Нечему было взрываться в сибирской тайге в 1908 году! Там, кроме тунгусов с оленями, сроду никого не было, в районе этой самой Подкаменной Тунгуски.

Он показал материалы экспедиции Кулика Курчатову. Курчатов отнесся к гипотезе фантаста прохладно.

— Лаврентий Павлович, — Курчатов погладил бороду, которую отпускал на спор до взрыва первого ядерного устройства и не сбрил после удачных испытаний, — природные руды взрываться не могут. Это нонсенс. Если бы реакции атомного деления были возможны в урановых месторождениях, нашей Земли давно бы уже не было, а все мы давали отчет в своих поступках Господу Богу. А что касается космического корабля… Автор может себе позволить фантазии, он определил свой жанр как гипотезу. Надо сказать, очень игривую гипотезу. У меня слишком много работы, чтобы я так вот запросто начал подыгрывать автору и ломать голову над проблемой, которая не имеет однозначного решения. Похоже, все это действительно напоминало последствия атомного взрыва, но ведь нет ничего! Доказательства, если они и были, канули в прошлом. Не будем же мы искать иголку в стоге сена. Гораздо легче пойти в магазин и купить там новую. А вот ядерное устройство американцев мы благодаря вашим разведчикам заполучили, огромное им за то спасибо. Это снимает множество проблем, теперь мы можем больше внимания уделить термояду, и скажу вам, Лаврентий Павлович, урановая бомба покажется игрушкой в сравнении с водородной. Закрадываются даже сомнения, не выпустим ли мы джинна из бутылки? А то выпустим опрометчиво, а загнать его обратно уже не сумеем.

— Разумеется, — хмуро сказал Берия. — Особенно если ваши расчетчики принципиально не будут работать по субботам.

— Вы о Моте Агресте? — Курчатов пожал плечами. — Прекрасный математик, а если есть у него некоторые завихрения, так это же не страшно — сдвинем ему график соответствующим образом, и никаких проблем.

— А эти его крамольные идеи — искать следы космических пришельцев в Библии? — строго сказал Берия. — Хозяину это не понравится, с Богом у него отношения непростые. Я внимательно отслеживаю связи вашего Агреста, если что, я выкину его из проекта без излишних сантиментов. Я его в пыль сотру!

Курчатов молчал. Он уже привык к властности Берии, знал, что, когда того заносит, возражать не стоит. Возражать следовало, когда Берия остынет и станет податливым к разумным доводам. Берия исповедовал целесообразность, жестоким и беспощадным он становился, когда не видел другого пути. Во взаимоотношениях с ученым миром это не срабатывало, и Берия предпочитал идти по пути разумного компромисса.

Берия в свою очередь ждал возражений Курчатова, он ведь хорошо знал, как физик относится к Агресту, и ожидал от Курчатова яростной защиты его любимца. Но такой защиты не последовало, что обескуражило и. обезоружило куратора атомного проекта.

Он неловко сгреб справку по тунгусским событиям 1908 года со стола, сунул ее в сейф и, выжидая время, аккуратно запер сейф на два оборота ключа. Помедлив, повернулся к Курчатову.

— Значит, вы мне советуете не обращать внимания на эти давние события? — уже спокойнее спросил он. — Что же, поверим специалистам на слово. А насчет разведчиков? Они наши, Игорь Васильевич, советские. Вы ведь не отделяете себя от советского строя?

Курчатов уже был на выходе, когда Берия его вновь остановил. Он любил, чтобы последнее слово оставалось за ним. Еще больше Лаврентий Берия любил оставлять собеседника озадаченным и озабоченным.

— Товарищ Курчатов, — сказал он, чисто по-грузински налегая на «а», — а ведь разведчик, доставивший бомбу, умер, все рекомендованные меры не помогли. Его посмертно наградили орденом Ленина, как вы думаете, не малая ли награда человеку, который спас страну?

— Не за ордена и медали работаем, — сухо сказал Курчатов, — Я пойду, Лаврентий Павлович? У меня совещание назначено на четыре часа..

Но вера верой, а аналогичный вопрос Лаврентий Берия поставил перёд Королевым. Было это еще в сорок седьмом, Королева выдернули из авиационной «шарашки», потому что стране нужны были ракеты. Теперь уже было ясно, что ракеты — не блажь романтиков, не забава для пустопорожних мечтателей, это было идеальное средство доставки ядерного взрывного устройства в любую точку земного шара, и при этом ракета делала это быстрее и надежнее любого бомбардировщика. Королев загорелся.

— Неплохо было бы организовать комплексную экспедицию, — предложил он. — Я сам готов ее возглавить. А если мы найдем остатки инопланетного корабля?

— И будем бестолково их разглядывать, ничего не понимая в увиденном, — в тон ему продолжил Берия. — С тем, что у нас есть, разобраться не можем. Сколько лет товарищи занимаются находкой с Алатау? И есть подвижки? Лучше занимайся своим делом, Сергей, найдется, кому лазить по болотам и подставлять задницу комарам.

Он оказался прав: комплексная секретная экспедиция, созданная под эгидой МГБ, ничего в болотах не обнаружила. Единственным косвенным результатом явилось обнаружение радиоактивности на болоте, которая во много раз превышала естественный фон. Доказательством тому явились спилы деревьев, взятые на месте взрыва. Выпавшие на землю остатки радиоактивных веществ попали в деревья и отложились в годовом слое, который соответствовал году катастрофы. Какого-либо намека на наличие в районе радиоактивных руд спецэкспедиция также не нашла.

— Может, плохо искали? — подозрительно поинтересовался Берия у руководившего разведкой Реваза Вантарии. Воспаленное лицо геолога, усталые глаза и выпирающие скулы, которые еще хранили укусы таежного гнуса, ясно показывали, каким трудом дался экспедиции полевой сезон. Вантария покачал головой.

— Ваше право проверять, Лаврентий Павлович, — несколько обиженно сказал он. — Работали добросовестно. Нефть может быть, уранового месторождения нет.

Потом стало не до этого.

Получение по линии разведки секретного американского документа, одобренного комитетом начальников штабов и предусматривавшего активные приготовления для нанесения первого удара по Советскому Союзу, встревожило Сталина. Сантименты были отброшены в сторону.

— Лаврентий, — сказал Сталин. — Помни, ты за все отвечаешь. Если не успеем, я с тебя первого шкуру спущу. Ты меня хорошо знаешь.

Берия вождя знал более чем хорошо, поэтому не жалел себя, не жалел сил и людей, торопил сидевших в Америке Яцкого, Квасникева, Барковского и Феклисова, безжалостно подгонял Курчатова и Флерова, порою был даже излишне жесток с ними и, понимая это, успокаивал себя одной мыслью: не он, Берия, излишне жесток, время такое жестокое выпало на их долю.

Случавшиеся неудачи только подстегивали его. Наличную жизнь уже не оставалось времени, и из всех внесемейных связей осталась только одна — Лара. Берия познакомился с ней случайно. Увидел на весенней улице, как, перешагивая весенние ручьи и весело помахивая школьным портфелем из дерматина, идет стройная, слегка толстоногая школьница в синем берете. Старшеклассница Лаврентию Павловичу понравилась, и он сделал знак шоферу, а его начальник галантно спросил девушку — не подвезти ли ее. Лара, как она сама потом рассказала, колебалась несколько мгновений. Она никогда до этого не каталась на машинах, особенно таких роскошных, каким был «ЗиМ» Берии. Так же смело и отчаянно, будто ныряла в воду, она отдалась всесильному Лаврентию Павловичу. Неожиданно для себя Берия привязался к девушке, и она стала его единственной постоянной любовницей. Берия устроил ей отдельную квартиру в доме напротив ресторана «Арагви», который они нередко посещали и даже танцевали в пустом зале, который к приходу Берии очищали от нежелательных людей, да не многие москвичи пошли бы в это время посидеть в ресторане, где отдыхал бывший нарком внутренних дел, который поднялся к тому времени по служебной лестнице еще выше.

Личная жизнь в семье у Берии не слишком складывалась. Многочисленные победы Лаврентия Павловича у женщин не слишком радовали его жену Нину, а подросший сын Серго, названный в честь Орджоникидзе, даже заводил с отцом опасные и неприятные разговоры, которые Берия просто обрывал, порой даже излишне грубо.

Сейчас ему не хотелось домой.

Он ехал к Ларе.

Разговор со Сталиным был неприятен Берии. Обстановка в мире была напряженной, резко ухудшились отношении с Тито, который решил, что он лучше Старика знает, как ему строить социализм в Югославии. Народная армия Китая явно одерживала верх над Гоминданом, и надо было строить отношения сразу с обеими сторонами, а тут еще в самом Союзе опять творилось черт знает что, Георгию показалось, что Вознесенский его подсиживает, и он с Абакумовым затеял собственную игру, которая не могла не ударить и по Берии, ведь дружба с Маленковым была всем хорошо известна: не удержись Маленков, неизвестно, что станет и с ним самим, и с его друзьями-товарищами, Старик последнее время стал подозрительным, открыто показывал, что тяготится опекой земляка, вот уже и грузин из охраны удалил, а кто, кроме грузин, будет ему так предан и верен? Происходящее требовало постоянного анализа, это выматывало, сейчас Берии не хотелось ломать голову над проблемами, ему хотелось просто войти в дом, обнять женщину, которая его любила, посмотреть, как ворочается в детской кроватке его сын, родившийся у Лары три месяца назад. И выкинуть из головы все проблемы. В конце концов, кто у нас партией и страной рулит? Вот пусть у него голова и болит, если он себя считает единственным непогрешимым и безошибочным! Начался декабрь, до Нового года рукой подать, Старику в декабре должно было исполниться семьдесят лет. Возраст! — неопределенно подумал Берия.

Некоторое время он безразлично смотрел в стриженный под бокс затылок водителя, потом протянул руку, взял газету и начал ее просматривать в ожидании, когда машина притормозит у заветного подъезда.

Да, глядя на газету, можно было сразу сказать, что семидесятилетие вождя приближается. Вся первая полоса была заполнена материалами к этому торжеству. Рапортовали советские труженики вождю, как они готовятся к семидесятилетию. На этой же полосе неугомонный поэт Алесей Сурков опубликовал очередную здравицу Сталину:

Союз сердец объединит народы,

Дороги горя порастут быльем,

Свои незабываемые годы

Мы СТАЛИНСКОЙ ЭПОХОЮ зовем!

Да и другие старались не меньше — в газете были опубликованы якобы народные песни о Сталине, но внимание Берии было приковано к другому. Даже статья Георгиу-Дется о том, что югославская компартия оказалась во власти убийц и шпионов, не заинтересовала его, слишком хорошо Берия знал цену подобным статьям. Но в «Правде» были опубликованы сообщения о допросах в суде свидетелей и обвиняемых по делу Трайчо Костова и его подручных, это уже было Берии профессионально интересно, и он принялся читать откровения подсудимых, прикидывая по ходу чтения, что могло вынудить их так честно признавать свою вину и бичеваться. Не хуже, чем это делали советские правые в ходе довоенных процессов. Эти материалы Берия читал заинтересованно, наметанным глазом отмечая промахи обвинения и пробелы в конструкции самого заговора. Не получилось у болгар сделать единый процесс, вина обвиняемых распадалась на самостоятельные преступления, не было в происходившем атмосферы заговора. Еще и югославский след невесть зачем вплели, только и забот у Тито сейчас, как Болгарию частью Югославии сделать!

Однако дочитать газету он так и не успел, начальник охраны повернулся назад и негромко сказал:

— Приехали, Лаврентий Павлович! Прикажете проводить?

— Не надо, — сказал Берия, памятуя о вертухаях, которые дежурят в подъезде. — Я сам дойду!

Грузно выбравшись из машины, он забрал букет цветов у начальника охраны и хмуро пошел к подъезду, двери которого словно бы сами собой открылись перед ним.

Разумеется, Лара была дома. Но к неудовольствию Берии она была не одна. В зале, где стоял круглый стол, играла радиола, грассировал Вертинский, а Лара с двумя подружками что-то обсуждала за столом. На столе стояла бутылка «Кюрдамира» и полупустая бутылка «Абрау-Дюрсо», вазочка с кремовыми пирожными и темнела коробка шоколадных конфет «Красный мак».

Берия снял шапку, пальто, повесил их на треногую вешалку в коридоре и вошел в комнату. Оживленный разговор оборвался. Подружки Лары сразу заторопились, но притворяться любезным хозяином Берия не хотел. Черт с ними, пусть проваливают. Он ответил на тихие и неловкие приветствия и прошел во вторую комнату. Сын спал, разметавшись в кроватке. Крохотные кулачки его, как руки боксера, были в маленьких белых мешочках, сонное лицо сердито и сосредоточенно. Лаврентий Павлович Берия вздохнул. Сейчас он не был государственным деятелем, сейчас он был просто усталым человеком и многое бы дал, чтобы узнать, что ему снится — этому маленькому человечку, который был плотью его плоти. Но еще больше Лаврентий Берия отдал бы, чтобы узнать, что этого человечка ждет в самом недалеком будущем и что ждет его самого. Впрочем, насчет своего будущего Берия не слишком обольщался. «Кто много знает, тот не слишком долго живет», — любил говаривать он сам. Потому и жил торопливо, потому и жадным был до радостей жизни, знал, что если начинаешь хорошо, то кончишь обязательно неважно. Это была аксиома партийной жизни. Берия долгое время был чекистом, чтобы не понимать этих установленных однажды правил. Первый и обязательный закон этой жизни был словно взят из американских гангстерских фильмов, которые Берия любил просматривать в одиночестве у себя дома. И этот закон дополнял известную русскую поговорку — для того чтобы смеяться последним, надо обязательно стрелять первым. Иначе в этой жизни просто не выжить.

В комнату неслышно вошла Лара. Берия понял, что она проводила гостей. Но он не оборачивался, продолжая смотреть на сына. И тогда Лара подошла, обняла его за плечи и тихо спросила:

— Я постелю?

* * *

ШИФРОТЕЛЕГРАММА «ВЧ»

Секретно Маленкову Берии

В связи с задержками в поставке оборудования Воронежским заводом электротехники срывается график работ по варианту «Р». Прошу воздействовать на руководство завода, не осознающее важности своевременного выполнения нашего срочного заказа, дать указание проконтролировать немедленную отгрузку заказа.

22 декабря 1949 года. Королев.

Особо важно

ВЫПИСКА ИЗ РАСПОРЯЖЕНИЯ СОВЕТА МИНИСТРОВ СССР№ 127 от 5 декабря 1949 года.

О выделении дополнительных средств

В целях развития и совершенствования научно-военной программы «Р» Совет Министров СССР дополнительно выделяет на данную программу 70 000 000 (семьдесят миллионов) рублей.

Председатель Бюро Сов. Мина СССР Маленков.

Глава седьмая

Королев возвращался на полигон не в лучшем расположении духа.

Посещение Кремля не доставило ему приятных минут, оно и понятно — не на экскурсии побывал. Сталин был дотошен, к встрече готовился обстоятельно, консультировали его люди знающие. Но как ответить на вопрос руководителя государства, будет ли оно в ближайшее время иметь межконтинентальную ракету?

—  — Делаем все возможное, — сказал Королев.

— Мы вас не ограничиваем, — жестко и сердито отрезал Сталин. — Что значит делаем все возможное? Делайте невозможное. Если ракета нужна государству, она должна быть построена. Это аксиома.

Очень хотелось возразить, глядя в желтоватые тигриные глаза вождя. Напомнить ему о потраченном в лагере времени, о прекращении финансирования лаборатории по изучению реактивного движения после ареста Тухачевского, но это было равносильно самоубийству, и Королев сдержался.

— Государство экономит на всем, — бесшумно выхаживая по кабинету, рассуждал Сталин. — Для создания ракеты мы отнимаем деньги у инвалидов, отбираем их у детей, и вы, товарищ Королев, должны это хорошо понимать. Я не призываю вас к экономии, но требую компетентности в работе.

Он подошел ближе, пытливо заглянул Королеву в глаза.

— Значит, мыши все-таки остались живы? — с легкой иронией спросил он.

У Королева похолодела спина.

— Так точно, товарищ Сталин, — сказал он. — Выдержали и перегрузку, и краткосрочную невесомость. Даже аппетит не потеряли.

Сталин улыбнулся.

— Вы, видимо, решили, что я вас буду ругать. — он махнул рукой и пошел вдоль стола, бесцельно поправляя и без того ровно стоящие стулья. — Нет, товарищ Королев, товарищ Сталин вас ругать не будет. Товарищ Сталин понимает, что полеты в космос — это такая же реалия завтрашнего дня, как телевизионные приемники или, скажем, развитой автомобильный транспорт. Только не увлекайтесь, товарищ Королев, я не зря подчеркнул, что это реалии завтрашнего, а не сегодняшнего дня. Сегодня нам нужно надежное средство доставки ядерного заряда, которое способно достигнуть Америки. И не для того, чтобы эту Америку бомбить, но для того, чтобы иметь определенные противовесы в политике. Андрей Януарьевич, конечно, выдающийся дипломат, но тоже нуждается в дубинке. Не для того, чтобы бить своих политических оппонентов, а для того, чтобы самого не ударили.

Он вернулся и сел за стол.

— Садитесь, товарищ Королев, — сказал он, указывая на стул.

Подразумевалось, что сесть 'надо обязательно именно на указанный стул.

— Вы что-нибудь слышали о неопознанных летательных аппаратах? — спросил Сталин, с любопытством вглядываясь в невозмутимое лицо конструктора.

— У меня нет времени на пустяки. — Королев успокоился. Круглое лицо его выражало недоумение. — Разумеется, кое-что мне рассказывали, но я в такие вещи слабо верю.

— Почему? — Сталин недоуменно приподнял руку с зажатой в ней трубкой. Усы его округлились.

— В границах Солнечной системы разумная жизнь вряд ли возможна, а звезды от нас очень далеко, товарищ Сталин. Слишком мощные двигатели нужны, чтобы прилететь издалека.

В последующие два дня Королев изучал материалы, относящиеся к так называемым «летающим тарелочкам». Особого беспокойства эти материалы у Королева не вызвали — в ряде случаев эти «летающие тарелки» можно было идентифицировать со вполне земными явлениями. Однако сам подход к проблеме не мог не вызывать невольного уважения — материал был собран и систематизирован, обзоры зарубежной прессы соседствовали с сообщениями агентуры, здесь же были результаты прослушиваний журналистов и зарубежных политических деятелей, что и говорить, Сталин умел заставить людей работать так, чтобы интересующая его проблема была подробно освещена со всех сторон. Тем не менее Королев остался к досье абсолютно равнодушным, разве что с удовлетворением отметил, что житкурские капониры в материалах не фигурировали, как и находка из Алатау, и, следовательно, он мог с чистой совестью соблюсти секретность, которой от него потребовал Берия. Сам Королев находкой из Алатау уже переболел. Поначалу останки неведомого аппарата крайне его заинтересовали, но, убедившись, что в ближайшее время подспорьем в работе эта находка не станет, Сергей Павлович к ней заметно охладел, тем более что в понимании сохранившихся деталей этой находки даже излюбленные конструктором пересаживания не помогали.

— Значит, особых причин для волнения нет? — Сталин задумчиво похлопывал рукой с коротко обрезанными желтоватыми ногтями по пухлой папке, которую возвратил Королев. — Что ж, наши мнения совпадают, товарищ конструктор. Будем надеяться, что никто из нас не ошибается. Такие ошибки могут очень дорого обойтись государству. — Он значительно помолчал и добавил: — Впрочем, человеку подобные ошибки обходятся значительно дороже, Я вас не задерживаю, товарищ Королев. Возвращайтесь к своим делам.

Да, времени катастрофически не хватало. «Р-пятая» была уже собрана и готова к старту, а доверять пуск Глушкову Королев не хотел, поэтому и торопился попасть на ракетодром в Капустином Яру, который во всех официальных документах именовался как «Москва-400». «Дуглас» приземлился в степи, где проложена была двухкилометровая взлетно-посадочная бетонная полоса, а потом еще полтора часа пришлось пылить по степным дорогам на армейском «виллисе», чтобы, успев к старту, с надеждой наблюдать за тем, как темно-зеленое веретенообразное тело окутается клубами пламени и пара, поднимется с пусковой площадки, а потом медленно завалится набок, заливая степь жарким, все сжигающим пламенем, который превращал в пар сугробы вокруг стартового комплекса. И гадать не стоило о причинах неудачного пуска, причина была все та же — сопла дюз прогорали, и это означало, что надо было вновь садиться за расчеты и придумывать то, что еще не приходило в голову никому на земле.

Королев был мрачен, поэтому прибывшего на полигон Владимира Ивановича Яздовского, который отвечал за биологические исследования, встретил без обычной улыбки.

К этому времени были выработаны две научные программы стартов — физическая и биологическая. Физическая программа изучала процессы, происходящие высоко над планетой, изучала влияние этих процессов на земную жизнь, давая очень многое для конструкторов ракетной техники. Биологическая программа включала в себя пробные пуски животных на ракетах. Победили собачники, как называли тех, кто выступал за полет в космос собак. Яздовский со своими подопечными подбирал собак для первых полетов. Дело было не слишком простое, требовались небольшие собаки килограммов по шесть-семь. Домашние собачки такого веса были довольно изнеженными, поэтому дворняжки, которые были выносливее остальных, имели преимущество. Кроме того, проводился отбор и по масти — специалисты по съемкам требовали, чтобы животные были беленькие. Подобранная по весу и масти собака затем отбиралась по состоянию здоровья, нраву и реакциям.

Подобранных собак готовили к полету. Их держали в барокамерах, крутили на центрифуге, трясли на вибростенде, проводили испытание на тепло и холод. Жизнь у отобранных собачек получалась в полном смысле слова собачья. Одна была у них радость — кормили неплохо. Некоторые уже начали обживать ракетный контейнер, в котором им предстояло лететь.

Двух из них — Дезика и Цыгана — Королев даже полюбил и часто брал на прогулки по степи и на речку. Но сейчас он только скользнул по ним взглядом, машинально почесал Цыгана между ушей и побрел в степь, где копошились фигурки технических рабочих, в буквальном смысле слова просеивающих землю в поисках обломков.

Яздовский его понимал, поэтому догонять не стал, направился к домам, а ухоженные и совсем не похожие на бездомных дворняг песики побежали за ним следом. На свежем снегу остались уверенные отпечатки Яздовского и мелкие цепочки собачьих следов.

После обеда Королев собрался на Житкур. Не то чтобы он на что-то надеялся, но все-таки решил поинтересоваться, что происходит у истинных секретчиков. Деятельность научной группы на Житкуре являлась особо секретной, к ней и доступ-то имели несколько человек — Сергей Иванович Вавилов, сам Королев и обеспечивающий режим секретности полковник Недолгий. Из политиков достаточным знанием о проекте «Летучая мышь» обладал один Берия, который очень не любил, когда в курируемые им проекты совал нос кто-то другой. Попробовал однажды поинтересоваться Житкурской лабораторией Климент Ефремович Ворошилов. Королев сам был свидетелем неприятной сцены, когда Берия, не особенно задумываясь о тактичности своего поведения, грубо обругал Ворошилова, а потом еще и преподнес этот неожиданный интерес таким образом, что Сталин на очередном заседании Политбюро обозвал старого товарища по партии английским шпионом, заставив Ворошилова два месяца прожить в напряжении и страхе, потому что после таких открыто высказанных обвинений его могли арестовать в любое время, выскажи вождь такое пожелание.

До Житкура пришлось добираться на «У-2».

Сама деревушка представляла собой скопление нескольких десятков мазанок, огороженных плетнями. Черт знает, каким образом и когда местных жителей занесло в глухую и непролазную степь, но факт оставался фактом, они здесь жили, и это, похоже, им даже нравилось. По крайней мере, усмехнулся Королев, арестов конца тридцатых местные жители наверняка избежали.

Зона располагалась в четырех километрах от Житкура. Собственно, зоной ее можно было назвать с некоторой натяжкой. Широкий периметр, огороженный двухрядной колючей проволокой, между рядами которой бродили неприкаянные часовые из солдат срочной службы, жившие в длинной барачного типа казарме — едва ли не единственном наземном здании в этом огороженном колючкой периметре. Все остальное находилось под землей в огромном бункере, над которым высились два домика специалистов. Из этих домиков на семиметровую глубину шли лифты, поэтому солдаты, наверное, полагали, что охраняют каких-то особо опасных преступников. Так им, видимо, говорило начальство, которое о бункере, как это и требовал режим секретности, тоже ничего не знало.

Документы у Королева проверяли тщательно, хотя здесь он бывал довольно часто. Впрочем, для таких случаев у него было красное удостоверение с горизонтально перевернутой восьмеркой, которая указывала на особые полномочия владельца книжечки. Может быть, именно поэтому документы каждый раз проверяли тщательно и даже уносили в караульное помещение. Сам Королев разглядывал это удостоверение, выданное МГБ, со странным чувством — книжечка превращала ее владельца из рядового жителя страны в могущественного функционера, чья причастность к государственным тайнам давала права, которых не имел простой смертный.

Тем не менее, пока шла проверка, Королеву приходилось мерзнуть на степном ветру. Пронизывающий ветер в сочетании с морозом мог свести с ума кого угодно, особенно если ты одет не в тулуп и валенки, а стоишь перед воротами в брюках навыпуск и тонкой кожаной куртке, пусть даже с меховой подкладкой.

Наконец лейтенант с синими петлицами открыл ворота.

— Вас проводить? — дежурно поинтересовался он.

— Я знаю дорогу, — не оборачиваясь, сказал Королев. А какие тут еще особые приметы нужны, если к домикам специалистов вела наезженная санная дорога?

Снег хрустел под ногами.

Королев подошел к одному из домиков и постучался.

— Не заперто! — бодрым тенором сказали из-за двери.

Доктор физико-математических наук Иван Дикунец совершенно не напоминал ученого. Больше он походил на бича, который волею случая искупался, переоделся в чистое, но при этом остался небритым и нестриженым. Он сидел за столом в тренировочных шароварах и синей майке, худое длинное лица его было довольным и счастливым.

— Сергей Павлович, — спокойно сказал он, не поднимаясь из-за стола. — Здравствуйте. А я все-таки разобрался в этой железке. Вы знаете, удивительная получается картина.

— В которой? — поинтересовался Королев, подсаживаясь к столу.

— С «девяткой». — Дикунец пододвинул конструктору ватманский лист, на котором он добросовестно вычертил исследуемую деталь. Всем узлам с обнаруженного в горах объекта для удобства присвоили порядковые номера. Дать им какое-то разумное название оказалось невозможным, для этого необходимо было знать, для чего именно тот или иной узел предназначался. Свой чертеж Дикунец сопроводил многочисленными записями, из-за которых сам чертеж оказался на втором плане. Сергей Павлович Королев знал цену чертежам, он цепко вгляделся в графическое изображение «девятки».

— Вот как?

— Точно, Сергей Павлович, — гордо сказал Дикунец. — У меня как в аптеке. Если уж говорю, что понял принцип работы, то, значит, в самом деле понял. Вот это, — он ткнул рукой в схему, — сегментный ускоряющий электрод, это — ионизатор. Пористая масса, как удалось выяснить, — цезий. Вот эта темная масса — высоковольтная изоляция. Основная часть окружена тепловыми экранами, предусмотрены нейтрализатор и, естественно, испаритель с нагревающим элементом. Блок питания отсутствует, но вот эти контакты явно соединяли машинку с блоком питания. А в целом мы имеем дело с реактивным двигателем нового типа — перед вами, Сергей Павлович, небольшой цезиевый ионный двигатель. Тяга его невелика, и это заставляет предположить, что двигатель этот использовался в блоке с другими аналогичными устройствами.

— И каков удельный импульс такого двигателя? — жадно спросил Королев.

— Примерно четыре тысячи секунд, — сказал Дикунец. — Тяга тоже невелика, всего двадцать пять граммов, потребляемая мощность такого двигателя восемь ватт.

— Недостаточно, чтобы обеспечить разгон космического корабля, — прикинул конструктор.

— Связка таких двигателей имеет более высокие характеристики, — пояснил Дикунец. — Корабль двигать ей не под силу, оптимальный блок состоит из двенадцати таких игрушек, далее характеристики резко ухудшаются, а потребляемая мощность возрастает. Космический корабль они, конечно, не потянут, а вот для ориентации спутника или коррекции его орбиты можно использовать запросто.

Некоторое время Королев, не моргая, смотрел на инженера.

— Так ты считаешь, что это обломки спутника? — Круглое лицо Королева стало строгим и недоверчивым. — Обломки, которые обнаружены до войны, являются искусственным спутником планеты? Ты действительно так считаешь, Иван?

Дикунец смутился.