Мне плевать на декуриона, увидит он или нет, но на всякий случай я отодвигаюсь в тень, за крыло опрокинутой монеры.
– Остров спасения… – переводит декодер хрипы лесняка. Из широкой зубастой пасти капает слюна. – Только остров спасения… мы звали их, но они не хотели…
– Вы звали? Их? – От возмущения я слегка передавливаю ему шею. Кажется, в затылке у мерзавца что-то хрустит. Он распахивает пасть, чтобы заорать, но в мои планы совершенно не входят разборки с декурионом. Командир у нас помешан на справедливости и чести. Честь – хорошая вещь, когда противник придерживается тех же правил боя. Но сегодня ночью у нас разные правила!
– Вы звали их на свое лежбище, вы хотели выкрасть патрульных, да? А потом намеревались сделать из них чучела, а мясо скормить своим бабам? – Я бью лесняка в грудь и горло, затыкая ему пасть. Он вращает глазами и синеет, оставшись без доступа воздуха. Кажется, я сломал ему ребро. Это забавно! – Вы пытались выкрасть патрульных. Вы напали на белых переселенцев и нарушили договор. Ты слышишь меня, подонок? А когда они отказались с вами идти, вы напали сзади, так?
Лесняк хрипит.
– Вы еще можете… можете успеть… – переводит декодер его бессвязное бульканье. – На острове спасения много ваших… они поняли…
– Бауэр, ты собираешься его убить? – спрашивает Хобот. – Тогда делай это быстрее, пока командир не видел…
Быстрее? Ну, нет. Я буду делать это медленно, и первое, что я сделаю, после того как вырву из него декодер…
11
МЫ – ДЕТИ, КОТОРЫМ ВСЕ ДОЗВОЛЕНО
Первая задача истории – воздержаться от лжи.
Во мне тогда многое поменялось. Я поверил, что есть другой выход для белого человека.
Для настоящего патриота.
Не служить в их гребаной армии и не дрочить гайки на заводе. Но с черепом, млин, толком побазарить не удастся. С матерью – еще можно говорить, а череп только стебется надо мной. Это когда бухой, а когда по трезвяни, так его, млин, хрен увидишь. Стакан дернет и пашет, как проклятый, а вечером сядет у ящика и всех ругает. Все у него мудаки…
И я забил на родаков болт. Пускай думают, что хотят.
Во-вторых, я уяснил себе, что рядом с дебильными уродами мне делать нечего. Если Оберст или Фельдфебель меня спросят, я честно скажу, что о таких бакланах думаю. Плевать, пусть Фил или Фриц гонят про меня, что хотят. Меня шняга эта давно не прет, впустую на старшеклассниц дрочить и бабки у чучмеков малолетних тырить.
Мне было по хрен, куда ехать, но внутри все зудело.
Я трясся на раздолбанном сиденье, пил горячий кофе и думал о России. Думал о том, что рассказывал Оберст, о том, что довелось прочитать за несколько дней. Иногда у меня в башке начинал твориться полный абзац, все мысли спутывались, и хотелось заорать от бессилия. Половина всякой шизы, которой нас учили, оказалась полной туфтой. Туфта – она и есть туфта, и про войну, и про Сталина с Лениным, а уж про то, как Россию грабят, – так я вообще молчу. Оберст в который раз оказался прав. Столько кренделей толстомордых по ящику треплются, а выходит у всех одно – все в стране путем, жизнь, млин, налаживается, бабки у народа немереные, пенсионеры, млин, от ожирения мрут, а честные звери с улыбкой кормят граждан абрикосами.
Хрен там.
То есть и раньше было ясно, что в ящике сплошной гундеж и правду скрывают, это как два пальца. Но только после встречи с Оберстом я задумался, какого хрена врут и в школе. Мы нарочно с Лосем подошли к историчке побазарить о Сталине, о Гитлере, всякое такое, но она на нас тут же пургу понесла, обозвала, и Лось сказал – беспонтово с дурой связываться. А с классухой вообще базарить – голимая затея, она бешеная и нас фашиками обзывала. С классной, Матвеевной, история веселая вышла. Уже после того, как мы от Оберста вернулись.
История – полный абзац. Сливай масло, называется…
Мы с Лосем историчке нахамили, точнее – она так разгундосила, что нахамили. Сидим, такие, на уроке нашей классной. Тихо сидим, прям в рот воды набрали. Мы заранее договорились партизанить, чтобы она не вопила и чтобы дерюгу не вызвала. Она же, чуть что, – за дерюгой посылает, истеричка хренова. А дерибас у нас на крышу перегревшийся, это даже черепа знают, с ним связываться никто не рискует. Дерибас, млин, в кабинете смолит, газетой прикрывшись, лишь бы его не трогали, да за аренду подвалов и сауны бабло кассирует. Орет только, что нас в колонию сдать мало, а он бы лично к стенке ставил. Педагог драный! Роздал полшколы в аренду, баклан хренов, а нам не может нормальную раздевалку отстроить, и в сортирах потоп вечный…
И на фига такой дерюга в школе нужен, что карман набивает, а вся школа, сами знаете что, сосет?
Короче, пенки были, полный абзац. Классуха как раз проперла тему про террористов и про Беслан, где заложников убили. Все сидят тоскливые, типа, детей жалеют.
Я поглядел вокруг, на моих замечательных, млин, сверстников. Позади бабы листали модный журнал, еще дальше, слева, жрали чипсы, на последней парте откровенно сосались.
Матвеевна наша раскудахталась, млин. Стоит, указкой колотит, типа, в благородной ярости, и гонит всякую лабуду насчет Чечни. Что ситуация нормализуется, что в Грозном артисты дают концерты, счастливое население ликует, а в каждой деревне с песнями встречают добрых русских солдат…
А я взял и заржал.
Классуха подскочила, точно ее шилом в жопу укололи. Ну, млин, думаю, полный абзац пришел, сейчас Дерюгу из спячки вытащит, за черепами пошлет.
– Как тебе не стыдно?! – заорала училка, у ней Даже протез от ярости в пасти закачался. И понесла, типа, трагическая гибель, наша общая боль, несчастье народов…
– А чего мне стыдно? – спросил я. – Я не притворяюсь, как другие, что мне интересно. Вон они, позади в карты играют, читают, бутерброды жрут, а Лавров у Холодовской ляжки щупает.
Вот тут, млин, уже все заржали, да так, что классуха присела от страха. Фигли, ей же надо за дерибасом бежать, раз такой облом и беспредел, а за дерибасом бежать самой страшно. Вдруг звездюлей накидает?
– Никого я не щупаю, – заблеял доходяга Лавров, а сам красный, как жопа после бани. Со мной он, ясный хрен, вязаться не стал.
– Вот видите, – сказал я. – Им насрать и на Беслан, и на всех других погибших. Но еще хуже то, Вероника Матвеевна, что вы нам врете, хотя сами знаете, что в Чечне все совсем не так. Вы повторяете всякую чушь, потому никто не слушает, только делают вид. Вы связки рвете, а они бутерброды под столами хавают и мечтают пойти трахаться поскорее…
Тут все смеяться перестали; наоборот, стало охренительно тихо. И кто-то присвистнул в тишине.
Потому что я сказал правду, млин. Вот так. А правду никто слушать не любит.
– Вот мы до чего договорились, я вам вру… – прошипела классуха, и я перепугался, что она сейчас взорвется. Она шипела, как змея или как перекачанный баллон. – Будь любезен тогда, приоткрой нам правду, если я вру. Умел нахамить – изволь отвечать за свое хамство.
Сдержалась она, короче. Я ее малость зауважал даже. Но тут заместо меня поднялся Лось и на пальцах ей все растолковал. Пока он трепался, я по классу глазами пошарил. Ни фига себе, не то что жрать, они словно дышать перестали. Вот такая песня, Оберст снова был прав. Он меня и научил, как говорить.
Надо задротам говорить правду в лицо, плевать им надо этой правдой в харю, лишь тогда они заткнутся и прекратят хавать свои йогурты под столами.
Наша правда – всегда с нами. Потому что мы – спасение белого человека.
Мы – закон природы.
Мы – дети, которым все дозволено.
– Это насчет Чечни… Короче, все фуфло! – рубанул Лось. – Все фуфло, и про зачистки, и про бабки, что туда посылают, и про бандитов. Погибло там намного больше народу, чем передают, и гибнут не по своей дури, типа, пошли гулять и на мину нарвались. Умирают пацаны, потому что им мозгоклювы, в погонах генеральских, развернуться не дают. Их подставляют постоянно. Потому что там натуральная война, а начальство делает вид, что совсем не война, а, типа, мелкий ментовский рейд. Пацанов посылают в окопах гнить, а как следует поджарить «духов» не дают. Ага, вдруг те заплачут, что случайно гражданского пришибли. Да нету там гражданских вообще, там все воюют, даже бабки старые! Нам врут, будто боевики в горах отсиживаются. Ага, ни хрена они не отсиживаются, там каждая собака знает, где кто живет, где оружие прячут, где нефть гонят, кому бошки отрезают, и все дела.
– И что же ты, Лосев, предлагаешь? – попыталась перехватить инициативу классная. Но Лося уже фиг удержишь, подкованный стал. Я им прямо, млин, загордился!
– А что тут предлагать? На фига делать вид, будто охотятся за мелкими ворами? Там война, так надо честно сказать – мы воюем, блин, и за каждого нашего бойца возьмем три шкуры…
– С кем война, Лосев? Очнись! Кто же наши враги? Ты сам сказал, что дети и старушки. Разве они достойные противники для солдат? Разве надо их мучить и убивать, чтобы выследить настоящих ваххабитов?
– Мучить не надо, – благородно повелел Лось. – Их надо отсюда всех выслать и в ихней Чечне запереть, а каждого, кто хоть раз с душманами завязался, – тех к стенке. И азеров, хачей всяких назад к себе отправить, не давать им тут хаты покупать и ларьки ставить!..
– Однако! – еще сильнее нахмурилась Матвеевна. – Ты призываешь отнять частную собственность, лишить коммерсантов денег, которые они зарабатывали десятилетиями?..
– Не фиг им тут делать! Пусть дадут русским коммерсантам заработать!
– Лосев, а ты не задумывался, что русские коммерсанты, если бы хотели, давно занялись бы такой работой? Возможно, им не нравится неделями трястись в грузовиках, платить милиции на каждом посту, чтобы довезти сюда фрукты…
– Это все лажа! – перебил я. – Просто звери всех ментов тут давно купили и замочат любого, кто сунется…
– Да какое право ты имеешь так обзывать людей?
Я Матвеевне улыбнулся, а Лось ее уже не слышал. Махал граблями и плевался, он вечно плюется, когда раскалится.
– Ага, и бабло… Бабки посылают, но в Москве знают, что их все равно чехи и генералы между собой поделят. А парней наших русских мочили и будут мочить, и всем по хрен, сколько народу там полегло. Что, не так скажете?! – Лось нехило завелся, точно искал, кому бы в щи сунуть. Он не может спокойно, когда его слушают. Заикается и торопится сказать, слюнями брызжет, чудик. И все равно, красиво базарил, даже, наверное, я бы так сказать не сумел.
Классуха малость на измену подсела, клыки спрятала, а глазенкахми подлыми – зырк-зырк, вдруг, типа, кто-то посмеет над учителем смеяться?
Ненавижу я гниду эту, и всех их ненавижу, с дерюгой вместе!
– Душманов не пять тысяч и не десять! – напирал Лось. – Там вся шобла, от мала до велика, на нас зуб точит. Так всегда было, пока Сталин их не поджарил. Вот Сталин страну держал…
И Лось погнал про Сталина.
А удоды наши заткнулись, слушали, однокласснички любимые, и классуха язык в жопу засунула. Потому что против правды не попрешь! Только я заранее предвидел, млин, чем вся эта шняга закончится. Я предвидел, но Лося тормозить не торопился, потому что мне уже по фигу стало. И позже, когда подлюга Матвеевна нас к дерибасу повела, якобы за сорванный урок, я ни хрена не волновался.
Класть я хотел на школу, где слова честного не услышишь!
Дерибас развонялся, мол, сколько можно, одни и те же фамилии слышу, не устали еще матерей своих мучить, и прочую пургу целый час нес. А Матвеевна погнала такую тему, что, мол, нам надо не в коллективе с детьми учиться, а топать куда-нибудь в закрытое военное училище, где таких нарочно собирают и муштруют…
– Это каких «таких»? – спросил Лось.
А я вдруг подумал, что Матвеевна, хоть и дура, иногда права. Ведь мы уже когда-то базарили с Оберстом насчет легиона. Собраться бы, правда, найти контору, которая вербует, и свалить отсюда на фиг!
– Вот таких, как вы, – развонялась классуха, – которым только и нравится кулаками махать!
Мы сидим, такие, с Лосем, переглянулись. Я говорю ему – слышь, баклан, что мы тут потеряли?
Ну, мы встали и пошли. У дерюги челюсть отвалилась; икает, ни хрена сказать не может. Выскочил за нами в коридор, шлакоблок тупой, крылами машет.
– Вернитесь оба!! – кричит.
– А зачем мы вам? – спросил Лось. – Вы же нас за уродов держите, да? На кой черт вам уроды? Учите тех, кто пойдет в блатные институты, кто пойдет лизать зад вашим депутатам, продавшимся черномазым и жидам! Оставайтесь с вашей сауной и с вашими конфетными складами в подвале! Пусть они вам телевизоры новые в кабинет покупают…
Зашибись вмазал, молоток Лосяра! И главное – много народу слышало, и училки, и мелюзга рты пооткрывали.
Ну, млин, мы пошли, такие. Гордые, блин…
На этом со школой все. Кончено.
…Бессильно наблюдая, как шагатель моего друга катится в пропасть, я словно вдохнул запах близкого будущего. Подобное случалось со мной трижды. Впервые – на Дельте Кентавра, когда мы выкуривали из нор очкариков, так там называли подземных волков. Кстати, умники из академии наук позже пытались верещать, что это были вовсе не волки, а некая «предразумная раса»…
Спрашивается, кому она нужна, раса таких ублюдков?
Мы со Свиной Ногой шуровали возле мобильного огнемета, а Ряха и Карантин поджидали в засаде, и с ними еще шестеро. Мы врезали жидким огнем сразу по четырем норам, и не успело пламя вырваться наружу, как я предугадал гибель Ряхи, Карантина и других. Ничего не поделаешь, спасти ребят я не успевал. Очкариков оказалось под землей не одна маленькая стая, а штук восемьдесят, настоящее гнездовье, зимняя лежка. Мы подняли свирепых, оголодавших самцов, и эти «предразумные» дьяволы рванули наружу, не разбирая дороги. Они гибли под градом кластерных пуль, но первую шеренгу легионеров буквально порвали на части. Тогда мы воевали еще без шагателей, в громоздких неуклюжих автоматах, а несколько подземных волков, больше похожих на помесь хорька с гориллой, только размером именно с гориллу, легко опрокидывали солдата…
Ряха и Карантин тогда погибли. А сейчас, расходуя на лесняков остаток боезапаса, глядя, как дергаются их продырявленные туши, я увидел размытую картинку, на долю секунды я увидел себя одного. Я вдруг отчетливо увидел, что произойдет, если мы на Бете застрянем еще ненадолго. Нас разорвут, неторопливо и методично. А мы даже не поймем перед смертью, что это было…
– Бауэр, прекратить огонь!
Это командир. Я выполняю приказ. Во всем должен быть порядок. С раскаленных стволов картечницы стекают шипящие капли охлаждающего реагента. Стрелять больше не в кого, живых не осталось.
В этом сегменте города, на подходах к энергостанции, мы путаемся в тысячах рыжих игл, торчащих и сверху, и снизу, в самых разных направлениях. Небо над головой исчезло, его заслонили узловатые клубни, похожие на капустные кочаны, переплетение корней, изогнутых полос. Свиной Ноге приходится пробивать эти псевдоживые конструкции лазером, ежеминутно он посылает бот на таран. Иногда он покидает нас, поднимает машину в небо, чтобы взглянуть сверху…
– Декурия, разомкнутым строем за мной!
Я занимаю место погибшего товарища.
– Бауэр, ты как, в порядке? – заботливо спрашивает командир.
– Так точно, в порядке!
Конечно же, со мной полный порядок. Иначе и быть не может, ведь мы делаем привычную работу.
Мы заворачиваем за угол, обходим ближайшую башню и снова замираем. Поперек морщин плоской тропы, похожей на древнюю стиральную доску, лежит шагатель с мертвым десантником в седле. На груди у мертвеца вольготно расположилась крупная птица с длинной изогнутой шеей и роскошным розовым оперением. Только вместо клюва у родственницы фламинго был узкий жесткий хобот.
– Дьявол, это же Косолапый, из второй декурии… – шепчет Свиная Нога. – Эта сволочь убила Косолапого…
Птица погрузила хобот в глазницу убитого десантника, с противным чмоканьем всосала остатки мозга и только затем повернулась на шум. Ее загадочным, обворожительно-томным глазам могла бы позавидовать любая восточная прелестница. Острым языком птица облизнула хобот и улыбнулась нам…
12
КУЛАК БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА
Успех – это жестокость.
А нынче утречком мы катились в автобусе, как новобранцы, и я чувствовал себя офигительно хреново. В школу назад идти – западло, вроде как, пути отрезаны. И рассказать некому, черепа орать начнут, что ради моей учебы горбатятся. Оберста рядом не было, пожаловаться некому, пришлось сжать зубы и терпеть.
Кроме того, я опять видел это.
Вроде бы во сне, а может, и не во сне. И снова весь вечер с Лосем курили и базарили про всякие военные дела. Про древних спартанцев, про гитлерюгенд, про французский легион. Базарили о тот, что было бы здорово свалить в такую контору, где никто тебя не ударит ножом в спину…
Потом автобус остановился, но оказалось, что нам еще предстоит катиться в электричке. Там уже народ ехал на работу, поэтому Фельдфебель, млин, сказал, чтобы рассосались по разным вагонам, а выходили по его команде. Мы с Лосем и Роммелем сели, такие, зубами стучим, вокруг бабки с торбами, косятся на нас, как на волков. Какой-то удод бухой наезжать начал, типа, фигли мы бритые, курим, почему не в школе, и все такое…
Роммель заводиться начал, но я сказал – пошли, пересядем! Ну, млин, Роммель и Лось на меня как на последнего децла уставились, а я еще раз сказал – пересядем!
Послушались, млин, куда деваться.
Мы приехали в область, на рынок, забурились в вагончик, типа кафе, покурили. Тут подкатил парень с железками, роздали нам. Смотрим, такие, – там еще пацаны потихоньку подтягиваются, незнакомые. Человек двадцать, млин, собралось. Лось повеселел, типа, махач будет! Торговля еще не начиналась, прилавки пустые, только первые два грузовика подкатили с помидорами. Стоим, такие, смотрим – Фельдфебель с мужиками двумя незнакомыми перетирает. Мужики серьезные, видно, что из блатных, но не бакланы, а центровые. На дорогой тачке прикатили, побазарили и свалили.
Фельдфебель к нам вернулся, сказал пацану-буфетчику, чтобы кофе всем налил. Потом конкретно задачу поставил.
Короче, в городке этом звери совсем обнаглели. Цены такие дерут с честного труженика, что хоть вешайся. И менты с ними сделать ни фига не могут, потому что ментовское начальство продалось и глаза закрывает. Старший от зверей, азер, собака жирная, сам бабки в район главным ментам возит. Потому и не трогают носорогов.
Поделиться книгой: