечером очень странный с виду джентльмен появился на улицах этого городка, а потом нашли его труп. В результате проведенного расследования было установлено, что этот человек потерял сознание и умер. Врачи констатировали смерть и ни один из них не пожелал говорить об этом случае. Суд присяжных провозгласил вердикт – смерть от психического недуга. На той же неделе хозяева того дома, в котором он останавливался, решили переехать и уехали прочь из города. Я уверен, они даже и не подозревали о том, что пробьется слабый луч истины, который поможет рассмотреть этот таинственный случай в правильном свете. Вышло так, что спустя некоторое время этот небольшой дом перешел в мое владение по наследству. Он стоял пустым с 1863 года, и никто не верил в то, что он будет когда-нибудь продан. По понятной причине, мне пришлось его сломать и разобрать, а записи, которые я представляю вам в сжатой форме, лежали в заброшенном чулане, дверь в который находилась под окном самой лучшей из его спален.
Ты только свистни, дружок, и я приду
– Профессор, похоже, настала пора Вам уезжать, ведь учебный год уже закончился, – сказал человек, не имевший личного знакомства с нашим профессором онтографии[122], оказавшись с ним за одним столом во время торжественного банкета в зале колледжа Сент Джеймс, радушно встречающем гостей.
Несмотря на свою молодость, профессор был человеком редкого ума, к тому же он был педантичен и очень осторожен в выборе слов и выражений.
– Да, – ответил он, – мои друзья настаивают на том, чтобы в этом году я принял участие в игре в гольф, поэтому я собираюсь поехать на Восточное Побережье, а точнее в Бернстоу[123] – надеюсь, вы знаете, где это находится? Неплохо было бы побыть там недельку, а может быть дней десять, хочу поработать над своей техникой. Надеюсь, что завтра уже уеду.
– Кстати, Паркинс, – сказал человек, сидевший напротив них с другой стороны стола, – если Вы собираетесь в Бернстоу, то совсем неплохо было бы, если Вы там посетили развалины монастыря ордена Храмовников[124], а потом сообщили мне, как на ваш взгляд, стоит ли там заниматься раскопками этим летом или нет.
Как возможно вы уже догадались, это и был наш антикварий – человек, занимающийся поиском старинных манускриптов. Принимая во внимание то, что это единственное место, где он появляется в этом рассказе, будем считать, нет никакой необходимости называть его имя.
– Безусловно, – ответил Паркинс, так звали профессора. – При том условии, что Вы мне скажете, где расположено то место, которое вас интересует. Со своей стороны я сделаю все от меня зависящее для того, чтобы после моего возвращения у Вас сложилось о нем верное представление. Кстати, будет еще лучше, если я напишу Вам об этом в письме. Само собой разумеется, если Вы мне сообщите адрес того места, где Вы будете находиться в это время.
– Благодарю вас, профессор, не утруждайте себя. Я сказал об этом лишь только потому, что собираюсь этим летом поехать с семьей отдыхать куда-нибудь, как раз в том направлении. К тому же, учитывая то, что, как мне это известно, не многие из обителей храмовников в Англии в прошлые времена были правильно спроектированы и построены, возможно, для меня представится такая возможность сделать что-нибудь полезное за свой отпуск.
Профессор даже презрительно фыркнул носом, услышав о том, что о планировке развалин можно говорить как о чем-то хоть в какой-то мере полезном. Его сосед продолжал:
– Кстати, то место, которое меня интересует, боюсь, как бы его уже не сровняли с землей. Оно должно находиться где-то совсем рядом с берегом. Вы же знаете, что море там стремится захватить всё, что есть на том клочке земли. Как я могу судить по карте, развалины Храмовников находятся в трех четвертях мили от гостиницы «Глоуб Инн», расположенной в северной части деревни. Насколько я полагаю, Вы там собираетесь остановиться?
– Вы попали в самую точку, именно в «Глоуб Инн» я и собираюсь, – сказал Паркинс. – Я уже заказал себе там комнату. Больше нигде ничего не могу снять. Большинство домов, из тех которые сдаются, оказывается, заняты даже зимой. Так что мне пришлось согласиться на единственную свободную комнату в гостинице, как мне сказали, это будет двуспальный номер. Администрация этой гостиницы меня также поставила в известность о том, что им, видите ли, некуда убрать лишнюю койку и еще что-то там придется оставить, а что я уже и не помню. Зато теперь меня ждет огромная комната, такая просторная, что хоть в футбол в ней играй. Впрочем, я собираюсь прихватить с собой кое-какие книги и поработать самую малость. Хотя я и не очень представляю, как всё то время, пока я буду там находиться, я смогу спать один в постели, не говоря уже о том, что у меня в комнате будут стоять две кровати. Надеюсь, работая со своими книгами, я смогу всё время моего проживания там как-то это терпеть.
– Это вы говорите про свободную койку в комнате – терпеть, Паркинс? – бесцеремонно вмешался в разговор еще один из присутствующих, сидящий с другой стороны стола. – Послушайте, мне вдруг в голову пришла отличная идея, а не составить ли Вам компанию. Надеюсь, Вы не будете возражать, если я приеду погостить ненадолго и займу эту койку.
Профессор невольно вздрогнул и после короткого раздумья ответил, пытаясь подавить заискивающий смешок.
– Отличная идея, Роджерс. Ничего лучше этого я даже и представить себе не мог. Правда, к моему великому сожалению, Вам там будет довольно скучно. Ведь, насколько я осведомлен, вы не играете в гольф, не так ли?
– Нет, благодарение Господу! – грубо ответил Роджерс.
– Впрочем, смотрите сами, только знайте, когда я не буду занят со своими книгами я, скорее всего, буду играть в гольф[125], и поэтому, увы, Вам придется скучать в полном одиночестве.
– Вовсе необязательно! Я думаю, обязательно встречу там кого-нибудь из своих знакомых. Если вы не хотите чтобы я с вами ехал, пожалуйста, Паркинс, только скажите, я не из обидчивых. Правда, как вы нам всегда говорили, не может никого обидеть.
Паркинс действительно был предельно вежлив и предупредителен. Возникала опасность того, что Роджерс, зная об этих его качествах, мог при удобном случае этим пользоваться. Сейчас в душе Паркинса шла борьба и поэтому, в течение нескольких секунд, он не мог подобрать нужных слов. После недолгого молчания он все-таки ответил:
– Ну, хорошо, Роджерс, если уж вы действительно хотите знать правду, – я думаю как раз о том, будет ли та комната, о которой я упомянул, достаточно просторной для того, чтобы мы оба могли в ней чувствовать себя комфортно. Кроме этого (напоминаю, я бы не стал говорить об этом, если бы вы меня не вынудили), я думаю о том, не окажется ли ваше присутствие для меня тем, что, по самой своей природе, помешает мне заниматься своей работой.
Услышав такой ответ, Роджерс рассмеялся раскатистым смехом.
– Договорились, Паркинс! – сказал он. – Хорошо. Я обещаю, что не буду мешать Вам, прошу об этом не беспокоиться. Я ни за что туда не поеду, если Вы так этого не хотите. Но мне кажется, что я точно смог бы разогнать всех привидений, какие там водятся… – Сказав это, он украдкой подмигнул и, словно ища поддержки, незаметно толкнул локтем своего соседа. Было видно, как Паркинс сильно покраснел после этих слов. – Прошу прощения, Паркинс, – продолжал Роджерс. – Мне не стоило об этом говорить. Я совсем забыл, что Вы очень не любите, когда кто-нибудь пытается шутить по этому поводу.
– Ну что ж, – ответил Паркинс. – Раз Вы решили заговорить на эту тему, то я имею полное право сказать, что мне не нравится Ваш легкомысленный тон. А особенно мне не нравится, когда Вы пытаетесь говорить о том, что Вы называете приведениями. Человек, занимающий мой пост, – продолжал он, и тут его голос стал более твердым, – не должен, я считаю, бояться того, что питая интерес к исследованию таких паранормальных явлений, как привидения или потусторонние силы он не встретит должной поддержки у общества. Насколько вы знаете, Роджерс, или, насколько я полагаю, Вы должны это знать, по-моему, я никогда не скрывал своего отношения…
– Конечно, нет, старина, – воркующим голосом произнес Роджерс, пытаясь успокоить распалившегося профессора.
– …Я считаю, что любой, даже малейший намек на сомнение в том, что эти вещи существуют, для меня равнозначен отрицанию всего того, что я чту как святая святых. Я очень сожалею о том, что не сумел убедить Вас относиться к настоящему явлению со всей необходимой серьезностью.
– У Вас наивысший уровень сосредоточенности на объекте исследования, как говорил доктор Блимбер[126], – перебил его Роджерс, изо всех сил пытаясь наиболее точно передать формулировку. – Прошу прощения, Паркинс, за то что прервал Вас.
– Ничего страшного, – сказал Паркинс. – Я не помню Блимбера, вероятно, он был еще до меня. Но я не собираюсь продолжать этот разговор. Я уверен в том, что Вы меня правильно поняли.
– О да, конечно, – бросил Роджерс довольно язвительно, – я тоже так думаю, хватит пока об этом. У нас будет достаточно времени поговорить на эту и на многие другие темы в Бернстоу.
Приведя этот диалог, я старался передать то впечатление, какое он произвел на меня. Паркинс, здесь скорее выглядел как мягкотелый интеллигент, что проявлялось как в его речи, так и в его манерах. Увы! Он был совсем одинок, у него абсолютно отсутствовало чувство юмора, но в то же время он был непоколебим и искренен в своих убеждениях и за это заслуживал глубокого уважения. Так это или нет, со временем читатель узнает гораздо лучше, каким Паркинс был на самом деле.
На следующий день Паркинс, как и планировал, сумел вырваться из своего колледжа и сразу отправился в Бернстоу. Там его приветливо встретили в гостинице «Глоуб Инн», где он со всем комфортом расположился в двуспальном номере, о котором вы уже знаете. Перед тем как лечь отдыхать он нашел время аккуратно разложить все свои книги и бумаги необходимые ему для работы на столе, занимающем большую часть комнаты, который был окружен с трех сторон окнами с открывающимся из них видом на море. Если быть точнее, то центральное окно выходило прямо на море, а окна с правой и левой стороны смотрели на берег соответственно с северной и с южной стороны. С южной стороны вид открывался на деревню Бернстоу. С северной стороны домов не было видно, а был виден лишь только берег и невысокая скала, нависающая над ним. Прямо под его окном находился довольно неширокий участок бурно разросшейся травы, на котором валялись старые якоря, шпили, брашпили[127] и тому подобное. Сразу за травой шла широкая дорожка, а потом пляж. Если прикинуть на глаз, то расстояние от гостиницы до моря было не более шестидесяти ярдов[128].
Другие постояльцы, без всякого на то сомнения, были большими любителями гольфа, на мой взгляд, некоторым из них можно было бы уделить гораздо больше внимания, если бы в этом нуждался сюжет моего повествования. Со всей уверенностью можно сказать, что самой заметной фигурой среди всех проживающих в отеле был отставной полковник, который в настоящее время являлся секретарем одного из Лондонских клубов. Он обладал густым сильным голосом и явно придерживался протестантских взглядов. Тот словно получал второе рождение после посещения проповеди местного приходского священника – весьма достойного представителя духовенства с большой склонностью к проведению пышных церковных обрядов, которые он имел мужество соблюдать, вопреки сложившейся Восточно – Английской традиции[129].
Поделиться книгой: