Для того, кто умеет слушать

Слушай и припоминай

В день, когда ты напишешь свою первую историю, тебе уже не повернуть назад. Теперь ты в круге, тесном и размашистом круге писателей. Посмотри направо, там Воннегут, а вот старина Хэм, любимая Янссон, погоди-ка это же Цветаева, Булгаков, Кортасар, Сартр, Моэм, Набоков, Довлатов, добрейший Брэдбери и сам Толстой сидит, поглаживая бороду. Никто не смотрит на тебя в упор, никто не гонит тебя из-за стола. Не расспрашивает с особой дотошностью, какое ты право имеешь сидеть с ними за одним столом. Нет, ты записал историю и потому ты здесь. И ты будешь здесь до тех пор, пока ты пишешь свои рассказы, романы, сценарии, стихи, пьесы, сказки… Пока твоя ручка свободно скользит по бумаге, а пальцы бегают по клавиатуре.

Это место твое. Потому что писатель – это тот, кто пишет. И кем никогда нельзя стать. Им можно только быть. Потому не раздумывай, сколько в тебе таланта или что ты можешь дать этому миру. Садись и приступай. Сейчас.

За моим окном тяжелое небо, а вчера было солнце, первое теплое солнце после долгой, слишком долгой зимы. Вчера я нашла место, где этим летом мне будет особенно хорошо работать. Это мой остров. Нет, не одинокий остров посреди холодного моря с острым, облизанным ветрами и штормами, маяком. Это остров посреди моего города, на него можно попасть по большому пешеходному мосту и оказаться среди леса и озер. На этом острове есть лиса, я всегда чувствую ее рядом. Над островом кружат коршуны, а земля изрыта норами сусликов. В озере живут выдры, на деревьях птицы вьют гнезда. Остров полон жизни. По выходным он наполняется людьми, что приезжают кататься сюда на роликах или велосипедах, молодые родители катают коляски, дети бросают в воду камни и запускают воздушных змеев. А по будням тут совсем немноголюдно и только по вечерам влюбленные ходят сюда гулять по дорожкам и смеяться вполголоса в густых и теплых сумерках.

Этот остров моя пещера среди круговорота жизни. Мое любимое место – деревянная беседка у озера, я прихожу сюда со своим термосом и ноутбуком, а дальше случается волшебство. Я открываю текстовый документ и внимательно вглядываюсь в рябь на воде, вслушиваюсь в шелест листвы, вслушиваюсь, вслушиваюсь, вслушиваюсь и слышу…

«Живи счастливо, Колокольчик!» – сказала она чуть слышно, поднялась с лавочки, на которой мы провели почти целый день и почти целую ночь и пошла прочь. Мы были так молоды тогда и так несправедливы друг к другу, нетерпимы. Мы ждали знака, а знака не было. Мы ждали его почти сутки, мы говорили о друзьях и планах на будущее. Но друзья у нас с ней были совсем разные, а планы на будущее не сходились ни в одном из пунктов. Мы любили разные фильмы, музыку и города. Мы одевались по-разному и разное носили в своих головах. Ключик не походил к замку, мы были неподходящие друг другу люди. Вот об этом мы и говорили в этой беседке на краю озера. Это был тупик.

Потому, когда она встала и ушла, я почувствовал облегчение. Но в то же время я чувствовал щемящую тоску и готовность броситься вослед, но это означало продолжить этот ведущий в никуда диалог. «Живи счастливо, Колокольчик!» – ее голос еще долго звучал в моей голове. И многие годы после оставался таким же ясным, как четкий снимок на качественной фотобумаге.

Кто это говорит со мной? Чью историю я записываю? Я сижу в этой беседке и вижу его – изящного мальчишку в растянутом свитере, порванные на коленях джинсы, кеды и потертый рюкзак. «Привет, Колокольчик!» – говорю я ему.

Но, в самом деле, тут никого нет. Эту фразу я услышала, вернее увидела, в блоге преподавателя каллиграфии у моей старшей дочки. Один из ее учеников написал кистью на голубом акварельном фоне «Живи счастливо, Колокольчик!». Фраза была воздушной, нежной, почти невесомой. И она посеяла внутри меня крохотное семечко истории. И как те самые, знаменитые семена финикового дерева, что пролежали в глиняном кувшине две тысячи лет, и только, когда их нашли и бережно вложили в сырую богатую почву, они проросли. Так и моя история начала прорастать, попав на деревянный помост этой беседки на краю озера в этот серый ничем не примечательный день.

Хочешь узнать, что будет дальше с нашим героем? Я тоже хочу, мне интересно. Потому я сажусь, замираю, затихаю и слушаю. Я не придумываю от себя, не привношу свой опыт, все происходит само собой. Тот, кто говорит, что историю можно придумать, слишком много о себе мнит. По-настоящему хорошую историю можно только услышать, если слушать очень внимательно, бережно, не перебивая и не отвлекаясь. Слушать ее в полной тишине.

Утка ведет вдоль берега выводок своих утят. Утка большая и серая, клюв ее блестит, а утята крохотные и пушистые. Вот их увидел малыш, что гулял с мамой неподалеку.

– Мама, смотри утята! – закричал он, – давай посмотрим поближе!

– Давай, только будь тише, не шуми и не подходи слишком близко, они могут испугаться, – отвечает ему мама.

Она держит его за руку и они спускаются к озеру, приближаясь к тому месту, где утиный выводок уже увидел их и торопливо стал отплывать от края берега на глубину. Мама и малыш старались идти тихо, они не переговаривались. Только хруст береговой гальки, утиное кряканье, да ветер качает деревья, двигает облака.

Малыш смотрит на утят, глаза его горят восхищением – они так ему нравятся. Мама смотрит на малыша с нежностью – он совсем малыш, ее малыш. Большая утка смотрит на них обоих очень строго и пристально следит за своими утятами. Темная вода глубока.

Через много лет, я встретил ее в самом центре нашего города, мы переходили дорогу, ждали зеленого сигнала светофора, мы шли в одну сторону. Она стояла чуть впереди, я видел ее, а она меня нет. Я не окликнул ее, просто стоял и смотрел. На ней было серое пальто и голубой шарф, дамская сумочка и каблуки – не осталось ничего из того, какой я ее видел тогда. Но даже сейчас она дышала той же легкостью, к ней все так же хотелось прикоснуться. Ее волосы отросли, ее губы были накрашены, а за руку она держала мальчишку. Мальчишка вертелся и подпрыгивал от нетерпения, обратный отсчет на светофоре шел на его взгляд непозволительно медленно. Он перепрыгивал с ноги на ногу, вперед-назад и снова вперед, дергал ее одной рукой за руку, перехватывался другой рукой и, не удержавшись на ногах, начинал стремительно заваливаться на бок. «Постой спокойно, Колокольчик!» – осадила она его строго, а у меня перехватило дыхание».

Утка увела своих утят в высокую трава, мама и малыш продолжили свою прогулку, скрылись за поворотом, я вижу их цветные куртки вдалеке. Неужели у нашего героя есть сын, о котором он не знает? Или же это просто в память о добром друге, она называет сына так же как назвала его когда-то? Что за история тут случится – будет ли в ней счастье? Я не придумываю сюжет, я только следую за словами. Я бережно записываю все, что выходит на лист. Я не редактирую, не закручиваю фразы, не запинаюсь о слишком простое изложение и отсутствие голоса автора. Это все после. Сейчас нужно только записывать, быть бережным, внимательным, улавливать самые тихие ноты, припоминать то, чего никогда не знал.

Я сижу за столом, вокруг меня столько людей, все они пишут свои истории, я в тесном и размашистом кругу писателей. Потому что писатель – это тот, кто пишет. Пишет то, что слышит. Слышит, как растет трава, как лежит в своих берегах лесное озеро, как качается на ветру колокольчик. Слышишь? Слушай, слушай чутко, а теперь устраивайся поудобнее и все-все записывай. Сейчас.

Очевидные вопросы

Постой спокойно, Колокольчик! – осадила она его строго, а у меня перехватило дыхание.

Я шел за ней до остановки, я ждал ее автобус, я ехал на задних сидениях, а они на передних. Я пропустил две рабочие встречи в тот день, и не ответил ни на один звонок. Они вышли через переднюю дверь, а я – через заднюю. Их дом был так высок, что от него кружилась голова. Их дом стоял на обрыве, внизу текла река, я стоял и провожал глазами, как они идут по подъездной дорожке. А зачем? Спроси меня кто тогда, я бы не смог ответить. Никто не называл меня Колокольчиком уже столько лет. Мои волосы теперь в мелкую проседь, на переносице первые морщины, мне за тридцать. Почти десять лет с того лета, как я ушел под утро из той беседки один, и за все это время больше ни разу туда не приходил.

Я не мог прийти туда больше ни с кем, я не мог окликнуть ее сейчас. Так зачем тогда я здесь? Стою растерянный у ее дома на обрыве, будто мальчишка-юнец вглядываюсь в окна, пытаясь отгадать какое из них ее.

«Так зачем тогда я здесь? Зачем-зачем…», – раздумываю я, прохаживаясь меж книжных полок огромного книжного магазина. Среди любимых авторов и тех, от которых я засыпаю, целый шкаф бестселлеров и полки-полки неизвестных мне фамилий. Сначала я иду по своим авторам, потом ведусь на обложки, книгу с таким названием просто невозможно не открыть и я открываю, листаю, фраза тут, фраза там, как хорошо написано. Так я ищу свои книги, иногда мне кажется, что это чистой воды алхимия – среди тысячи книг найти свою неизвестную доселе, но понятную с первых строк.

Иногда я вижу, как моя книга стоит одна среди всех этих гигантов, огромных, не-до-ся-гае-мых! Зачем я здесь? Тут уже и так много. А я что, я – немного. Мне так кажется, мне так мама сказала, и еще муж – текст как текст, рассказ как рассказ. «Слишком много буков» – помните такую фразу, у меня от нее ноги мерзнут.

Однако я был тут и мне казалось, это было самое верное место для меня. Я замерз, от ветра скрипели качели, тоненько так скрипели, вода в реке была темно-синей, шел пароход. Ничто в этом мире не менялось от моего присутствия здесь. Кроме меня самого.

Кроме квартиры на третьем этаже и стоящей у окна женщины. Она сразу узнала его, а может и не сразу, только на остановке. Но она не могла выказать себя ни беглым взглядом, ни тем более приветствием. Настолько бестелесным был его образ, настолько жил в ней, что ей казалось – заговорить с ним теперь, будто заговорить с призраком. Всю дорогу домой, она чувствовала его рядом, ей для этого даже не стоило оборачиваться. Она чувствовала его на лесной дорожке, на выложенной ровными рядами брусчатке, при переходе через дорогу, у гастронома, где она столько лет покупала продукты, около детской площадки, на которой она знала каждый камень. Когда подъездная дверь закрылась за ней, она почувствовала, как он остановился. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы он догнал ее, назвал по имени, начал разговор первым, и в то же время это страшило ее невероятно.

Она зашла домой, помогла переодеться сыну, переоделась сама, выглянула в окно – он был там. Она вымыла руки, поставила на плиту ужин, выгрузила посудомойку, выглянула в окно – он был там. Она запустила стирку, открыла рабочий ноутбук, просмотрела почту и выглянула в окно. Она могла и не смотреть, она точно знала – он там. Зачем он здесь? Почему не уходит? Это были очевидные вопросы, которые она должна была задать себе. Но ей не хотелось этих вопросов, ей просто хотелось, чтобы он не уходил.

Очевидные вопросы – стена о которую мы можем набивать свои шишки сколько нам вздумается. Мой текст слишком наивен? Повествования слишком длинные? Герой слишком прост? Все это уже слишком! Кто вообще будет это читать? Нет никаких гарантий, что я не выставлю себя дураком.

И все же позвольте себе роскошь промолчать, когда очевидные вопросы настигнут вас. Отгоняйте их от себя, как назойливых насекомых, что всегда летят туда, где есть, чем поживиться. Писатель – тот, кто пишет. Любитель – тот, кто делает что-то из любви. Писать из любви к словам, историям, своим героям – это уже найденные сокровища, вам не нужно их оправдывать. А раз так, то и все очевидные вопросы можно легко упустить. Пускай мой герой слишком прост, но это мой герой, он мне нравится, я хочу писать о нем. Мой герой такой же как и все люди – не обязан нравиться всем. Но что я вам могу сказать наверняка – найдутся люди, которым он понравится так же как вам, похожие на вас, с чем-то схожим в самой сердцевине. Которые рассмеются там же, где рассмеялись вы, когда писали эти строчки, и заплачут там же, где ваши щеки высолятся из любви.

Просторный кабинет писателя

Сегодня я пишу в парикмахерской, волосы моей старшей дочери отросли до поясницы и она пришла в парикмахерскую сегодня в первый раз. Я чувствую как ей не по себе, она чувствует себя очень скованно, но все же ей нравится сидеть в этом кресле и то, как парикмахер аккуратно обращается с ее волосами. Я сижу чуть поодаль и пишу, у меня нет своего кабинета, да он мне и не нужен, я пишу прямо так – посреди жизни. Не нужны мне и особые условия – только время. Я выкраиваю его то тут, то там. Я спешу к ноутбуку, когда моя младшая дочь спит – это классика, но я так же открываю его, когда отвожу своих старших ребят на занятия. Зимой можно писать в кофейнях и библиотеках. А летом в электричках, это очень здорово писать в электричках – стук колес и фантастический транссиб задают динамику. Где бы вы не были, захватите с собой сюжет, и он проявит себя с новой стороны.

В парикмахерской пахнет кофе и спреями для волос, у всех мастеров кроме нашего перерыв и они хрустят вафлями, играет радио. По дороге сюда мы попали под ливень, но сейчас на улице снова солнце, и мне кажется, я могу сейчас продать душу за чашку чая.

Ветер на улице усилился, темно-синие тучи появились из-за горизонта, выглядели величественно и угрожающе. Начался дождь, острые капли летели мне за воротник пальто – это было неприятно. Я продрог и вызвал такси.

Я чувствовал себя опустошенным, разбитым, раздавленным. Мне хотелось, чтобы обо мне кто-то позаботился. Или хотя бы просто попасть в тепло, а за чашку горячего чая я и вовсе бы мог отдать душу.

Таксист приехал быстро, в салоне сладковато пахло ароматизатором воздуха. Дождь за окном усилился многократно, ехать в такую погоду в машине было хорошо. Тихонько играло радио, музыка из какого-то фильма с отрывками фраз, фраз было не разобрать. Не разобрать было и то, что творилось у меня в голове. Я ехал домой по мосту в непогоду. Музыка на радио сменилась и заиграло Ticket to the Moon, я прикрыл глаза, взял билет, поблагодарил и отправился на посадку. Без нее.

Никогда не понять мне ту силу, что то и дело отправляет меня в неизведанное. Я прикрываю глаза сидя на кожаном диване парикмахерской и отправляюсь на посадку, слегка кивая в такт музыки. А после открываю глаза и продолжаю писать. Многослойная жизнь, мои рассказы обрастают событиями и декорациями в которых я пишу прямо сейчас. Я чувствую внутренности моего героя, они живые, они живут. Живут и дышат, им так-то все равно есть я на свете или нет, запишу я их историю или так и не сторгуюсь со своим внутренним цензорам, что так любить губить все хрупкое на корню.

Я могу остановиться сейчас. Я могу переключиться, не продолжать. Я могу сказать: «Живи счастливо, Колокольчик!» – и не написать больше ни строчки. Но его не коснется, у него своя жизнь. Все дело во мне, мне интересно, чем все закончится. Однако мое время на сегодня тоже закончилось, меня прервали на полуслове, стрижка готова. Я заплачу сколько положено, я обниму дочь, ее подстригли коротко, ей это очень к лицу.

А по дороге домой, когда наш дом уже появится в поле зрения, моя малышка сорвет с себя шапку и побежит в своих легких кедах вперед меня так быстро, как только может. А я буду смотреть ей в след, и видеть звенящую юность. Мой взгляд поймает идущий навстречу мужчина, с которым она чуть не столкнулась на повороте, и тот вдруг ответит на него с таким пониманием, что у меня внутри случится душевное замыкание. Почти взрыв. Меня сожмет и защемит. В тот момент мне так отчетливо привидится растрепанный и юный воздушный мальчишка со смешным прозвищем, которое мне так нравилось, в моей беседке, в сумерках.

Три, два, один, пуск.

Земля, как слышишь меня, прием!

Погодные условия

Сегодня непогода, на улице дождь и ветер, чай в моем термосе горчит лимонной коркой, а руки мерзнут. И все таки я здесь – в моей беседке на моем острове. Озеро передо мной все покрыто рябью, мерзнут даже утки. Я сижу на деревянной скамье, натянув пальто по самые уши и пишу тебе. Мне это важно, потому я здесь. Все это напоминает мне как девять лет назад посреди суровой сибирской зимы в десять вечера, когда автобусы почти уже и не ходят, я вышла из дома, чтобы поехать к своему будущему мужу. Я просто не могла не поехать, хотя моя мама тогда покрутила у виска. Сегодня, видя, как я завариваю свой чай и заряжаю ноутбук, у виска крутил уже мой муж. Он не понимает, что меня ждут. А я не могу ему объяснить, трепет мой перед сюжетом не объяснить словами. Хотя именно за этим я здесь, чтобы все объяснить словами.

Появилось солнце, небо прояснилось, а я и не заметила. Мимо меня с кряканьем сорвались и полетели утки. Они не боятся меня, если сидеть достаточно долго и относительно неподвижно, становишься частью целого и уже не представляешь угрозы. Мимо моих ног проскользнул суслик, над островом кружит коршун, высматривая рыбу. Мне очень нравится здесь. Я рада, что в итоге я прошла сквозь непогоду и непонимание, чтобы оказаться в этой беседке рядом с тобой, рядом с моим героем.

На утро она решила никуда не идти, она позвонила на работу и сказалась больной, позвонила сыну в садик и, по семейным обстоятельствам, отменила и его.

– Сегодня я отведу тебя в чудесное место, Колокольчик, – сказала она сыну, – ты там никогда не был.

Она заварила в термос имбирный чай, взяла с собой плед и, одевшись потеплее, они вышли из дома.

– Куда мы едем, мама? – спросил малыш.

– Мы едем на остров.

– Ух, ты! Остров! А там есть сокровища?! Мы будем их искать? – малыш воодушевленно пританцовывал, выпаливая один вопрос за другим не в силах дождаться ответа.

– Вроде того, малыш.

– А что значит, вроде того?

– Вроде того – это как в «Маленьком принце»: сокровища увидит лишь тот, у кого зоркое сердце.

– У меня самое зоркое сердце, мам, я постараюсь увидеть все!

Беседка была на том же месте, она была крепкой. Было здорово прийти сюда спустя сколько нет. Будто вернуться обратно в прошлое, но уже окрепшим, знающим себя. Привести в место своей юности маленького сына и узнать это место по-новому, по-новому его полюбить.

Она устроилась на деревянную скамью поудобнее, налила себе чай, сын спустился ближе к берегу и начал бросать в воду камни. Она наблюдала за ним – так долго и сосредоточенно он выбирал их, наверняка он точно знал какие были ему нужны, поднимал, рассматривал и старался запустить их как можно дальше.

Пришли мои друзья – мама с дочкой, и принесли еще горячую лепешку из тандыра. Малышка, вы все поняли верно, пошла бросать в воду камни. Было хорошо. Однако уже через полчаса погода испортилась. Огромная туча заслонила солнце, поднялся ледяной ветер. Мои друзья были одеты тепло, меня же ветер продувал насквозь.

Все это началось так неожиданно, завертелось, закрутилось. Дождь огромными каплями, а потом град острый, больно рассекающий щеки, вода в реке стала совсем темной. Мы спешно выбирались с острова, как застигнутые врасплох влюбленные. Мое пальто промокло, мои руки замерзли, мои руки чертовски замерзли! И со всем этим грузом вечной мерзлоты внутри и растерзанности ветром, было особенно здорово завидеть вдалеке кофейню и направиться прямиков в нее. Быстро, еще быстрее, мы почти бежим.

Внутри было тепло и шумно, много людей, музыка, повсюду горели лампы. Бариста так молод и велик в плечах, он раскатисто смеется над моей промерзшей птичностью. Кофе-машина шумит, плечи мои отогреваются и расправляются, промокшие волосы высыхают и завиваются в непокорные кудри. Мои друзья не пошли со мной, их дом совсем рядом. А я не пошла к ним в гости, вместо этого я устроилась здесь в дальнем зале, где потише и продолжаю писать. Ловлю себя на том, что ноги мои пританцовывают. Что это за трек? Да это же Moby, давно я не слушала Moby.

I’m gonna find my baby – начинаю подпевать я одними губами – Before that sun goes dow.

– А где сокровище, мам? Когда мы пойдем его искать? – спросил ее малыш.

Мы уже нашли его, Колокольчик, оглянись вокруг. – мальчишка завертел головой.

Где? Где оно, мам? Я не вижу!

А кто говорил, что у него самое зоркое в мире сердце? Посмотри, видишь этих птиц, что кружат над озером – это коршуны, они высматривают рыбу. – малыш задрал голову вверх, коршун спланировал вниз и цепанул когтистыми лапами по глади воды, но ничего не поймал.

Какой он большой! – восхищенно прошептал мальчик.

А вон в тех камышах живет семейство выдр, посмотри внимательно! – продолжала она, а малыш начал всматриваться в камыши, пока не увидел над водой усатую мордочку и черные глазки.

Я вижу, мам! Вон она, можно подойти поближе?

Не стоит, ты напугаешь ее, лучше послушай… Слышишь, это дятел стучит. – малыш прислушался, и закивал головой, лицо его осветилось.

А еще, мам?

А еще, ты мне сам покажи, что ты видишь? – малыш на секунду задумался.

Камни! Мама, очень красивые камни, смотри, – и он начал вытаскивать из карманов прибрежную гальку, тщательно отобранную и надежно припрятанную, так что карманы топорщились и отвисали, – можно мы возьмем их домой?

Можно, малыш. – она улыбнулась, малыш же продолжал вертеть головой и вглядываться в окружающий мир – теперь он видел его совсем по-другому.

Совсем по-другому может пойти твой сюжет, если ты ему это позволишь, если не будешь аргументировать каждый шаг своих героев, позволишь им говорить свободно, не устраивая трехэтажной игры слов. Не продумывай сюжет, персонажей, позволь им быть самими собой, просто очень внимательно всматривайся.

Сюжет может меняться от любого прикосновения, дуновения, от дождя и солнца, от музыки и настроения твоих друзей. Позволь ему все, позволь ему удивить тебя. Позволь себе писать просто из интереса. Отправляясь поработать над сюжетом не раздумывай над тем, что же будет дальше. Задай этот вопрос в мир: а что же будет дальше? А дальше смотри и подмечай, слушай песню ветру. В любую погоду.

Освещай события

Сегодня мне не пишется, я живой человек, у меня бывают проблемы. Они забивают мою голову изнутри так, что ничего не слышно. Хочется замереть, лечь и лежать. И почему бы и нет – пиши, когда пишется, не пиши, когда не пишется – вроде бы все просто. Но, однако же, если не писать, когда не пишется, когда голова тяжелая, а все построенное вами с таким трудом, так быстро разрушается, иногда вашими же руками, и если в этот момент замолчать, вы рискуете так никогда и не узнать всех обстоятельств собственной жизни.

Если ты не пойдешь в лес, с тобой никогда ничего не случится, и твоя история так и не начнется» – такие слова я держу в голове, когда чувствую себя вдребезги. В такие времена вы может и не напишете ничего «путного», но вы выплеснете кипяток из своей души, и это уже терапия. Но чаще бывает, после выплеска, появляется кристальная ясность происходящего. Вы сидите на пепелище, будто птенец феникса, будто свежая зелень на выгоревшей земле, и вдруг понимаете, что нужно было делать. Вы отделили эмоции от фактов и теперь можно обдумывать изменения, которые принесут вам нужные вам плоды.

Когда в моей голове мясная подлива, я не пишу сюжет, я открываю блокнот и пишу о себе как есть. Пишу то, что никому не даю прочитать. Всю несправедливость, неудачи, сгоряча сказанные слова – то, что приболело внутри и нуждается в лечении. Иногда одного этого уже достаточно, чтобы успокоиться, привести себя в рабочее состояние. А точнее в состояние спокойствия и безопасности, в состояние по любви. Потому что только в таком состоянии и стоит писать людям. Людям не нужна драма на драме костями наружу, и вам она не нужна. Справляйтесь со своей драмой и не пускайте ее на страницы неуклюжую, она наставит вам клякс. Или же пускайте ее на страницы, но излечивайте своего героя, чините его и кутайте, как родного, потому что так оно и есть.

Писать можно обрывая провода души, холодным оружием и горячими ожогами, но нужно ли? А можно писать, завернувшись в теплый плед, угостив себя чашечкой хорошего кофе. Позаботьтесь о том, чтобы вы были в безопасности. Ведь только в безопасности можно довериться, отогреться, отважиться показать истинную боль. Только по любви можно ее признать, осмотреть, излечить. Устраивайтесь поудобнее на мягких подушках кофеен, или на солнечных террасах и начинайте душевное врачевания, зашивайте раны, дуйте на вавочку, целуйте все свои синяки и ссадины. Только так пишутся самые добрые истории, которые согреют вас и еще множество душ, которые так же нуждаются, которым зябко.

Сегодня в нашем городе праздник, хорошая погода и очень много людей на улице празднующих, не самого благородного воспитания. Потому я не поеду на остров, я не пойду на набережную, не сяду в поезд. Я поеду в один из самых благоустроенных районов нашего города и закажу себе кофе послаще. Тут среди людей в стильных куртках и очках polaroid, завтракающих рядом со мной за соседними столиками под утренним солнцем, я расслабляюсь. Мимо прохаживаются молодые матери модельной внешности элегантно небрежные (и как это у них получается), блестят на солнце их новенькие коляски, в которых обладатели самых сладких щек сонно потягиваются, дремлют или же нашептывают себе под нос свои истории. Им хорошо, им мягко, тепло и сыто, у них есть все, чтобы расти.

«В то утро я не пошел на работу, но оставаться дома мне тоже не захотелось, на улице было хорошо. Солнечно и теплый ветер, так что я спустился вниз, зашел в кофейню около дома и заказал себе кофе послаще. Я устроился на летней террасе, было уже достаточно тепло. За соседним столиком папа кормил малыша с ложки. Малыш сидел смирно и в нужное время послушно открывал рот. Рядом с ними стоял самокат, воробей сидел на ветке рядом с их столиком, ждал хлебных крошек. А чего ждал я? И ждал ли я чего-то вообще? Я замер. Я растворился, остановился, огляделся. Я бездействовал.

Моя красивая жена ушла сегодня на работу в девять, как и всегда. Она всегда уходила на работу в девять, а возвращалась в семь. Она уходила, стуча каблуками, ее сумка мерно покачивалась на руке, отражая солнечные блики. Я чувствовал запах ее духов, запах ее шампуня, запах кофе и жужжание кофеварки. Обычное утро. Хорошее утро. Утро, что говорило мне – с миром все в порядке. Жена дарила мне спокойствие, я был ей за это благодарен.

В это утро я сосредотачивался на ее шагах больше обычного. Она прошла из кухни в комнату, сняла телефон с зарядки и открыла шторы. «Доброе утро, мой хороший», – сказала она. Без пятнадцати девять. Она так хороша по утрам, жалко моя мама не успела ее узнать, они бы понравились друг другу наверно. Восемь пятьдесят. Одним глотком она допила кофе, поставила кружку в раковину и вышла из кухни. Легкие почти невесомые шаги. Без пяти девять. Она надела плащ, туфли стучат по паркету при каждом шаге, блик, стук, поворот ключа. «Хорошего дня», – говорит она мне каждый день ровно в девять ноль-ноль и никогда не дожидается ответа, выходит из дома.

Я остаюсь один в моем красивом доме, просторном и светлом. Мне не на что жаловаться, но почему же я все продолжаю возвращаться к тому подъезду, на тот перекресток, ощущаю все тот же холод деревянной лавочки, темноту ночи и запах озерной воды?

Мимо меня дети катаются на самокатах и пускают мыльные пузыри. Семья за столиком напротив будто только сошла с обложки журнала, они завтракают тут всегда, насколько я поняла по их разговорам. Кофе мой допит, а рассказ чуть не ушел на глубину бездействия. Мне хочется, чтобы мои герои не встретились больше. Я боюсь запаха супружеских измен, подрыва всех устоев. Я сбегаю, закапываю голову в песок, остерегаюсь. Меня начинает знобить при одной мысли о возможности встречи, а ведь солнце здесь так печет.

И все таки мне нужно быть смелой и честной. Думали ли вы в своих жизнях о том, как иногда тяжело возвращаться домой, вести себя правильно, соблюдать наставления и держать обеты? Конечно, думали. Мы можем отбрасывать эти мысли, отрицать наше на них авторство, не встречаться. Совсем забыть о существовании неудобных вопросов, темных лесов, героев, что выбивают почву из-под наших ног. Однако это не выход. А выход тут один.

Я подошел и сел рядом. Я отчего-то знал, что найду ее здесь. И я нашел. Я видел свою красивую жену, свой просторный дом, я пил кофе – сладкий и черный. А после я сел в свою машину небесного цвета и приехал сюда. Я перешел мост и нашел ее. Нашел их обоих.

Деревянная беседка постарела. На другом берегу сделали дорогу и поставили лавочку, раньше их здесь не было. Все меняется.

Маленький ее сын пристально рассматривал камни. С важным видом набирал он их в ладошку, задумчиво прохаживаясь вдоль берега. А после по одному отпускал их в воду, наблюдая, как они меняют цвет, становятся цветными и блестящими. Но после, высыхая, опять обращаются в серую, невзрачную, обычную речную гальку, неотличимую день ото дня прозу жизни.

Шагнули, встретились, надо передохнуть. Теперь надо быть крайне острожной, делать каждый следующий шаг вдумчиво, не бросаться словами, и тем более обещаниями. «Ломать – не строить», – всегда говорила мне мама. А я говорю вам: «Ломать – не строить», но вы меня не слушайте. Иногда все, что нам нужно, это раскосая трещина поперек жизни, разлом, самоуничтожение, рок.

– Здравствуй, – произнес я одними губами, – можно мне сесть с тобой?

– Садись, – сказала она, бросив на меня беглый взгляд и снова вернувшись глазами к малышу.

Мы молчали. Поднимался ветер, по воде бежала рябь. Маленький ее сынок, заметив меня, поднялся к нам и прильнул к ней, забрался на руки.

– Привет, – сказал я в ответ на его любопытный взгляд.

– Здравствуйте, – смутился мальчишка и вмиг спрятал лицо в ее шарфе, но тут же вынырнул и посмотрел с любопытством на меня, потом на нее, – мам, ты его знаешь?

– Знаю, малыш, – она улыбнулась ему.

Блик, стук.

– Это твой друг? – она только кивнула в ответ, – а мой?

– Ну, это тебе решать.

Мальчишка посмотрел на меня прямо и вопросительно.

– Сергей, – протянул я ему руку.