Молодое, едва опушенное первым волосом лицо князя Землемила исказилось. Он жадно схватил колокольчик, зазвонил неистово, и на пороге светелки показался Николка Еж в аксамитовой безрукавке и плисовых шароварах, заправленных в сапоги. Уж и глаза у ката были! Таким взглядом железо не возьмешь, а олово плавить запросто можно было. Неистово и жадно глядел кат. Глянул на князя, словно дворовый пес, вопрошающий хозяина: сразу в глотку впиться или команды подождать?
- Боярина Глазищева нынче же в железа взять вместе с челядью и домом его, - приказал князь. - Допытаться со всей строгостью: по чьему наущению нестроевой лес нашему розмыслу поставлен был. Чую я, Николка, без англичан или немцев не обошлось, сам бы не додумался жадничать на таком деле!
Кат молча кивнул и исчез, ровно как не было его.
Голоса не подал. А розмыслу любопытно было услышать ката: баи-ли люди про него, что алалыка Николка, слова правильного сказать не мог, все картавил, ровно ему дверью язык во младенчестве прищемили. И росту он оказался невеликого, а баили - богатырь! Хорош богатырь, до загнетки русской печи не достанет! Правда, выглядел он при мелком росте своем авантажно, зазвонисто.
- Вот так, - сурово сказал князь Землемил. - И по-другому не будет, Серьга!
И понял розмысл, что в случае неудачи все ему припомнят, все речи крамольные, все высказывания неосторожные. Князь руки марать не станет, верного пса своего кликнет.
Поэтому и к себе не поехал.
Сел в повозку и отравился прямо в пытной амбар, где из кованых деталей очередного огненного змея собирали. Картина, которую увидел розмысл, грела душу, и умилительно на душе от нее становилось. Половина змея еще каркасом лишь обозначена была, но нижняя часть уже собиралась на клепках. Грозно выглядел огненный змей, даже еще незаконченный. Трубы уширенные, через которые надлежало вылетать пороховому пламени, мастеровые усердно полировали мелким белым речным песком, а затем затирали до полного блеска кафтанным сукном, а уж до ума доводили тончайшим материалом, что последним караваном по великому шелковому пути доставлен был. И полости для размещения зарядов пузато темнели. А чуть в стороне Янгель пытливым своим умом хотел до истины добраться - жег малыми порциями пороховые пластины, жадно наблюдая за длинными языками желтого пламени, и стояли в амбаре запахи преисподней.
- Сера, - сказал Янгель, неслышимый за грохотом пламени, бьющегося в железный лист, сработанный искусными кузнецами. Лист по центру нагрелся добела, потрескивал из-за неравномерного нагрева.
- Чего? - крикнул розмысл.
- Сера, говорю, - склонился к его уху долговязый немец. - Добавил я малость серы, и гляди-тко, горение сразу стало более равномерным, не рвет!
- Ай, молодца! - сказал розмысл. - Самое что надо!
Лицо немца покраснело от удовольствия и сразу стало видно: усеяно оно красной мелкой аредью, густо усыпавшей щеки и нос Янгеля.
- Что-то ты паршой пошел, - сказал розмысл, когда они отошли в более спокойный угол амбара.
- Раздражение серное, - крикнул Янгель, оглохший за день от шума. - Ничего, чистотелом помоюсь недельку, как рукой снимет.
- Ты порох-то экономь, - сказал розмысл. - За траты лишние у нас по головке не гладят.
Янгель оскалил длинные желтые зубы.
- Победителей не судят! - крикнул он.
- Так то победителей, - вздохнул Серьга. - Не дай Бог в побежденных оказаться.
4.
Гусляр, которого привели с улицы, одет был с вызовом.
Штаны на нем были полосатые, кафтан из атласа травчатого, рубаха алого льна. Правда, все было уже не совсем свежим, дух опрелости исходил от гусляра, но певец бродячий запах этот старался перебить арабской пахучей жидкостью, именуемой духами, что было совсем непонятно - ведь сумасшедших денег они стоили, легче было в купальню сходить к банным рукомойникам опытным. И гусли у вошедшего были особые - коричневого индийского дерева, пряно пахнущего при нагревании, а струны были натянуты серебряные, хоть и потемневшие слегка от времени. Гусляр - человек особенный, из тех, кто не сеет, не жнет, а урожай медными денежками собирает. И поет он обычно песни смутьянские, смеется над властями предержащими да денежными мешками, иной раз и всем остальным от него достается.
- Ты что же это народ смущаешь? - спросил розмысл. - Акудник, кто ж тебя бесовским песням научил?
Гусляр не подумал смущаться.
- Что ж ты, хозяин, на меня накинулся? - сказал он. - Али не знаешь, как гостя привечать надо? Что есть в печи - на стол мечи. Накорми, напои, а потом уж пытай-испытывай!
- Я б тебя испытал, - пробормотал розмысл. - Батогами мочеными! Со сладостию!
Гусляр на улице пел об огненном змее, который людей в окрестностях княжества донимал, девок сладких, сахарных воровал, данью все окрестности обложил, и никто не знал, кому змей служил… В те времена про рэп никто не слышал, даже направления такого музыкального не было, поэтому люд относился к подобным речитативам спокойно, никто в толпе не орал, козу пальцами не изображал, на спину в падучей не бросался, жуком беспомощным на дубовых досках помоста, где гусляры выступали, не крутился. Нормально слушали, с пониманием - человек историю излагает, запомнить надо в мельчайших деталях, чтобы в зимние вечера детям рассказывать.
- Ну, спой, - сказал розмысл. - Расскажи нам новенькое о нашем славном герое!
- Да ладно тебе, - смущенно сказал Добрыня. - Это же, как говорится, предвосхищение.
- Давай, давай, - подбодрил гусляра розмысл. - Предвосхищай. Только не с самого начала, это ж тебя двое суток слушать придется. Давай сразу с того места, как он змея огненного оседлал. Играй, паскуда, пой, пока не удавили!
Певцу самодеятельному все равно перед кем петь, лишь бы слушали. Гусляр снял с головы грешневик, сел на скамью, взялся за гусли, подергал струны, подкрутил колки.
- Значит, одолел супостата? - с ухмылкой спросил розмысл.
- А что делать, аще народ так все воспринимает? - развел широко руки бранник. - И потом я тебе, Серьга, так скажу, лучше в памяти народной богатырем остаться, нежели простым ратником. Согласен, слог у него неизящен, инно запоминается!
- Но ведь не было ничего подобного! - не сдавался розмысл. Добрыня пожал плечами.
- Это сегодня не было, - раздумчиво сказал он. - А завтра только эта песня и останется. Народ огненных змеев видел? Видел! Должен был с ними кто-то драться, живота своего не щадя? А вот Добрыня и дрался - песню слышали?
- Имя себе создаешь? - догадался розмысл. - В летописи войти желаешь?
- Не самое плохое желание, - сказал Добрыня. - Об Илье и Алешке давно уже песни слагают, а чем Добрыня хуже? Я, между прочим, тридцать лет и три года калик на голбце рядом с печью не дожидался, я сызмальства с воинством, если не рядом, так около. Но ведь нет ни войны какой, ни неприятеля, с коим легко в героях остаться да в летописи войти. Только и делаем, что ходим рядами стройными на площади у княжьего терема. Скучно, Серьга! Веришь, как на усмирение в Клецкие степи ходили, я там даже в ухо никому не успел дать, рыло могучим кулачком поправить. Как пришли, так все сразу и усмирились. А хочется славы бранной! Но мне-то что, я себя змееборцем вывожу, ровно святой Егор. Невинное занятие, вроде лапты! А аще про тебя кто прознает да вздумает песню сложить? Родителем змееныше-вым объявят! В колдуны непотребные запишут! Ансыря гречки за твою жизнь после того никто не даст.
- Дальше-то петь? - поинтересовался гусляр, замолчавший предусмотрительно, едва они начали свой разговор. - Там еще под сотню куплетов. У меня способность к сложению былин, как увижу что-то занятное, уста сами начинают изливаться строчками складными. А уж когда человек щедр…
- Хватит, - сказал розмысл. - Это я увериться хотел, услышал на улице, думал померещилось, помстилось, ан нет - сложена такая песня. Садись, - и указал на дальний угол стола, - сейчас тебе вина белого домашнего принесут.
- Горькое оно, - сказал гусляр. - Я бы сладенькой медовухи выпил - она на вкус приятная и в жилах кипит.
- Не гневи ни Бога, ни хозяина, - строго указал розмысл. - Пей, что дают! Сам откуда родом будешь? Каким ветром занесло в наши края?
- Из Закамских земель, - сказал горластый прохвост, с достоинством принимая от прислуги чашу с белым хлебным вином. - Жил не тужил, да вот погнался за длинною гривной. Столицу княжества решил покорить.
Розмысл равнодушно кивнул. Знакомо это ему было - всяк, кто считал себя способностями богатым, рано или поздно отправлялся столичные земли покорять. Ровно медом им там намазано было. Из знакомых розмысла был один изрядный сказитель Иван Рядно, тоже себя равным греческим сочинителям считал, отправился Грецию покорять, с филозофами тамошними и умными людьми в речах решил посостязаться, все считал, что в чужих землях славу не хуже Омеровой обретет. И где он теперь, Иван Рядно? Какому греческому Фидию мраморные глыбы в мастерскую таскает?
- Значит, исстрадался в пути? - спросил розмысл, делая вид, что внимания не обращает на смущение Добрыни.
Тот сидел в китайском походном халате, вытянув ноги в домашних узорчатых бабушах.
- Всяко приходилось, - кратко отозвался гусляр, занятый хлебным вином.
- И балабанить приходилось? - спросил розмысл.
- А чего ж не сбалабанить, аще чужое, как твое лежит? - вопросом на вопрос ответствовал странник.
- Значит, и денежкам чужим глаза протереть сможешь?
- А чего ж не протереть, коли они в твою сторону смотрят, - не смутился гусляр. - Надо же им настоящего хозяина показать.
- Один до Энска добирался? - продолжал неторопливый допрос розмысл.
- Сотоварищи, - сказал гусляр, вытирая рот и бородку ладонью. - От антонова огня в нашем тяжком странствии ближник мой сгорел. Папаша, - вдруг взмолился он, - не томи ты меня расспросами, от твоего изобильного стола глазам больно делается. Дай спокойно барашку внимание уделить да соленых рыжиков отведать.
Склонился над балдашкой с грибами, пальцами самый крепенький вылавливает.
- Сыться, - согласился розмысл. Повернулся к хмельному Добрыне.
- Думал я над твоими словами, - сказал он. - Возможное это занятие, храбрость к тому нужна отчаянная, да и голову поломать придется, как алембик для человека соорудить, как не дать ему о землю разбиться, когда у дракона разгонные силы кончатся. Но человек нужен особый, крепкий нервами и стойкий душой. Кого предложить можешь?
- Себя! - фыркнул Добрыня.
- Мы уже про то говорили, - качнул головой розмысл. - Статями вышел, тебе на змее уже не летать. А аще с Алешею поговорить? Не возьмется ли он за сей тяжкий и опасный труд?
- Попович, - отрицательно мотнул головою Добрыня. - У него страх перед небом с молоком матери всосан.
- Эй, гусляр, - вдруг спросил розмысл. - Есть в тебе отчаянность и желание что-то доброе сотворить на пользу матушке отчизне? Не все же тебе охальные песенки петь по кабакам, расхожим местам и теремам?
Гусляр приподнял зажаренную баранью ляжку, взмахнул ею укоризненно, торопливо пережевывая откусанное и всем своим видом показывая, что вот-вот будет готов к ответу.
- Оно, конечно, отчизна! - сказал наконец он, глотая полупрожеванный кус и напрягаясь шейными жилами оттого. - Только что она мне доброго сделала, чтобы заради нее расстараться хотелось? Нет, это не по мне. А охальные песни что ж, за охальные песни всегда больше платят.
- Разве не хочется видеть родину свою во славе и силе? - удивился розмысл.
- Сам посуди, - взмахнул бараниной гусляр. - Станет родина богатая да сильная, правители мудрые, воины отважные, купцы тороватые, землепашцы усердные, ремесленники умелые, женщины верные, дети разумные, попы бескорыстные - о чем тогда песни петь? Где острое слово взять, чтобы слушающих до глубин души проняло? А пока… Погляди вокруг - родина нищая да слабая, правители глупые да бездарные, воины трусливые, купцы жадные, землепашцы ленивые, ремесленники безрукие, женщины блудливые, дети… черт их делал этих детей и неизвестно чем… Тема! А мне душевно хорошо, когда я в теме. С диатрибами всегда легче выступать, им народ внимательнее славословий внимает.
- Ты про воинов трусливых… - грозно сказал Добрыня.
- Да я ж не про всех, - поднял примирительно руки гусляр. - Есть и истинные богатыри, один из них даже с нами за одним столом сидит, но в массе-то, в массе! Ты одну лишь Кантемировскую дружину возьми - алчны, глупы, безрассудны!
- Такого орла только в небо пускать, - сказал Добрыня недобро, - всех с высоты обгадит. Да, что и говорить - каждый орел свою цель на земле имеет. Сиди тихо, пока в ухо не блябнул! Нечего мне здесь кадыком трясти да горло распускать!
И по глазам отчаянным и диким видно было, что желает блябнуть, едва даже сдерживается, жаждущий кулак другой рукою удерживает.
И все же открыла, открыла немытёха певучая глаза им на жизнь!
Поэтому, провожая гусляра, розмысл жадить не стал - добро ему серебра и ходовой торговой меди отсыпал. Знать бы, где доведется упасть, соломки бы подстелил!
5.
«Жить стало лучше, жить стало веселей», - сказал князь Землемил.
Может, оно и так, скоморохи с детинцев не уходили, ложкари рассыпчатые мотивы выстукивали, плясуны да плясуньи хороводы водили, крутились с отчаянным визгом и притоптыванием, иной раз из далеких земель кудесники да алыры приезжали, бесконечные ленты из черных шляп вынимали, пламенем плевались, метровые сабли заглатывали с аппетитом невероятным, гусляры то и дело выступали - Князь на зрелища денег не жалел. Успех любому правителю обеспечен, аще дал он подданным своим хлеба и зрелищ. Если же не хватает хлеба - дай водки. Тогда и на зрелища тратиться не придется, пьющий человек представления разные сам создает, и скандалов хватает. Немедленно по Энску-граду расползлись тайные и явные блу-дилища, где народ предавался порокам. Каждый мог найти занятие по душе. А по городам и весям толкались борцы, черную дань собирая для князя. Известное дело - без денег любое начинание кажется бесплодным.
Князь к празднику готовился по всем направлениям. И бочки выкатывать на площадь его челядь готовилась, и отборные скоморохи ждали своего часа, и гусляры струны настраивали, чтобы в унисон грянуть: «Небо, князя нашего храни…». И готовились чудесные и невероятные шутихи в небе ночном. Для этих целей специально был выписан из далекого города Шанхая толстый и вечно сонный китаец, который и в таком своем состоянии ежедневно привезенные припасы, отмеченные китайскими ванзами, перебирал, прикидывал, что и за чем в небо пускать, чтобы лепота и полное благолепие вышло.
Довелось и розмыслу с этим китайцем поручкаться.
Китаец был смышленым, по-русски неплохо говорил, только постоянно в слова ни к селу, ни к городу мягкие знаки вставлял и обожал уменьшительные суффиксы, отчего всегда казалось, что говорит он не со взрослыми людьми, а с малолетними несмышленышами.
Звали китайца Жо Бень, так что и сомневаться не стоило, как его в народе прозвали. Да и то сказать - в наличии имелось, впечатляло и соответствовало!
- А что, Жо, - ровно бы шутя сказал как-то Серьга. - Если все твои шутихи собрать да одновременно под троном специальным запалить, то и человека в небо поднять можно?
Китаец прищурился, хоть и казалось, что невозможно это для болванчика узкоглазого. Носик у него был маленький, глазок совсем не стало, отчего напоминало лицо китайца желтый блин, испеченный на масленицу.
- Тысячи лет назад, - наставительно сказал китаец, - в эпоху Мин во времена под девизом «Беспокойное сердце нуждается в крыльях» в провинции Хун жил мудрый человек, звали которого Дай Нам Лун. И вот однажды, имя ль тому было виной или другие причины, которых мы по своему невежеству понять не можем, решил он, что Луна не так уж и далеко и надо ему применить свою мудрость и оседлать медный серп, став, таким образом, выше всех иных мудрецов и правителей земных. Изготовил он специальный трон, под которым в специальном порядке были привязаны ракеты для праздничного украшения неба. И в назначенное время, а мудрец на него потратил не один день своих вычислений, сел он на трон и специальным факелом, укрепленным на тонком стержне из нефрита, принялся поджигать ракеты. И действительно, благословили его Небеса, дали ему мощь и невидимые крылья, благодаря которым Дай Нам Лун поднялся в небо и скоро исчез в сверкающей высоте. Завистливые чиновники объявили его мужественный поступок преступлением против управления государством и ждали возвращения мудреца, чтобы совершить над ним несправедливую казнь. Но напрасно они ждали… - китаец устало прикрыл ладонью узкие щелочки черных глаз.
- Так он что, инно с Луны не вернулся? - нетерпеливо прервал молчание розмысл.
- Нет, - сказал китаец. - Он вернулся. Дай Нам Луна нашли в соседней провинции, тело его было страшно разбито, голова имела повреждения темени, и это заставляло предположить, что он долетел до медного серпа, но по неосторожности ударился об него головой, потерял сознание, а с ним и способность к дальнейшим рассудительным действиям. С тех пор никто и никогда не повторял этого безумного поступка, быть может, еще и потому, что чиновники объявили такие полеты преступлением, заслуживающим смерти.
Потом он угощал розмысла рисовым напитком маотай, а розмысл в свою очередь угостил желтолицего китайца хлебным вином, глаза у Жо Беня стали совсем уже узкими, начал он уговаривать нового русского друга даже не пытаться пойти по гибельному пути Дай Нам Луна, а потом они вышли из терема, в котором проживал Жо Бень, смотрели в небеса, усеянные звездами, разглядывали полную смешливую луну, которая, по мнению китайца, была похожа на русскую женщину, в то время как розмысл полагал, что она вылитая китаянка, потом попытались спеть на китайском языке народную песню чайной страны «Алеет восток», но через некоторое время набежали ночные стражники, которым показалось, что у терема грабят и режут кого-то.
Искали татя, а нашли двух буслаев, смешавших хлебное вино с рисовым маотаем, а оттого не вязавших лыка.
Что и говорить, вечер удался. Так, по крайней мере, считали русский розмысл и китайский мудрец.
Между тем огненный змей обретал форму.
Грозно смотрелся огненный змей - шесть раструбов, уже готовых изрыгнуть пламя полированным зерцалом внутренней поверхности, отражали, искажая, лица розмысла и его верного помощника Янгеля. В верхней части змея был устроен алембик, который прикрывал медный шар размером с горшок для хранения зерна, припасенного на зиму. Медные пластины, из которых состоял шар, были так искусно подогнаны друг к другу, что даже самый взыскательный и наблюдательный взгляд не смог бы заметить швов. Внутри находилось хитроумное устройство, состоящее из десятка хрустально и чисто звонящих колокольчиков. По замыслу создателей хитроумная раскручивающаяся пружина должна была заставить колокольчики через некоторые промежутки времени оживать и вызванивать мелодию «Могучею Русью я в небо запущен».
- Лепота! - восторгался Янгель. - Грозен, велик, красив!
- Отстань, бубнилка, - отбивался розмысл. - Дай в тишине посидеть, подумать немного. Представить боязно, что оплошаем.
- Полетит, - кричал Янгель. - Не может не полететь! - и вворачивал в разговор уже полузабытые им самим немецкие ругательства. - Не вздыхай, майн Готт, змей себя проявит в нужный час.
Иногда, как допущенный к государевым тайнам, в амбаре появлялся бранник Добрыня, задумчиво ковырял нос змея, окрашенный кармином, ковырял желтым ногтем краску, и доброе толстогубое лицо его становилось строгим и мечтательным.
- Так, говоришь, пробовали китайцы? Дунь в Лун, говоришь? - спрашивал он, перевирая безбожно имя летавшего в небо мудреца. - Умные люди китайцы, мне нянька ихние сказки рассказывала. Как сейчас помню, у них тоже огнедышащие змеи были, только их в Китае драконами называли. Я еще подумал тогда - откуда?
Жидовин закончил свои вычисления.
- Хрустальный купол не повредим? - озабоченно поинтересовался розмысл.
Поделиться книгой: