Дальневосточный тупик. Русская военная эмиграция в Китае (1920 — конец 1940-х годов)

Сергей Смирнов

Дальневосточный тупик

Русская военная эмиграция в Китае (1920 — конец 1940-х годов)

Введение

В результате поражения Белого движения в Гражданской войне в России десятки тысяч военнослужащих Белой армии оказались за пределами родины, став людьми без гражданства. С самого начала пребывания в эмиграции в среде бывших военных проявилась сильная тенденция к консолидации. Особенно важную роль в деле сохранения боевого потенциала военной эмиграции и объединения бывших военных с целью продолжения борьбы против большевиков играло командование Русской Армии во главе с генералом П. Н. Врангелем. Оно не только стремилось удержать от распыления воинские части, эвакуированные из Крыма, но и превратить армию в консолидирующее ядро всей эмиграции. Благодаря деятельности созданного на базе подразделений Русской Армии и различных организаций бывших военных Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) в Европе было сформировано настоящее русское военное сообщество, обладавшее собственной организационной структурой, руководящими органами, учебными подразделениями, прессой; имевшее связи с общественными и политическими объединениями и эмигрантской молодежью. Несмотря на высокую степень территориальной рассредоточенности, внутреннюю неоднородность и конфликтность, русское военно-эмигрантское сообщество в Европе просуществовало вплоть до Второй мировой войны, предпринимая попытки продолжения борьбы с большевистским режимом в России.

В Китае, который стал вторым после Европы регионом наиболее массового расселения бывших военнослужащих Российской Императорской и Белой армий, ситуация для формирования военно-эмигрантского сообщества и поддержания его относительной целостности была многократно сложнее, чем в Европе. Степень разобщенности между основными эмигрантскими, в том числе военно-эмигрантскими центрами здесь была значительно выше, чем в Европе, что усугублялось постоянной внутриполитической вооруженной борьбой и развернувшейся с начала 1930-х гг. интервенцией со стороны Японии. Ситуация для радикальной эмиграции осложнялась и наличием в Китае, особенно в его северо-восточной части — Маньчжурии, постоянного советского присутствия, выражавшегося в проживании здесь десятков тысяч советских граждан, широкой деятельности легальных и нелегальных советских структур от администрации Китайской Восточной железной дороги (КВЖД), общественных и профессиональных организаций до резидентур всех советских разведывательных органов. Свою роль играло и более низкое «качество» оказавшихся в эмиграции в Китае воинских подразделений белого Восточного фронта с присущим им духом атаманчества и невысоким уровнем дисциплины.

Тем не менее, русская военная эмиграция в Китае, также как в Европе, при всей неоднородности и противоречивости ее характеристик являла собой специфическое сообщество, объединенное общим прошлым (главной смысловой частью которого выступала борьба против власти большевиков) и настоящим (основным смыслосодержащим элементом которого являлось утрата родины и неприятие советской власти), комплексом поведенческих и идентификационных признаков, имевшее свою организационную структуру, и способное к самоорганизации и самосохранению. Изучение русской военной эмиграции в Китае как специфического сообщества в динамике его развития от становления до исчезновения и стало предметом настоящего исследования.

Понятие «военная эмиграция» в нашем исследовании имеет достаточно широкий характер и включает в себя совокупность бывших военнослужащих Российской Императорской и Белой армий, прежде всего ее профессиональную часть — офицерство; организации и объединения бывших военных; воинские и военизированные подразделения из эмигрантов, состоявшие на службе на территории Китая; русскую военную молодежь, т. е. молодое поколение эмигрантов, получивших военное образование и опыт военной службы за рубежом.

Почему мы отдаем предпочтение определению «русский» по отношению к военной эмиграции, а не «российский»? Определение «российский» практически не использовалось в эмигрантской практике. Для китайской администрации все выходцы с территории бывшей Российской империи, независимо от их этнической принадлежности, являлись русскими. Кроме того, в этническом отношении подавляющая масса военных эмигрантов (офицерство почти на сто процентов) были русскими.

Начало изучению в России военной эмиграции было положено практически сразу после окончания Гражданской войны. Однако работы, изданные в 1920-е гг., не носили непосредственно научного характера, выступая скорее отражением ожесточенной политической борьбы между Россией советской и Россией зарубежной, эмигрантской. Именно в эти годы в оценках эмиграции оформились основные идеологические клише, сохранявшееся в той или иной степени на протяжении всего советского периода. Эмиграция, либо ее наиболее реакционная часть, обязательно включавшая военных, рассматривалась как непримиримый враг советского государства, носитель идей реставрации старого, «эксплуататорского» режима, приспешник империализма. Все внимание советских историков, обращавшихся к изучению эмиграции, было сосредоточено на деятельности эмигрантских контрреволюционных организаций, вынашивавших планы свержения советской власти, и борьбе с ними советского государства. Военная эмиграция нередко дифференцировалась на активную «антисоветскую головку» (в основном белое офицерство) и рядовую массу обманутых и запутанных. Указывалась продажность руководителей Белого движения и неприглядная судьба эмиграции, смрадно догнивающей в «харбинском тупике»[1]. В 1930-е гг. белая эмиграция, попав в разряд запрещенных тем, практически исчезла из исследовательского поля, упоминаясь разве что в контексте событий вооруженного конфликта 1929 г. вокруг КВЖД и захвата Маньчжурии в 1931 г. японской Квантунской армией в качестве «пылающего звериной ненавистью к Советскому Союзу» пособника белокитайских и японских милитаристов[2].

В отличие от советских авторов 1920–1930-х гг. эмигрантские исследователи (также большей частью непрофессиональные историки) пытались выявить причины поражения Белого движения и показывали трагедию поражения и исхода Белой армии. Среди эмигрантских авторов-дальневосточников особенно выделятся И. И. Серебренников, чья изданная в 1936 г. в Харбине книга «Великий отход», основанная на воспоминаниях участников событий 1919–1923 гг., достаточно подробно и объективно описывала процесс отступления частей Белой армии в различные районы Китая и первоначальное обустройство бывших военнослужащих[3].

Своеобразным приемником Серебренникова в историописании Белой эмиграции на Дальнем Востоке явился бывший белый офицер П. П. Балакшин. В его фундаментальном произведении «Финал в Китае»[4], охватившем весь период существования белой эмиграции в Китае и построенном на основе отдельных эмигрантских документов, периодики и воспоминаний целого ряда лиц (информация о которых сегодня практически утрачена), нашли отражение противостояние между советской разведкой и эмигрантскими активистами, участие русских в китайских междоусобных войнах в 1920-е гг. и советско-китайском конфликте 1929 г., сотрудничество представителей эмиграции с японскими спецслужбами, и была представлена целая галерея портретов крупных деятелей эмиграции в Китае.

Возвращение внимания советских исследователей к истории русской эмиграции началось с конца 1950-х гг. И хотя в изданных в 1960-е гг. воспоминаниях советских военных советников в национально-революционных армиях Китая времен революции 1925–1927 гг. их противник — русская военная эмиграция — по-прежнему представал в карикатурном виде, как «зараженная всеми пороками дна большого города, почти поголовно сифилитичная и насквозь развращенная»[5], в исторических работах семидесятых — восьмидесятых годов, опиравшихся на архивные документы и свидетельства вернувшихся на родину бывших эмигрантов, была дана более объективная картина безуспешных попыток радикальной эмиграции ликвидировать советскую власть в СССР[6]. Среди исследований этого периода особенно стоит отметить работу Л. К. Шкаренкова, лучшее из советских исследований деятельности антибольшевистского эмигрантского актива. Значительное место в работе было уделено военным организациям, прежде всего Русскому Обще-Воинскому Союзу. К сожалению, Шкаренков представил очень мало сведений о дальневосточной ветви эмиграции, ограничившись упоминанием наиболее ярких примеров антисоветского движения в 1920–1930-е гг., социальной базой которого во многом выступали бывшие военные, «масса безработных, не приспособленных к какому-нибудь труду людей, сроднившихся с насилиями и грабежами».

Дальневосточная ветвь русской эмиграции в советский период практически не являлась предметом самостоятельного научного изучения. Только в 1987 г. во Владивостоке под грифом «для служебного пользования» В. В. Сониным было издано учебное пособие «Крах белоэмиграции в Китае», дававшее краткий обзор истории русской дальневосточной эмигрантской колонии, выдержанное в строгих идеологических рамках советской школы[7].

На рубеже 1980–1990-х гг. в связи с политическими изменениями в России в отечественной исторической науке возник острый интерес к истории эмиграции «первой волны». В девяностые годы появилось большое количество исследований, лишенных прежних идеологических штампов и ориентированных на объективное и всестороннее изучение эмиграции. Исследование военной эмиграции в это время приобрело самостоятельный характер, а открытие государственных архивных фондов (прежде всего эмигрантских коллекций бывшего ЦГАОР) поставило его на серьезную документальную основу. Наряду с открытием доступа для исследователей к архивным фондам, началась подготовка и издание сборников документов, освещавших деятельность военной эмиграции[8], а также воспоминаний и исследований участников Белого движения, оказавшихся в эмиграции[9]. Вместе с тем, немало отечественных исследований военной эмиграции 1990–2000-х гг. отличались чрезмерной широтой географического и тематического охвата, страдая при этом недостаточной глубиной проработки тематики и узостью источниковой базы. Основное место в исследованиях деятельности военной эмиграции было отдано ее западной ветви, что объясняется преимущественным обращением исследователей к материалам хранящегося в ГАРФе Пражского архива, одного из крупнейших собраний документов русской эмиграции. Как известно, документы дальневосточной ветви эмиграции представлены в коллекциях Пражского архива достаточно фрагментарно. К достоинствам научных работ этого периода можно отнести предложенную авторами классификацию военных организаций российской эмиграции, описание процесса складывания, анализ организационной, военно-политической, образовательной, боевой деятельности военной эмиграции[10].

Обращаясь к истории русской военной эмиграции на Дальнем Востоке и описывая ее деятельность почти исключительно как реваншистскую и экстремистскую, исследователи дали русским военных организациям Китая очень поверхностную, фрагментарную и «статичную» (без какого-либо видимого развития и эволюции) характеристику. Основное внимание концентрировалось на фактах антисоветской борьбы военной эмиграции, преимущественно в Маньчжурии, и сосредотачивалось на нескольких временных периодах — начале 1920-х гг., советско-китайском конфликте на КВЖД 1929 г., конце 1930-х — начале 40-х гг. (от Хасана и Халхин-Гола до начала советско-германской войны). При этом описание антисоветской активности военной эмиграции было не лишено тенденциозности, фактологических ошибок, и близко в своих оценках к поздне-советской историографии, в частности, работам Л. К. Шкаренкова.

В 2000–2010-е гг. исследования российской военной эмиграции приобрели более узкую региональную и тематическую специализацию[11], существенно возросло внимание к судьбам руководителей и отдельных представителей военных организаций. Основные проблемы, к которым обращаются современные исследователи военной эмиграции, в основном остаются традиционными — это становление и организационные структуры военной эмиграции; деятельность военных организаций (прежде всего таких крупных, как Обще-Воинский Союз и Корпус Императорской Армии и Флота) по сохранению боевого и интеллектуального потенциала военной эмиграции и обеспечению преемственности ее традиций для молодого поколения эмигрантов; антисоветский эмигрантский активизм, в немалой степени представленный бывшими военными; отношение ко Второй мировой войне и участие в ней бывших русских военных[12].

Несмотря на то, что изучение российской эмиграции на Дальнем Востоке в 1990-е гг. приобрело самостоятельный и даже в чем-то самодостаточный характер[13], исследования, посвященные военной эмиграции в Китае, выглядят весьма скромно в сравнении с ее западной ветвью. Тем не менее, можно выделить ряд проблем истории военной эмиграции в Китае, получивших существенную разработку в исследованиях отдельных авторов.

Вопросы, связанные с отступлением воинских частей Белой армии в Китай и последующей репатриацией части бывших военных, количественным и качественным составом сообщества военных эмигрантов, организационной активностью и первичной адаптацией военных, нашли отражение в работах, освещающих историю Гражданской войны на востоке России, и оказались наиболее проработанными в отношении Северо-Западного Китая[14].

Большое внимание исследователей привлекает проблема участия русских военных в армиях и вооруженных формированиях на территории Поднебесной. К наиболее изученным в отечественной исследовательской литературе эмигрантским воинским подразделениям относятся Русская группа войск Шаньдунской армии маршала Чжан Цзунчана, Русская дивизия в составе китайских войск Синьцзяна, Русский отряд (полк) Шанхайского волонтерского корпуса, отряд Асано в армии Маньчжоу-го[15]. Как отмечают исследователи, мотивами появления части этих подразделений являлось как наемничество, так и антисоветский активизм, что порождало внутренний конфликт, а стремление внешних политических сил в лице китайской военно-политической администрации, японских оккупационных властей, руководства иностранных сеттльментов использовать военный потенциал русской эмиграции в своих интересах способствовало деградации антибольшевистского движения в военно-эмигрантской среде. Некогда обезличенная масса белогвардейцев на службе иностранных империалистов приобрела в этих произведениях личностное измерение, выраженное в индивидуальных судьбах отдельных представителей военной эмиграции.

То же личностное измерение в изучении истории военной эмиграции демонстрируют исследования, посвященные биографиям отдельных офицеров Белой армии, оказавшимся в Китае[16]. Среди крупных фигур военной эмиграции абсолютным лидером по числу публикаций является атаман Г. М. Семенов. При этом исследователи нередко пытаются идеализировать образ атамана, возможно, в противовес его демонизации в советский период[17]. Большой интерес представляют публикуемые отдельными исследователями материалы о судьбах военных эмигрантов не первой и зачастую не второй величины, нередко опирающиеся на уникальные документы[18]. Кроме того, стоит отметить наличие целого ряда справочных биографических изданий, где представлены сведения о военных эмигрантах, или исследования, имеющие обширные биографические приложения, относящееся к военным эмигрантам[19].

Еще одним объектом устойчивого интереса исследователей военной эмиграции являются корпоративные сообщества, к каковым с определенной долей условности можно отнести казачество, и организации бывших военных, а также их участие в антисоветской борьбе. В многочисленных публикациях, посвященных казачьей эмиграции в Китае, достаточно подробно обрисован процесс ее формирования, особенности приспособления казаков к новым условиям проживания, организационная структура казачества, общественно-политическая и культурно-просветительская деятельность крупных казачьих объединений в Маньчжурии и Шанхае и роль в этом наиболее выдающихся представителей казачьего сообщества[20]. Из военных организаций эмиграции и организаций преимущественно военных по своему составу, чья деятельность получила определенное освещение в исследовательской литературе, стоит выделить Дальневосточный отдел РОВС и его отдельные китайские подразделения, шанхайские Союз служивших в Российских Армии и Флоте (ССРАФ), Казачий Союз, Офицерское Собрание и Союз военных инвалидов, Братство Русской Правды[21].

Антисоветское движение в эмигрантской среде, в значительной мере представленное бывшими военными, и участие эмигрантов в открытой вооруженной борьбе против Советского Союза как и в советский период являются одной из важнейших тем для исследователей дальневосточной ветви Русского зарубежья, опирающихся на значительно более широкую источниковую базу и свободных от идеологических шаблонов в своих интерпретациях, а ставшая в последнее время животрепещущей проблема коллаборационизма в годы Второй мировой войны чаще всего решается отделением эмигрантских антисоветских активистов от коллаборантов[22].

В зарубежной историографии русской военной эмиграции[23], деятельность ее дальневосточной ветви нашла некоторое освещение только в трудах, посвященных истории Русского Китая, и в отдельных специальных статьях[24].

В целом, принимая во внимание большой вклад отечественных и зарубежных исследователей в изучение русской эмиграции «первой волны», необходимо отметить, что русская военная эмиграция в Китае в качестве самостоятельного и целостного предмета исследования никогда не рассматривалась. Военная эмиграция, как нередко и эмиграция вообще, в работах исследователей за редким исключением предстает в виде конгломерата отдельных организаций, социальных и политических групп, наиболее выдающихся личностей, деятельность которых детерминирована их политическими характеристиками, средой проживания и международным контекстом. Неразработанными или почти неразработанными остаются целый ряд проблем, как то роль личностного фактора в деятельности военной эмиграции, сохранение и поддержание корпоративной идентичности внутри военного эмигрантского сообщества, взаимодействие между военными и молодежными организациями, социальная адаптация военных, особенно в ее личностном измерении.

Комплексное исследование русской военной эмиграции в Китае потребовало обращения к широкому кругу исторических источников, к которым относятся опубликованные и неопубликованные документы эмигрантских организаций, воинских подразделений, а также советских спецслужб и дипломатического ведомства; документы личного происхождения; следственные материалы на репрессированных эмигрантов из Китая; материалы периодической печати, прежде всего изданий военных организаций, и другие эмигрантские печатные издания, также многочисленные фотоматериалы, обнаруженные нами в архивных коллекциях, частных собраниях и разнообразных печатных изданиях.

Процесс формирования русской военной эмиграции в различных районах Китая нашел отражение в документах Охранной стражи КВЖД, воинских частей Белой армии, эвакуировавшихся в 1920–1922 гг. на территорию Китая, агентурных сведениях управления Красной армии и советских спецслужб, а также в воспоминаниях отдельных эмигрантов[25].

Характеризуя начальную стадию оформления организационных основ военной эмиграции, проблемы жизненного выбора и стратегий его реализации представителями военного сообщества в условиях необходимости адаптации к новой социально-культурной среде, мы обратились как к документам, отражающим институциональную сторону этих процессов (например, документы эмигрантских организаций), так и свидетельствам, демонстрирующим индивидуальный опыт вхождения в новую среду[26]. Особенно ценными здесь являются документы, синхронно сформировавшиеся с протекавшими событиями, т. е. дневниковые записи. Если источники личного происхождения освещают проблему выбора индивидом той или иной жизненной стратегии, то обращение к материалам массовых источников (пусть и такому специфическому, как следственные дела бывших эмигрантов)[27] позволило нам выявить спектр вероятностных стратегий в конкретных исторических условиях.

Важное значение для реконструкции организационной, политической, боевой, благотворительной и других видов деятельности военной эмиграции имеют разнообразные документы организаций бывших военных (протоколы заседаний, докладные и служебные записки, переписка, обзоры и др.). Наиболее крупный комплекс документов и прежде всего официальная и личная переписка руководителей различного ранга относится к дальневосточным подразделениям РОВС, самой массовой военной организации во всех регионах рассеяния русских эмигрантов[28]. Достаточно много сохранилось документов, отображающих деятельность шанхайского Казачьего Союза и Союза служивших в Российских армии и флоте в Шанхае, Союза казаков на Дальнем Востоке, Офицерского Собрания в Шанхае, обществ русских военных инвалидов[29]. В меньшей степени повезло таким организациям, как китайские подразделения КИАФ, Дальневосточный союз военных и Восточный Казачий союз[30]. Некоторая информацию, касающаяся объединений военных, отложилась в документах «гражданских» организаций дальневосточной эмиграции — Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, Харбинского комитета помощи русским беженцам, Антикоммунистического комитета в Тяньцзине[31].

Отдельные аспекты деятельности военных организаций нашли отражение в эмигрантской периодической печати, особенно в тех изданиях, которые были близки или принадлежали объединениям военных — «Русское слово», «Грядущая Россия», «Армия и Флот», «Часовой», «Друг инвалида»[32], и др. Кроме того, обращение к широкому кругу русских периодических изданий Китая помогло нам реконструировать обстановку и атмосферу жизни эмигрантских колоний.

Документы, позволяющие изучить деятельность военных организаций, дополняют, а иногда и восполняют материалы советских спецслужб, прежде всего военной разведки и Иностранного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ. В этих материалах особенно подробно освещается антисоветская деятельность эмиграции. Кроме того, антисоветская деятельность эмигрантского актива, где первенствующую роль играли бывшие военные, представлена, хотя и достаточно фрагментарно, в документах РОВС, БРП и организации сибирских областников[33].

Такой примечательный аспект деятельности русской военной эмиграции, как участие во внутри-китайских вооруженных конфликтах, позволяют осветить документы Русской группы войск Шаньдунской армии, включающие в себя приказы, рапорты, послужные списки, переписку и т. п.; воспоминания бывших военнослужащих Русской группы; агентурные сведения советской разведки; материалы периодической печати[34]. Служба русских эмигрантов в Шанхайском Волонтерском корпусе получила отражение в документах фонда «Тиме» Бахметьевского архива, периодике и изданной в США в 1984 г. истории русского подразделения ШВК, составленной «летописцем» Русского полка сотником Е. М. Красноусовым. Для описания военной службы русских эмигрантов в армии Маньчжоу-го, а также их участия в военизированных охранных структурах и волонтерских подразделениях в Маньчжурии были привлечены прежде всего многочисленные следственные материалы на эмигрантов, вывезенных из Китая в СССР в 1945–1946 гг., и хранящиеся сейчас в ряде государственных и ведомственных архивов, а также разрозненные документы из других архивов, материалы периодической печати и воспоминания[35].

Анализ взаимодействия военных организаций и молодежных объединений эмиграции, обеспечения военного образования для молодежи, характера межпоколенных отношений, участия русской молодежи в китайских военных конфликтах и антисоветском движении совместно с бывшими военными обеспечивают разнообразные документы и воспоминания участников молодежных организаций, периодическая печать[36], агентурные сведения советской разведки, следственные материалы, мемуарная литература.

Завершая вводную часть монографии, хотелось бы отметить, что появление данного исследования было бы невозможно без помощи отдельных крупных специалистов по истории русской дальневосточной эмиграции, краеведов-историков, сотрудников архивохранилищ. Персональную благодарность автор выражает А. М. Буякову (Владивосток), И. Франкьену (Сан-Франциско), А. Шмелеву (Стэнфорд), Т. Чебаторевой (Нью-Йорк), А. А. Краснощекову (Барнаул), В. А. Суманосову (Барнаул).

Глава 1. «Счастливая Хорватия»: Гражданская война в России и маньчжурская база Белого движения (1917–1919)

К началу ХХ века огромный и густозаселенный Китай утратил значительную часть своего суверенитета, превратившись в раздираемую державами полуколонию. Русское присутствие в Китае больше всего ощущалось на северо-востоке страны, в Маньчжурии. Азиатская политика С. Ю. Витте принесла России в 1896 г. очень выгодную концессию на строительство железной дороги по китайской территории, которая должна была стать продолжением Транссиба и связать российское Забайкалье с российским Приморьем. Территория вдоль строившейся Китайской Восточной железной дороги была выделена в особую зону — полосу отчуждения КВЖД, где русские осуществляли административные, судебные, охранительные функции [Подробнее см.: Исторический обзор Китайской Восточной железной дороги].

Для охраны российских объектов и имущества железной дороги, а также для упрочнения российского присутствия на северо-востоке Китая была создана Охранная стража КВЖД, преобразованная после восстания ихэтуней (1901 г.) в части специального Заамурского округа Отдельного Корпуса пограничной стражи со штабом в городе Харбине. В ходе последней реорганизации в 1910 г. войска Заамурского округа составили шесть пехотных и шесть конных полков, железнодорожную бригаду четырех-полкового состава, четыре конно-горные батареи и саперную роту. Воинские части были распределены на три отряда с центрами на ст. Бухэду, в Харбине и на ст. Ханьдаохэцзы. Все подразделения округа располагали хорошо оборудованными казармами, стены которых были способны выдержать огонь стрелкового оружия, зданиями Офицерских собраний, складами с большими материальными запасами. Как отмечал в своих воспоминаниях генерал А. И. Деникин, в 1904 г. в бытность свою капитаном служивший начальником штаба 3-й бригады Заамурского округа, «необычные условия жизни в диком краю, в особенности в первое время прокладки железнодорожного пути, выработали своеобразный тип „стражника“ — смелого, бесшабашного, хорошо знакомого с краем, часто загуливавшего, но всегда готового атаковать противника, не считаясь с его численностью». Кадры и традиции остались прежними и после преобразования Охранной стражи КВЖД в Заамурский округ пограничной стражи [Деникин], лишь заметно укрепилась дисциплина.

В 1915 г. в ходе Первой мировой войны воинские части Заамурского округа были направлены на фронт. В полосе отчуждения остались только одна кадровая сотня и железнодорожная бригада. Место ушедших на фронт подразделений округа заняли ополченческие дружины, гораздо хуже обученные и дисциплинированные. В дальнейшем личный состав этих дружин создал немало проблем администрации КВЖД.

Февральская революция 1917 г. была встречена в полосе отчуждения позитивно. Дело в том, что по своим социально-культурным характеристикам полоса отчуждения являла собой т. н. зону фронтира — зону освоения, порубежья с особым режимом социальных отношений [Замятина, 1998; Молодяков, 2006]. За предшествующий период здесь оказалось немало людей предприимчивых, авантюристичных, сочетавших в своем арсенале борьбы за благосостояние как законные, так и не вполне законные методы. Эти люди были настроены весьма демократично и возлагали большие надежды на ослабление прежних порядков. Впрочем, первоначально революция не принесла коренных перемен полосе отчуждения. Практически вся старая администрация во главе с генерал-лейтенантом Л. Д. Хорватом[37] (председатель Правления КВЖД), получившим теперь полномочия комиссара Временного правительства в полосе отчуждения, сохранила свои позиции. Но уже летом 1917 г. ситуация существенно изменилась. Началось противостояние между администрацией Хорвата и левыми организациями, чьи позиции были наиболее сильны в совете солдатских депутатов, возглавляемом членом РСДРП(б) прапорщиком М. Н. Рютиным. Совет располагал существенной вооруженной опорой в лице расквартированных в Харбине бойцов 559-й и 618-й ополченческих дружин.

В начале декабря 1917 г. большевистский революционный комитет полосы отчуждения потребовал от Хорвата сложить свои полномочия. Однако, будучи человеком большой личной смелости, как это отмечали и друзья и враги генерала, Хорват отказался принять требования [Подробнее см: Мелихов, 1997; Нилус, 2009]. Положение старой администрации спасло лишь вмешательство китайцев.

Китайские власти Маньчжурии умело воспользовались сложившейся ситуацией для постепенного восстановления своего суверенитета в полосе отчуждения. Использовав в качестве повода стремление не допустить захвата власти большевиками, китайцы с согласия администрации КВЖД ввели в полосу отчуждения свои войска. С помощью китайских войск в середине декабря 1917 г. бойцы 559-й и 618-й ополченческих дружин были разоружены и начали выводиться в пределы российского Забайкалья. При этом не обошлось без вооруженного столкновения. Личный состав 618-й дружины, помещавшийся в казармах на Офицерской улице, оказал сопротивление китайским частям. В ходе перестрелки погиб командир дружины подполковник Давыдов, застреленный китайским офицером Цао Чжичаном. Вместе с харбинскими ополченческими дружинами разоружению и выдворению из Маньчжурии подлежали и охранные подразделения, располагавшиеся на линии, а также части Заамурской железнодорожной бригады, требовавшие восстановления совета солдатских и рабочих депутатов и вывода китайских войск [Нилус, 2009, с. 27].

Вместо выводимых за пределы полосы отчуждения ополченческих дружин генерал Хорват, заручившись поддержкой со стороны китайских властей, объявил в январе 1918 г. о формировании специальной Охранной стражи для обеспечения безопасности путей и имущества КВЖД, аналогичной той, которая существовала в полосе отчуждения до 1901 г. Набор в подразделения стражи должно было осуществлять вербовочное бюро при штабе еще существовавшего под руководством генерал-лейтенанта М. К. Самойлова Заамурского округа[38]. В осуществлении набора в Охранную стражу ставка делалась на бывших военнослужащих, особенно офицеров, количество которых в полосе отчуждения к этому времени было весьма значительным[39].

Разложение фронта, приход к власти большевиков и развернувшиеся репрессии против офицерства привели к бегству части офицеров на восточную окраину России и в относительно спокойную «Хорватию», как называли полосу отчуждения КВЖД. В Китае в это время сохранялись старые российские дипломатические, административные, хозяйственные учреждения, при российских дипломатических представительствах продолжали работать военные атташе и агенты. Прежде всего на Дальний Восток старались пробраться те офицеры, которые служили здесь еще до войны или имели в полосе отчуждения своих родственников, что в немалой степени относилось к бывшим чинам Заамурского округа пограничной стражи. Тот же генерал Самойлов, служивший в Заамурском округе в 1913–1915 гг., на фронте долгое время командовавший 1-й пограничной Заамурской пехотной дивизией, возвратился в Харбин в конце 1917 г. В это же время в Маньчжурию прибыли генерал-майор П. К. Межак, в прошлом командир 2-го Заамурского пехотного полка (1910–1914), на фронте — командир 1-й бригады 1-й Заамурской пехотной дивизии, и генерал-майор Д. Е. Чевакинский, бывший командир 1-го Заамурского конного полка [Купцов, 2011, с. 342, 599]. Несколько тысяч солдат и офицеров прибыли в Забайкалье и на Дальний Восток в составе возвращавшихся с фронта на старые места дислокации воинских частей. Так, в марте 1918 г. в Приморье через полосу отчуждения проследовала Уссурийская казачья дивизия, возглавляемая генерал-майором Б. Р. Хрещатицким. Практически весь штаб дивизии вместе с Хрещатицким остался в Харбине.

В военной среде полосы отчуждения царили неопределенность и растерянность у одних, разложение дисциплины и бесшабашный разгул у других. Прибывший в феврале 1918 г. в полосу отчуждения генерал-лейтенант А. П. Будберг на протяжении последующего года будет фиксировать в своем дневнике важнейшие события, происходившие здесь и на российском Дальнем Востоке, и свое отношение к ним. Взгляд генерала, приверженца строгой дисциплины и законности, весьма негативно отнесшегося к зарождавшемуся Белому движению, несомненно, субъективен, но тем не менее заслуживает внимания[40].

Будберг называл Харбин не иначе, как «помойницей, в которой гноятся и безвозвратно погибают последние остатки русской молодежи», и отмечал крайне нездоровое состояние обосновавшегося здесь офицерства: «город набит темными авантюристами и очень разболтанными офицерами. Все жаждут хороших штатов и назначений, достойных тех, кто первыми подняли знамя борьбы с большевиками; психология у большинства та же комиссарская, только под другим соусом» [Будберг, 1924, т.12, с. 278]; «…на улицах шатаются и носятся на извозчиках совсем разболтавшиеся офицеры (очень много в нетрезвом виде); по вечерам это явление усиливается; настроение у этих господ очень воинственное, с готовностью обнажать оружие и стрелять по первому подвернувшемуся под руку поводу…» [Там же, с. 281]. Есть в его дневнике и записи о пьяных драках между офицерами, стрельбе в ресторанах с жертвами и т. п.[41] В дальнейшем часть этих «разболтанных» офицеров оказалась на службе в Охранной страже КВЖД и в различных антибольшевистских отрядах.

Первым подразделением вновь формирующейся Охранной стражи стала 1-я Особая рота, созданная полковником Н. В. Орловым[42], который в конце 1917 г. наряду с есаулом Г. М. Семеновым[43] первым поднял знамя антибольшевистской борьбы на востоке России. В конце января 1918 г. орловская 1-я Особая рота имела в своем составе 4 взвода и пулеметную команду, общей численностью в 138 человек. Личный состав роты был сформирован из офицеров (95 человек), юнкеров, добровольцев и кадет Хабаровского корпуса (14 человек). Временным командиром роты являлся капитан 10-го Сибирского стрелкового полка Янкевич [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 127, л. 4 об — 6]. Вслед за 1-й Особой ротой стала формироваться вторая (командир — полковник Франк, бывший командир 78-го Сибирского стрелкового полка) [Там же, л. 8 об], конный дивизион (сотня) под командованием ротмистра В. В. Враштиля (офицер 2-го пограничного Заамурского конного полка) и артиллерийская батарея также заамурца, капитана Н. В. Ломиковского (2-я Заамурская конно-горная артиллерийская батарея). Однако самовольное участие «орловских» частей в неудачном февральском наступлении есаула Семенова вдоль линии Забайкальской железной дороги привело к исключению бойцов 1-й и 2-й Особых рот из состава Охранной стражи, а полковник Орлов, по приказу генерала Самойлова, был также исключен из списков офицеров Заамурского округа [Там же, л. 7, 22, 28].

Между тем, организация Охранной стражи продолжалась. Были учреждены пять территориальных отделов. Численность стражников предполагалось довести до 9–10 тыс. человек, но Правление КВЖД снизило количественный состав стражи до 4800 человек [Там же, д. 153, л. 6]. По состоянию на апрель 1918 г., 1-й отдел Охранной стражи (штаб — ст. Хайлар) возглавил участник антибольшевистского восстания юнкеров в Иркутске, Георгиевский кавалер генерал-майор В. И. Марковский[44], 2-й отдел (ст. Фуляэрди) — полковник Шварц, 3-й отдел (Харбин) — генерал-майор Д. Е. Чевакинский, 4-й отдел (ст. Имяньпо) — генерал-майор Л. Г. Подгорецкий, 5-й отдел (ст. Лаошаогоу) — бывший начальник Заамурской железнодорожной бригады, генерал-майор Г. К. Дориан [Там же, д. 16а, л.14; д. 127, л. 10 об]. Личный состав отделов формировался по ротам и сотням, имевшим единую нумерацию. Всего предписывалось организовать 25 рот и 6 сотен: 1-й отдел — 4 роты и 1 сотня, 2-й отдел — 4 роты и 1 сотня, 3-й отдел — 6 рот и 2 сотни, 4-й отдел — 8 рот и 1 сотня, 5-й отдел — 3 роты и 1 сотня [Там же, д. 127, л. 62]. Кроме того, развернулось создание артиллерийской части, возглавляемой полковником С. Н. Тверциным [Там же, л. 249 об].

В отличие от штабов, сформированных достаточно быстро, укомплектование рядовым составом подразделений Охранной стражи, особенно на линии, шло медленно. Нехватка русских охранников компенсировалась приемом на службу китайцев, которых насчитывалось в подразделениях до половины личного состава. Материальная база Охранной стражи оказалась сравнительно неплохой, поскольку в распоряжении командования находились склады (частично уже разворованные) Заамурского округа пограничной стражи. Помимо всех прочих подразделений в ведении штаба стражи находилась школа-приют.

В марте 1918 г. в связи с организацией в Харбине Штаба Российских войск на Дальнем Востоке под командованием генерала от кавалерии М. М. Плешкова[45] Охранная стража вошла в подчинение этому штабу, в каковом и оставалась до его расформирования в декабре 1918 г. После ухода воинских частей, ранее подчиненных Штабу Российский войск, в Приморье в конце 1918 г. Охранная стража осталась единственным русским вооруженным подразделением в полосе отчуждения.

В конце 1918 г. главный начальник Охранной стражи генерал Самойлов выдвинул инициативу увеличить численность стражи до 22 тыс. человек, сформировав в полосе отчуждения три пехотные бригады трех-полкового состава, кавалерию из четырех сотен и артиллерию в составе артиллерийской бригады (три дивизиона), конно-горного дивизиона и двух гаубичных батарей. Предполагалась набирать стражников не из вольнонаемных, а из военнообязанных, тем самым увеличив численность личного состава и сократив оклады для рядовых и унтер-офицеров[46].

Возможно инициатива Самойлова имела определенную поддержку в Омске. Так, в начале января 1919 г. Будберг в своем дневнике со слов того же генерала Самойлова указал, что отделы Охранной стражи предполагается развернуть в дивизии [Будберг, 1924, т. 12, с. 276]. В апреле 1919 г. приказом генерала Хорвата, Верховного уполномоченного Омского правительства на Дальнем Востоке, чинам Охранной стражи было присвоено окладное содержание чинов Российской Армии. В состав стражи было включено Управление коменданта Харбина, а также городская и линейная милиция [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 19].

В июле 1919 г. Омское правительство объявило о восстановлении Заамурского округа пограничной стражи в составе двух дивизий. Для этого в Харбин был направлен Генерального штаба генерал-лейтенант С. Н. Люпов[47], служивший в 1906–1912 гг. в составе Отдельного корпуса пограничной стражи. Командующим Заамурского округа был назначен все тот же генерал Самойлов. Однако реализовать задачу создания в полосе отчуждения дивизий пограничной стражи не удалось. Катастрофически не хватало личного состава, все мобилизационные компании 1919 года оказались провальными. Единственно, осенью 1919 г. в составе Охранной стражи был создан железнодорожный отдел под руководством генерала Дориана. В его подчинение отошел формировавшийся на базе Отдельной Заамурской железнодорожной роты 1-й Заамурский железнодорожный батальон. Кроме того, был организован Отряд Особого назначения КВЖД [Там же, л. 60, 91].

Китайские власти отнеслись к воссозданию Заамурского округа резко негативно, требуя совместного управления охранными войсками в полосе отчуждения. В результате выросло число эксцессов на линии с участием китайских солдат. В своем докладе Хорвату от 20 сентября 1919 г. генерал Самойлов привел сводку наиболее характерных бесчинств и нарушений порядка китайскими военнослужащими в полосе отчуждения — захваты русских казарм и офицерских квартир, стрельба, драки с японскими солдатами, связи с хунхузами [Там же, л. 32]. Все это повышало требования к русским охранным войскам.

По распоряжению генерала Хорвата, в ноябре 1919 г. Генерального штаба генерал-лейтенанту Н. Г. Володченко[48], являвшемуся в свое время генералом для поручений при Верховном уполномоченном на Дальнем Востоке, было поручено произвести инспекционный осмотр Охранной стражи. Осмотр показал крайне неудовлетворительное состояние подразделений стражи в Харбине. Были выявлены не вызванный ничем сверхкомплект штаба [это была общая проблема всех штабов белого Восточного фронта и его тыла — С. С.], большой недокомплект частей стражи, полная неподготовленность пулеметной команды; дурное состояние вооружения, обмундирования и вообще снабжения; отсутствие занятий со стражниками, плохое несение караульной службы; неудовлетворительное ведение денежной отчетности [Там же, л. 2]. Более того, были обнаружены случаи хищения имущества с артиллерийского склада и неподчинения стражников своему начальству [Там же, л. 1].

Ситуация требовала срочного вмешательства командования Заамурского округа, однако развал Восточного фронта, падение Омского правительства и начавшаяся эвакуация гражданских и военных учреждений из Сибири в полосу отчуждения выдвинули на первый план другие проблемы. В марте 1920 г. китайский Главноначальствующий в полосе отчуждения генерал Бао Гуйцин вынудил администрацию Хорвата уйти в отставку. Было объявлено о ликвидации Охранной стражи КВЖД и передаче ее функций особому Бюро железнодорожной полиции, созданному распоряжением Пекинского Министерства внутренних дел. Официальной датой расформирования Охранной стражи стало 15 июля 1920 г.

Вместо Охранной стражи в бывшей полосе отчуждения КВЖД была создана железнодорожная полиция в составе внешней и внутренней охраны. Первая обеспечивала общественный порядок, а вторая охраняла имущество железной дороги. Начальником Железнодорожного полицейского управления был назначен начальник Харбинской городской полиции Чжан Цзэнцзюй (позднее этот пост занимали генералы Лю Дэцюань и Вэнь Инсин), а его помощником и начальником внутренней охраны — генерал Володченко. В 1921 г. главным инспектором железнодорожной полиции стал генерал-майор А. К. Митрофанов, заамурец, возглавлявший в 1917–1920 гг. в полосе отчуждения военную милицию[49]. В железнодорожной полиции, особенно во внутренней охране, служили в основном русские охранники, часть из которых до этого входила в состав Охранной стражи КВЖД. Численность железнодорожной полиции была определена в 1920 г. в 3375 человек [Там же, л. 4, 5]. Внутренняя охрана КВЖД действовала до начала 1925 г.

Наряду с сохранением административного управления в полосе отчуждения КВЖД в руках противников большевиков, что делало эту территорию островком относительного спокойствия в хаосе расширяющегося в России революционного насилия, другим важным фактором концентрации бывших военнослужащих Российской армии на территории Маньчжурии стало образование здесь одного из наиболее ранних и устойчивых центров антибольшевистского сопротивления, превратившего полосу отчуждения КВЖД в базу Белого движения.

Первыми организаторами антибольшевистского движения в полосе отчуждения стали полковник Орлов, есаул Семенов и подъесаул И. П. Калмыков. Их отряды, Особый Маньчжурский отряд (ОМО) Семенова на ст. Маньчжурия, отряд Орлова в Харбине и Особый Уссурийский казачий отряд (ОКО) Калмыкова на ст. Пограничная, начали формироваться в полосе отчуждения в конце 1917 — начале 1918 гг. Администрация Хорвата, а также российское консульство в Харбине, возглавляемое Г. К. Поповым, первоначально в тайне оказывали этим формированиям поддержку, рассматривая их в качестве инструмента в борьбе против большевизации полосы отчуждения. Однако, как оказалось в дальнейшем, контролировать эти разросшиеся и не желавшие никому подчиняться отряды (это относится, прежде всего, к формированиям объявивших себя атаманами Семенова и Калмыкова) было практически невозможно.

Основой семеновского Особого Маньчжурского отряда стал добровольческий Монголо-Бурятский конный полк, комплектовавшийся в Забайкалье осенью 1917 г. под командованием есаула Семенова. После неудачной попытки захватить Верхнеудинск в конце ноября 1917 г. остатки полка перебрались на ст. Маньчжурия. Как отмечал сам Семенов, первоначально в его распоряжении на ст. Маньчжурия оказалось 35 казаков, 40 харачин и 90 офицеров, но в дальнейшем численность отряда заметно выросла. В январе 1918 г. было объявлено о создании Особого Маньчжурского отряда. Командный состав ОМО формировался из офицеров 1-й Забайкальской казачьей и Уссурийской конной дивизий [Романов, 2013, с. 48, 49], часть из которых, имея более высокие воинские чины, тем не менее признали есаула Семенова командиром отряда. В число комсостава ОМО входили генерал-майор Д. Ф. Семенов, троюродный брат атамана[50], полковники Г. Е. Мациевский[51], И. Ф. Шильников[52], Л. В. Вериго[53], есаулы барон Р. Ф. Унгерн-Штернберг, А. К. Токмаков, подъесаул барон А. И. Тирбах, сотники Н. И. Савельев[54] и В. Л. Сергеев, а также офицер 23-го Сибирского стрелкового полка, подполковник М. М. Лихачев [Сергеев Вс., 1937, с. 36].

«Семеновцы» (особенно в их офицерском составе), также как представители других ранних антибольшевистских формирований, имели ряд характерных черт. Многие из них были людьми удивительной храбрости, кавалерами высоких боевых наград вплоть до ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия, воспитанными и жившими войной, при этом нередко не лучшими представителями русского офицерства[55]. Но главное, большинство из них объединяло крайнее неприятие власти большевиков, не вполне четко очерченного для них, но эмоционально окрашенного олицетворения зла, главную причину развала армии и превращения офицерства в маргиналов, зависимых от произвола новых властей.

Обосновавшись на ст. Маньчжурия, «семеновцы», несмотря на свою малочисленность, приступили к разоружению и вытеснению в Забайкалье, находившихся на западной ветке КВЖД ополченческих дружин и железнодорожных частей [Семенов, 2007]. По приказу Семенова в январе 1918 г. есаул Унгерн был назначен комендантом Хайлара. Новоиспеченный комендант встретил бойкот со стороны находившихся там русских офицеров и местных частей, поддержал Унгерна только штабс-ротмистр Межак, перешедший со своей сотней на сторону «семеновцев». Столкнувшись с неподчинением, Унгерн во главе с несколькими бойцами разоружил Хайларский гарнизон и даже попытался распространить свое влияние на соседнюю станцию Бухэду, но был здесь арестован прибывшими китайскими войсками. Теперь атаману Семенову пришлось договариваться с китайцами [Барон Унгерн, 2004, с. 291]. В результате достигнутой договоренности атаман сохранил контроль над ст. Маньчжурия и сильное влияние в Хайларе.

Формирование Особого Уссурийского отряда началось на ст. Пограничная в марте 1918 г. после того, как 5-й Войсковой круг Уссурийского казачьего войска отказался признать подъесаула Калмыкова войсковым атаманом и тот, опасаясь ареста, был вынужден бежать на территорию Маньчжурии. На ст. Пограничная Калмыков объявил о мобилизации уссурийских казаков для борьбы с советской властью и создании своего отряда. В формировании ОКО вместе с Калмыковым приняли участие хорунжие П. Н. Былков и А. П. Эпов [Савченко]. В июне 1918 г. к Калмыкову присоединился бывший командир взвода 1-й роты полковника Орлова поручик А. А. Осьминкин[56], возглавивший 1-ю пластунскую сотню ОКО [Буяков, 2015, с. 432]. С мая 1918 г. отряд Калмыкова начал набеги на советскую территорию, в связи с чем советские власти вынуждены были развернуть против калмыковцев т. н. Гродековский фронт.

Отряды Семенова и Калмыкова с самого начала своего создания оказались в сфере внимания представителей союзного (Антантовского) командования на Дальнем Востоке, особенно японцев. Японцы проявили интерес к есаулу Семенову еще в начале 1918 г. По заданию японского Генштаба изучить личность Семенова и его возможности в борьбе с большевиками было поручено подполковнику Куросава Хитоси, начальнику харбинской резидентуры. В ходе встреч Куросавы и забайкальского есаула выяснилось, что Семенов питает надежды на помощь со стороны японцев. Кандидатуру Семенова, в качестве антибольшевистского деятеля, которому стоило бы оказать помощь, поддержали генерал-майор Накадзима Масатакэ, сменивший Куросаву на посту главы харбинской резидентуры, и Нисихара Камэдзо, один из самых влиятельных японских предпринимателей на Дальнем Востоке, тесно связанный с разведкой. К концу февраля 1918 г. правительство Японии приняло решение об оказании помощи Семенову. Вскоре в семеновский штаб прибыли девять японских офицеров, занявших посты советников и инструкторов. Подполковник Куросава лично курировал Семенова в Харбине. Резидент японской разведки Андзё Дзюнъити занимался рекрутированием японцев в ОМО. К апрелю 1918 г. в отряде насчитывалось 346 японских военнослужащих запаса от офицеров до рядовых [Полутов, 2012, с. 75, 76].

Внимание японской разведки к Калмыкову было проявлено благодаря рекомендации японского агента Алексина. В феврале 1918 г. генерал Накадзима пообещал помощь Калмыкову и командировал из Владивостока в Иман капитана Ёко Нориёси, который безуспешно пытался оказать влияние на Войсковой круг Уссурийского казачьего войска в деле избрания Калмыкова войсковым атаманом. В дальнейшем капитан Ёко осуществлял связь с Калмыковым посредством разведывательного пункта Корейской гарнизонной армии на ст. Пограничная [Зорихин, 2015, с. 9]. Нужно отметить, что японские разведывательные органы, в частности Японская военная миссия (ЯВМ), прилагали большие усилия по созданию разведсети из русских сотрудников, вербуя их из числа офицеров и гражданских лиц. В 1921 г. ежемесячные выплаты японским агентам составили более 2 тыс. иен, разовое вознаграждение русским подданным колебалось от 30 до 150 иен. По неполным данным, к 1922 г. численность японских агентов в Маньчжурии и на российском Дальнем Востоке из числа русских, китайцев, японцев и корейцев составляла около 4 тыс. человек [Полутов, 2012, с. 79].

Всем добровольческим антибольшевистским формированиям были присущи некоторые черты, роднившие их с «запорожской вольницей», — отсутствие строгой воинской субординации, не очень высокая дисциплина, не вполне законные реквизиции. Но ведь и само понятие законности было поставлено революцией под сомнение. Несмотря на схожесть черт, каждый из этих отрядов имел свои особенности, свой уровень «вольницы»[57], что зачастую игнорировалось в оценках некоторых представителей Белого лагеря, не говоря уже о советской пропаганде, усиленно демонизировавшей зарождавшееся антибольшевистское сопротивление. Тот же генерал Будберг, крайне негативно относившийся к «отрядам спасителей родины под фирмами Семенова и Орлова», называл их самыми анархическими организациями, «так как для них не существует никаких законов и слушаются они только тех, кто дает им деньги, и до тех пор, пока дает…», а их командиров — «своего рода винегретом из Стенек Разиных двадцатого столетия под белым соусом», «послереволюционными прыщами Дальнего Востока» [Будберг, 1924, т. 13, с. 197].

И здесь не только личное отношение генерала. В данном случае мы видим обнаружившееся уже в начале Гражданской войны напряжение и даже конфликт между теми военными (преимущественно офицерами), кто по разным причинам встали на путь безоговорочной борьбы с большевиками [Гребенкин, 2015, гл. 13], и теми, кто, не питая к большевикам теплых чувств, тем не менее, были негативно настроены в отношении т. н. «белого большевизма», предпочитали ни во что не вмешиваться и ждать. Как показывают современные отечественные исследования, представителей второй группы было большинство. В конце 1917 — начале 1918 гг. менее 3 % из состава 250-тысячного корпуса офицеров Российской армии приняли участие в противостоянии советской власти [Там же, с. 436].

В феврале 1918 г. в Харбине образовалась политическая организация, громогласно назвавшая себя «Дальневосточным комитетом Защиты Родины и Учредительного собрания». Возглавлял Комитет бывший председатель Исполнительного Комитета полосы отчуждения 1917 года, присяжный поверенный В. И. Александров. Комитет, обещая поддержку и финансирование, сделал попытку объединить антибольшевистские формирования в полосе отчуждения и начать наступление на территорию российского Забайкалья. Возможно члены Комитета не знали, что Хорват «подкармливает» и опекает отряды, возможно хотели перехватить инициативу в руководстве антибольшевистским движением[58].

Побуждаемый к действиям Дальневосточным комитетом и союзниками отряд есаула Семенова в феврале 1918 г. перешел границу и двинулся по линии Забайкальской железной дороги. Чтобы обезопасить тылы наступающих полковник Орлов силами 1-й Особой роты предпринял разоружение остававшихся на западной ветке подразделений железнодорожной бригады. В дальнейшем 1-я рота совместно с семеновцами приняла участие в боях у ст. Шарасун и понесла первые потери.

Наступление белых оказалось неудачным, пришлось вновь возвратиться на китайскую территорию. Хорват был раздражен «самоволием» Семенова и потерей им значительной части вооружения. Кроме того, разгорелся конфликт между Семеновым и Орловым. Семенов, поддержанный представителями союзников, стремился к единоличному командованию всеми антибольшевистскими отрядами и пытался прибрать к рукам Орловские части, с чем Орлов был категорически не согласен. Произошла размолвка и орловцы возвратились в Харбин. Участие орловцев в боевых действия в Забайкалье стоило полковнику Орлову и его подчиненным увольнения из рядов Охранной стражи, после чего отряд Орлова стал самостоятельной боевой частью.

В период первого выступления отряда Семенова Комитет защиты Родины и Учредительного собрания объявил об обязательной регистрации всех офицеров, находившихся в полосе отчуждения, и их дальнейшей мобилизации. Данная инициатива вызвала горячее обсуждение на собрании офицеров Харбинского гарнизона, организованном представителями штаба Заамурского округа. При этом офицеры отряда Орлова, активно поддержавшие идею мобилизации, были подвергнуты критике. Особо резко выступил Генерального штаба подполковник К. К. Акинтиевский[59], старший адъютант отчетного отдела штаба округа, назвавший офицеров-добровольцев «распродажей торгового дома И. Я. Чурина и K°». Дело едва не кончилось потасовкой. В итоге приняли весьма обтекаемое постановление: когда генерал Хорват встанет во главе всего движения, офицеры Заамурского округа автоматически вольются в его ряды [Петров].

Мобилизация фактически провалилась и Хорват никоим образом здесь себя не проявил. Впрочем, обладая хорошим дипломатическим чутьем и гибкостью, за что получил от генерала Будберга наименование «двуликого Януса» [Будберг, 1924, т. 12, с. 279], Хорват, несмотря на личное бесстрашие, на роль диктатора не подходил. Даже о возглавлении Белого движения на Дальнем Востоке он так и не объявил. К тому же ему приходилось сдерживать устремления китайцев к возрождению их полного суверенитета в Северной Маньчжурии, не обладая для этого сколько-нибудь значительными вооруженными силами.

Неясная позиция Хорвата в отношении возглавления Белого движения на Дальнем Востоке привела к складыванию новых антибольшевистских отрядов в полосе отчуждения под эгидой Дальневосточного комитета Защиты Родины и Учредительного собрания, создавшего собственный штаб во главе с Генерального штаба подполковником И. Н. Никитиным[60]. Один из таких отрядов был создан на ст. Мулин под командованием штабс-капитана С. Н. Меди и капитана А. Н. Малачиханова. Первоначально этот отряд должен был стать четвертой ротой в составе отряда полковника Орлова, но Меди предпочел самостоятельность, что вызвало трения с Орловым, а в дальнейшем перешел под начальство атамана Семенова.

Только в марте 1918 г. Хорват объявил об учреждении в Харбине штаба Российских войск для командования всеми имевшимися отрядами. После чего военный штаб Дальневосточного Комитета Защиты Родины был расформирован[61]. Для руководства «всеми воинскими частями, отрядами, штабами, управлениями, учреждениями и заведениями как находящимися ныне, так и вновь формируемыми в полосе отчуждения КВЖД» был приглашен из Никольск-Уссурийска генерал М. М. Плешков [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 16а, л. 4].

Будберг по поводу назначения Плешкова, которого считал «некчемушней пустопорожностью», разразился следующим высказыванием: «Для возглавления всех отрядов сюда выписали Плешкова, но ничего путного от этого не получится; была одна дряблая безхарактерность [намекает на Хорвата — С. С.], а теперь стало их две, схожих еще и в том, что у обоих экстерьер великолепный и внушительный, и что оба в обхождении милы, обворожительны» [Будберг, 1924, т. 13, с. 198]. Впрочем, он был недалек от истины. Более поздние характеристики, данные генералу Плешкову, например, генералом А. С. Лукомским, подтвердят многое из сказанного о нем Будбергом.

При Плешкове стал формироваться штаб Российских войск, соответствовавший штабу корпуса. В его состав вошел целый ряд офицеров бывшего штаба Уссурийской конной дивизии. Генерал Хрещатицкий получил должность начальника штаба, заметное положение заняли служившие до этого в составе Охранной стражи КВЖД полковники А. Е. Маковкин[62], И. М. Токмаков, А. А. Иконников, М. М. Плешков (сын генерала), а также подполковник Акинтиевский из штаба Заамурского округа. Начальником артиллерии был назначен полковник Н. И. Яковенко-Маринич, начальником Артиллерийского склада — полковник А. В. Эглау[63], начальником военных сообщений — полковник Н. С. Всеволожский. Созданный позднее, в июне 1918 г., отдел речных операций штаба возглавил старший лейтенант В. В. Безуар[64].

Наряду с главным штабом шла работа по организации штабов подчиненных подразделений, не имевших своих войск, о чем не преминул упомянуть вездесущий генерал Будберг: «в штабах этих войск больше народу, чем во всех строевых их частях; есть полки по 50 солдат, а в батареях по два номера на орудие, зато штабные должности переполнены и всюду еще толпы прикомандированных; все начальство обзавелось стадами личных адъютантов; по городу носятся автомобили с супругами, содержанками и ординарцами высокого начальства и разных кандидатов в атаманы» [Там же, с. 205]. Когда уже позднее, в августе 1918 г., Будберг задал вопрос одному из начальников старшего штаба, «зачем они так раздувают формирование высоких штабов… для дела ненужных, он ответил (он очень прям и откровенен): „сие нужно для флага и для получения содержания: надо же как нибудь кормиться“» [Там же, с. 239]. Для большинства офицеров борьба за выживание, обеспечение собственных семей были гораздо важнее, нежели борьба против большевиков. Нежелание участвовать в гражданской войне заставляло многих офицеров искать должности в тылу, подальше от фронта.

Штаб Российских войск так и не объявил мобилизацию в полосе отчуждения, ставка делалась на уже существовавшие отряды и формирования из китайцев. Нужно отметить, что весной 1918 г. отряды Орлова и Семенова существенно выросли. У Орлова имелись три стрелковые роты, конный дивизион, две артиллерийские батареи, инженерная рота, автомобильный и санитарный отряды, пулеметная команда, служба связи, нестроевая и музыкальная команды, общей численностью до двух тысяч человек. Начальником штаба отряда являлся Георгиевский кавалер, полковник В. В. Ванюков (офицер 3-го пограничного Заамурского пехотного полка), командиром 1-й роты — полковник Рахильский, 2-й роты — полковник Франк, позднее — полковник Гуляев, 3-й роты — полковник Меньшов. Конный дивизион возглавлял ротмистр Враштиль, 1-ю и 2-ю артбатареи — капитаны Ломиковский и Карпенко. Финансирование отряда, поступавшее от хорватовской администрации, по воспоминаниям Орлова, было вполне приличным[65].

7 марта 1918 г. в Харбине на Соборной площади состоялся военный парад с участием отряда Орлова. Принимал парад начальник харбинской резидентуры японского Генштаба генерал-майор Накадзима в сопровождении консула Попова. Японец остался доволен состоянием отряда и распорядился о снабжении его японским оружием и боеприпасами со складов в Чанчуне, а также об отправке в отряд инструкторов для обучения бойцов стрельбе из японских пулеметов. Но в дальнейшем отношения между Орловым и японцами не заладились. Видимо, по некоторым вопросам он, также как позднее и адмирал Колчак[66], был весьма несговорчив.

Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова в апреле 1918 г. по некоторым данным составил около четырех тысяч человек и имел следующую структуру. Штабной отряд (начальник штаба — полковник Н. Г. Нацвалов, позднее — полковник Л. Н. Скипетров), 1-й Монголо-Бурятский конный полк (командир — полковник Мациевский), 2-й Даурский конный полк (командир — есаул Почекунин); 1-й Семеновский пеший полк (командир — подполковник Лихачев), 2-й Маньчжурский пеший полк (командир — капитан Малачиханов); пулеметная команда (командир — полковник Е. Б. Краузе); две отдельные офицерские роты; артиллерия в 15 орудий (командир — полковник Д. В. Загоскин[67]); дивизион бронепоездов (командир — штабс-капитан Шелковый), авторота поручика Подгорецкого и санитарно-эвакуационная часть (начальник — полковник А. В. Кобылкин) [Романов, 2013, с. 92–95]. Семеновское командование в значительной мере контролировало часть западной ветки КВЖД от ст. Маньчжурия до Хайлара, имея здесь свои гарнизоны и назначая своих комендантов. Это вело к постоянным трениям со штабом Охранных войск.

Итак, антибольшевистские отряды не только выросли, но и стали вполне самостоятельными боевыми единицами со своими начальниками, и подчиняться приказам штаба Российских войск о реорганизации они не спешили, а Плешков не очень-то и настаивал. Дело ограничилось приказом о разворачивании подразделений Орловского отряда в более крупные части. Предполагалось на базе орловской пехоты создать Егерскую бригаду в составе четырех батальонов, конницу ротмистра Враштиля развернуть в Конно-егерский полк, артиллерию — в Отдельный артиллерийский дивизион [Петров]. Одновременно полковник Маковкин получил приказ о наборе китайских добровольцев в 10-й Пластунский полк, а подполковник П. Д. Макаренко — о формировании Отдельной батареи на ст. Эхо. Самой деликатной задачей для Плешкова стало достижение договоренности с есаулом Семеновым.

В начале апреля 1918 г. Семенов предпринял очередное самостоятельное наступление на Забайкалье и быстро продвинулся до реки Онон. В разгар наступления генерал Плешков во главе своего штаба нанес визит атаману и в ходе обсуждения сложившейся обстановки любезно предложил помощь при наступлении на Нерчинск подразделениями отряда полковника Орлова. Тому ничего не оставалось делать, как подчиниться. В Особый отряд, выдвинувшийся в рейд на Нерчинск, были выделены конница, батарея капитана Ломиковского, инженерная полурота, четыре грузовые машины и санитарный отряд. Возглавил Особый отряд ротмистр Враштиль.

Инициатива Плешкова окончилась крайне неудачно. Орлов потерял грузовики и имущество инженерной полуроты, отошедшие Семенову. Штабс-капитан Квятковский[68], командир инженерной полуроты, перешел к атаману со значительной частью своих людей. Те, кто не хотел служить у Семенова, всеми правдами и неправдами стремились возвратиться в Харбин [Петров]. Но самое главное, Семенов предпочел сохранить самостоятельность и не подчинился Плешкову. Не помогло здесь и производство слишком самостоятельного есаула приказом генерала Хорвата в очередное звание войскового старшины. В дальнейшем столь же безуспешными будут попытки штаба Российских войск подчинить себе атамана Калмыкова. «Плешкова никто и ни в чем не слушает, — писал в апреле 1918 г. Будберг, — но, судя по его настроению, сие мало его беспокоит, он вообще принадлежит к разряду людей, не любящих беспокоиться» [Будберг, 1924, т. 13, с. 199].

Неспособность генерала Плешкова подчинить своему командованию антибольшевистские отряды и наладить нормальную работу штаба Российский войск заставили Хорвата назначить в мае 1918 г. новым Главнокомандующим Российскими войсками в полосе отчуждения вице-адмирала А. В. Колчака, оказавшегося в Китае по инициативе англичан и российского дипломатического корпуса.

Новое назначение мало изменило ситуацию, объединить отряды Колчаку также не удалось. Адмирала признали только орловцы. Ни атаман Семенов, ни Калмыков не желали ему подчиняться. Колчак в дальнейшем считал, что здесь не обошлось без влияния японцев. В конце мая 1918 г. отношения между Колчаком и Семеновым настолько обострились, что едва не произошло вооруженного столкновения между подчиненными им отрядами. Инцидент был разрешен вмешательством японцев, которые заявили, что в случае столкновения применят военную силу [Петров].

В этой ситуации Колчак обратился к Хорвату с просьбой об отставке. Хорвата, по-видимому, такой вариант устраивал. Дело в том, что Колчак так и не смог наладить отношения со штабом Плешкова. Здесь все были недовольны планом адмирала сосредоточить войска на ст. Пограничная и оттуда начать наступление на Владивосток. Против Колчака начались интриги, особенно со стороны генерала Хрещатицкого. Не уступал ему и генерал Самойлов, обиженный слишком прямым и вспыльчивым адмиралом. К тому же, Колчак, став главнокомандующим Российскими войсками в полосе отчуждения, практически сразу вступил в трения с Японской военной миссией, возглавляемой генералом Накадзимой [Луговая, 2012, с. 255].

В дело с отставкой Колчака вмешалось командование Орловского отряда и консул Попов, выступившие в поддержку адмирала. Стремясь лишить Колчака опоры, 1 июня 1918 г. отряд полковника Орлова был выдвинут на раз. Эхо для дальнейшего перемещения на ст. Пограничная, что соответствовало колчаковскому плану подготовки наступления на Приморье. После этого Хорват предпринял попытку восстановить генерала Плешкова в должности главнокомандующего, а Колчака назначить командующим войсками восточной группы [Там же, с. 266]. Колчак отказался выполнить приказ Хорвата.

Вероятно, отсутствие у Колчака надежной вооруженной опоры заставило его начать формирование в июне 1918 г. нового подразделения — морской роты. Созданием роты руководил старший лейтенант В. В. Безуар, прибывший в Китай с Колчаком из Северной Америки, а непосредственным командиром роты был назначен подполковник Л. М. Карамышев. Рота состояла из четырех взводов: трех стрелковых и одного минно-подрывного. На начало июля численность роты составляла более ста человек, из них более двадцати — офицеры, главным образом сухопутные. В июле морская рота получила в свое распоряжение два мобилизованных у российских граждан из Харбина катера — «Талисман» и «Рыболов», и осуществила первую боевую операцию на одной из проток Амура, в ходе которой был захвачен красный пароход «Сретенск» [Буяков, 2015, с. 91–93].

Трения между Колчаком и Хорватом были прекращены благодаря «посредничеству» японцев, предложивших Колчаку на некоторое время выехать в Японию, откуда он осенью 1918 г. уехал в Омск.

Японское командование, которое адмирал Колчак не устраивал своим нежеланием идти на определенные уступки в будущем после победы антибольшевистских сил при поддержке Японии, делало свою ставку в объединении отрядов в полосе отчуждения на атамана Семенова[69]. По воспоминаниям полковника Орлова, известно, что летом 1918 г. его посещал подполковник Куросава, курировавший атамана Семенова. Куросава добивался того, чтобы Орлов передал свой отряд под командование атамана, но своей цели не достиг [Петров]. Тогда, по-видимому, направляемые японцами китайские власти, уже давно стремившиеся ликвидировать все русские вооруженные отряды в полосе отчуждения, потребовали расформирования орловского отряда, к большому удовольствию генерала Самойлова, у которого Орлов со своими бойцами был, как кость в горле. Ко всеобщему, казалось бы, удовлетворению отряд Орлова будет расформирован в середине июля 1918 г.[70], но до этого произойдет еще ряд важных событий.

В начале июля, получив известия о свержении власти большевиков во Владивостоке чехословацкими частями под командованием Генерального штаба генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса[71], штаб Российских войск выехал на ст. Пограничная, чтобы оттуда развернуть свою деятельность на территории Приморской области и помочь чехам во взятии Никольск-Уссурийского.

В это же время, 10 июля, после долгих уговоров генерал Хорват объявил себя Временным Правителем России «до тех пора, пока не будет восстановлена русская национальная верховная власть и созвано Учредительное собрание», и начал формировать свое правительство — «деловой кабинет»[72]. Хорват надеялся на поддержку союзников, намереваясь утвердиться во Владивостоке, но реальной поддержки не получил, впрочем, как и Временное правительство Автономной Сибири (ВПАС) эсера П. Я. Дербера[73]. Не получив поддержки со стороны командования интервентов, совет министров ВПАС поручил «управление всеми делами» Приморской области Областной земской управе под председательством А. С. Медведева, но фактически правительство Автономной Сибири продолжало действовать под прикрытием земской управы. По соглашению с генералом М. К. Дитерихсом (начальник штаба союзническими войсками), полковнику С. С. Толстову[74], командующему вооруженными силами ВПАС, было предложено возглавить все вооруженные сухопутные и морские силы Приморской области. Толстов согласился и начал формирование своего штаба, начальником которого был назначен Генерального штаба полковник П. Г. Бурлин[75] [Симонов, 2010, с. 253].

В это время генерал Хорвата со своим «правительством» и штабом оказался блокирован на ст. Гродеково. Дело даже дошло до вооруженной стычки между русскими и чехами, не улучшившей положение хорватовского штаба. Началось т. н. «гродековское сидение», обусловленное в том числе и отсутствием у Хорвата надежной вооруженной опоры, с которой стоило бы считаться. В июле 1918 г. в подчинении Временного правительства находился ОМО атамана Семенова (до 6 тыс. чел.), отряд полковника Орлова (1 тыс. чел.), отряд атамана Калмыкова (500 чел.), отряд полковника Маковкина (650 чел.), 3-й Туземный полк (до 700 чел.), конный полк полковника Враштиля[76] (500 чел.), отряд атамана Гамова (700 чел.) и Охранная стража КВЖД.

В реальности отряд полковника Орлова был расформирован, на базе его пехотных частей планировалось создать Егерский им. полковника Орлова полк, но уже без Орлова. Устранение любимого командира было воспринято многими орловцами весьма негативно, но Орлов не стал затевать смуту, сложил свои полномочия и уехал в Харбин[77]. Атаманские отряды Семенова, Калмыкова и Гамова Хорвату практически не подчинялись, а части, созданные в основном из китайцев (Туземный полк), в конце июля взбунтовались и их пришлось выводить в тыл для переформирования[78]. После этого случая было решено отказаться от широкого привлечения в регулярные части китайских добровольцев, среди которых попадалось немало хунхузов. Стремясь сохранить связь с атаманом Семеновым, Хорват произвел его в начале августа 1918 г. в полковники с переименованием, по занимаемой должности, в зауряд-генерал-майоры. Через две недели новым приказом Семенов был назначен Забайкальским областным комиссаром [MCR, box 2].

«Гродековское сидение» правительства Хорвата вызывало немало зубоскальства в Харбине. Генерала называли «Дмитрием I, самодержцем всея Гродековская станция и ея запасных путей» [Будберг, 1924, т. 13, с. 235]. В самом Приморье очень немногие высказались в поддержку Хорвата. В основном к Хорвату тяготели офицеры Владивостокского гарнизона, не желавшие подчиняться земской управе, возглавляемой эсерами.

В августе была предпринята попытка выйти из политического тупика путем переговоров между Временным правительством Автономной Сибири и «деловым кабинетом» при участии союзников. Генерал Плешков был выдвинут в качестве общего командующего Российскими вооруженными силами на Дальнем Востоке, что было встречено очень позитивно со стороны офицеров Владивостокского гарнизона. Полковник Толстов не возражал против объединения русских войск на Дальнем Востоке, но отказался подчиняться Плешкову, по-видимому, под влиянием эсеров. Тогда 23 августа 1918 г. Плешков, находившийся во Владивостоке, объявил о включении вооруженных сил Приморья в состав Российских войск Дальнего Востока под своим командованием. Толстов был отстранен от должности, новым командующим вооруженными силами Приморской области и комендантом Владивостокской крепости был временно назначен полковник Бурлин, возглавивший т. н. Владивостокскую группу Российских войск Дальнего Востока.

Руководители городского и областного самоуправления не признали полномочий Плешкова, ситуация грозила перерасти в вооруженное противостояние и была спасена только вмешательством иностранных держав. Военные представители держав на совещании 25 августа во Владивостоке под председательством генерала Накадзима, заявив о непризнании полномочий генерала Плешкова и нежелательности его присутствия во Владивостоке, потребовали, чтобы части Владивостокского гарнизона сложили оружие и перешли в распоряжение атамана Семенова или полковника Толстова. Полковник Толстов был восстановлен в своей должности [Симонов, 2010, с. 260].

Плешков немедленно ретировался из города, отправившись, по словам Будберга, с каким-то срочным поручением на «Даурский фронт» [Будберг, 1924, т. 13, с. 246], а полковник Бурлин был вынужден подчиниться требованиям интервентов. Переговоры между ВПАС и «деловым кабинетом» провалились. Сибирское правительство объявило Хорвата узурпатором, а Плешков назвал «сибиряков» изменниками.

В сентябре 1918 г. представители держав, стремясь «загладить» свою ошибку, возвратили оружие русским войскам Приморской области, но почти сразу после этого удалили части Владивостокского гарнизона в полосу отчуждения КВЖД. Вывезенные в Харбин 1-й и 2-й Сибирские стрелковые полки и 3-й дивизион 1-го Сибирского артиллерийского полка вскоре были перемещены на ст. Ханьдаохэцзы, где до декабря 1918 г. составляли местный гарнизон под командованием полковника Бурлина [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 16а, л. 42]. Вместе с Владивостокской группой войск в полосу отчуждения КВЖД были перемещены и части т. н. Уссурийской группы Российских войск Дальнего Востока, которой командовал генерал Хрещатицкий. Ядро этой группы, Отдельная Уссурийская бригада под командованием полковника Маковкина, составило на некоторое время гарнизон на ст. Эхо [Там же, л. 45]. Сам Хрещатицкий получил назначение начальником штаба к генералу Плешкову [Там же, л. 35].

На протяжении сентября во Владивостоке шла грызня за место главнокомандующего, на которое помимо полковника Толстова претендовали генерал Плешков, представитель атамана Семенова полковник Л. Н. Скипетров[79] и чешское командование генерала Р. Гайды. Более того, Гайда, командующий войсками Восточного фронта, даже попытался распространить свою власть на полосу отчуждения, назначив сюда в сентябре 1918 г. в качестве главноначальствующего своего представителя — полковника Э. Кадлеца. Это назначение вызвало протест со стороны российского дипломатического корпуса и администрации КВЖД, а также заявления китайских властей и японцев о нарушении суверенных прав Китая. Командующий войсками Гиринской провинции генерал Мэн предписал приостановить выполнение приказов Гайды и предложил сформировать новую бригаду для охраны железной дороги[80]. В сложившейся ситуации полковнику Кадлецу ничего не оставалось делать как покинуть Харбин.

Ситуация более или менее стабилизировалась в октябре после достижения договоренности между Временным Сибирским правительством (П. В. Вологодского) в Омске и Хорватом о признании последним полномочий Сибирского правительства и принятии должности Верховного уполномоченного этого правительства на Дальнем Востоке. Вскоре свои полномочия в пользу Временного Всероссийского правительства («Уфимской директории») сложило ВПАС, после чего директорию признал и Хорват. В начале октября командующим сухопутными и морскими силами Приморской области с правами командира корпуса был назначен полковник Х. Е. Бутенко [Симонов, 2010, с. 269].