В горле горело. Я бежал чуть не падая. Только бы успеть до боярышника, только бы успеть! Вот тропинка и поворот…
– Зачем же бежать? Нехорошо!
Это голос дона Рутилио. Совсем близко. И топот копыт. Боярышник, неужели не укроешь меня? Вот уже твоя густая стена, облако розовых бабочек. ещё несколько шагов, ещё…
– Ах, как нехорошо! И бесполезно. Куда же ты мчишься?
И вдруг – бац-бац! – два оглушительных выстрела над моей головой! Я шлепнулся на землю. В меня? Я убит? Тишина. Какая-то букашка щекочет мой нос. Разве я жив? Я поворачиваюсь, поднимаю голову.
Передо мной, безумно поводя глазом, стоит чёрный конь. На его крупе, раскинув руки в белых кружевах, лежит дон Рутилио.
Потом я вижу Караколя. Он стоит в кустах боярышника, прижав к груди дымящийся трехствольный пистолет.
Часть вторая.
СТАРАЯ МЕЛЬНИЦА
Мы мчались через кустарник, царапая в кровь руки и лица. Сзади, как ни странно, было тихо. За нами никто не гнался. Только потом, когда отбежали порядочно, услышали два-три выстрела. Видно, поздно они спохватились, а может, не стали прочесывать боярышник. Да где уж, тут нужно не меньше полка…
В ложбине мы перевели дух, и я спросил:
– Где пистолет?
Но Караколь не ответил. Он встал на колени, сложил на груди руки и уставился в небо. Потом сказал:
– Неужели я убил человека?
Я ему говорю:
– Смотря куда попал. Если в лоб, то, конечно, наповал. А если, например, в грудь, то там у него панцирь.
– Я ведь хотел напугать, – говорит Караколь. – А панцирь, ты думаешь, выдержит?
Я ответил, что смотря какой. Если, например, нидерландский от мастера Лешо, то наверное выдержит. А если испанский или французский, то вряд ли. Тут я пустился рассказывать все, что знал о панцирях от Сметсе. Но Караколь возмутился:
– Болтаешь в то время, как мы убили человека!
Я стал говорить, что это почти и не человек, а потом не обязательно убили. Может, он от страху хлопнулся в обморок. А сам думаю: нет, уж точно Караколь влепил в него пулю, а может, и обе. Не такой человек дон Рутилио, чтоб испугаться пистолетного выстрела.
– Ты думаешь, в обморок? – спрашивает Караколь. – Может, он просто притворился? Думал, что это лесные гёзы…
Тут я пустился врать, что видел этого дона ещё на вылазке, что он ужасно трусливый, всё время держался сзади, даже меня испугался, когда я погрозил кинжалом. Уж точно он притворился мертвым, иначе почему не упал с коня, а разлегся на нем, как на постели?
– Да вот и я думаю, – говорит Караколь, и руки у него перестают трястись. – Я ведь стрелял прямо в небо, как же в него попал?
Вот так и попал, думаю про себя. Прямо в лоб. И нечего тут хныкать из-за какого-то испанского дона. Они из-за нас не хнычут. Меня, например, собрался повесить. И очень здорово влетело ему за это…
Самое неприятное, что я остался без пистолета. Караколь из него пальнул, подержал, а потом бросил. Жалко, что я не заметил, успел бы подобрать. Но разве тут что-нибудь скажешь? Ведь Караколь спас мне жизнь. Оказывается, он спрятал фургон в боярышнике, Эле велел сидеть тихо, а сам вытащил пистолет и пошёл обратно. Как знал, что помощь его пригодится. Мы сделали две-три петли и вышли к фургону. Испуганная Эле пряталась в кустах, она слышала выстрелы. А Пьер с Помпилиусом хоть бы хны! Помпилиус гулял по лужайке, нюхал цветы боярышника, аккуратно срывал и пробовал на вкус. Пьер подремывал, а когда увидел нас, встал и вильнул хвостом.
Мы дали голубям пшена, а потом стали думать, как быть. Дело шло к вечеру. Небо превратилось в серую перламутровую раковину, над морем оно теплилось розовым светом, туда уходило солнце.
Я предложил ночевать на мельнице. Той самой, о которой говорил Караколю. Когда-то она, видно, откачивала воду с польдера – низкого луга, но теперь это место осушили, а ветряк сильно осел, и ось его перекосилась.
Эту мельницу я хорошо знал. Издали она похожа на огромную накренившуюся стрекозу. Я проходил мимо несколько раз, когда приносил с моря корзинки с ракушками. Михиелькин клялся, что ночью ветряк выпрямляется и начинает махать крыльями, а на каждом сидит ведьма с метлой. Он уверял, что про это говорится даже в загадке:
А я говорил, что отгадка не такая, просто четыре мельничные крыла, вот и не догонят друг друга. А Михиелькин спрашивал: зачем же крыльям друг за другом гоняться? А ведьмам тогда зачем? Михиелькин объяснял, что у одной ведьмы помело получше, а у другой хуже, вот они и хотят отнять.
Таким басням я не очень-то верил, поэтому считал, что можно переночевать на мельнице. Не в башне самой, а в домике мельника. Конечно, никакого мельника теперь там не было, и это нам на руку.
Но Караколь не согласился. Он сказал, что дом мельника первое место, куда могут пожаловать солдаты Филиппа. Поэтому лучше переждать в лесу до рассвета.
Мы отыскали сухую дубовую поляну, загнали фургон под низкие толстые ветки и улеглись спать. На западе небо ещё слабо светилось, так что время было не позднее. Я вспоминал прошедший день и никак не мог заснуть. А тут ещё ведьмы, о которых говорил Михиелькин… Неужели и вправду катаются на ветряках?
А правую ступню словно жжёт. Там в каблуке кломпа есть небольшое отверстие. Такие башмаки делают на заказ, в отверстие вставляют колокольчик, и получаются кломпы – тин-тон – со звоном. На праздник оденешь – все оборачиваются. Отец Михиелькина, башмачник Кукебаккер, делал такие кломпы. Они висели в мастерской целыми связками. Одна пара досталась Михиелькину.
Когда господии ван дер Дус дал мне свинцовую трубочку вставил туда бумажный листок, я сразу сообразил, куда это спрятать. Отдал Михиелькин мне праздничные башмаки, мы вытащили колокольчики и запрятали письмо. «В Дельфте передашь Мартину Виллемсзоону, – сказал ван дер Дус. – Ты знаешь, кто такой Мартин Виллемсзоон?»
Рассказали, что так называют принца Оранского, чтобы испанцы не догадались; узнал, что названия месяцев года заменяют знаками зодиака; что на пение жаворонка нужно отзываться криком петуха. Всему научил меня Сметсе Смее. «Теперь ты настоящий гёз, – сказал напоследок, – потому что взялся за дело, опасней которого не найдешь. Не вздумай поэтому попадаться, никто не посмотрит, что ты малолетка»,
Сметсе как в воду смотрел. Дон Рутилио не собирался со мной нянчиться. Доберись он до меня по-настоящему, наверное, и письмо бы выудил, такой дошлый.
Интересно, прав Михиелькин насчёт ведьм? Кукебаккеры приехали в Лейден из Брабанта, а брабантцы любители верить в разную чепуху. Но всё-таки?
Я встал потихоньку и пошёл в сторону мельницы. Решил своими глазами увидеть, а потом уж втолковать Михиелькину. Не очень было темно. Сквозь дымку пробивался бледный серп луны. Он зацепился как раз за одно из крыльев ветряка.
Ведьмы начинают летать после полуночи. Судя по месяцу, было такое время. Я решил наблюдать из домика мельника: спокойней всё-таки, если дверь за тобой закрыта.
Не успел я пробраться в пустой дом, как рядом затопали копыта. Матерь божья, неужели ведьмы на лошадях? Но оказалось – люди. Они спешились у дверей, тихо разговаривая. А вдруг солдаты? Я кинулся в угол и спрятался за какой-то бочонок.
Они вошли. Два человека. Зажгли на столе свечку, придвинули скамейки.
Один сказал хрипло:
– Горло бы промочить. Хозяин, слышь, давай выпьем!
– Сначала о деле, – сказал второй, – пить будем потом.
Тридцать три якоря в бок, если это не голос Слимброка! Вот ведь где он оказался! А этот? Разве кто-нибудь из его слуг? Что-то не припоминаю.
Я осторожно выглянул из-за бочонка. Но мало что разглядел. Слимброк сидел боком, а тот, кто назвал его хозяином, – спиной.
Хриплый сказал:
– Обделаем дельце, не сомневайся.
– Вот здесь подпиши. – Слимброк положил перед ним бумагу.
– Хо-хо! Да я, может, писать не умею.
– Ставь крест.
– «Ставь крест», тьфу! Кресты покойникам ставят. Ну ладно, давай подпишу. Но ты мне тоже подпишешь.
– А я тебе что?
– Как что? Грех беру на душу. А за кого? Вот ты и напишешь, что за тебя. Всё пригодится бумажка на том свете. Не за так, мол, прикончил, за пятьсот флоринов. А боженька в деньгах понимает. Ты знаешь, сколько я индульгенций у вас, толстосумов, понакупил?
– Я не продаю индульгенций.
– То-то, не продаешь. Знаю я вашего брата. За каждого конченого индульгенцию покупал, правда из его кармана, ха-ха!
– И много на тот свет отправил?
– Я? Спрашиваешь! Уж если за дело возьмусь, кишки на деревьях развешу! Один раз, веришь иль нет, ха-ха, смех разбирает… Встретил на дороге монаха. Что, говорю, брат, продаешь индульгенции? А он, толстая рожа, продаю, отвечает. Отравление – одиннадцать дукатов, простое убийство – пять дукатов, прелюбодеяние – три дуката, и пошёл, и пошёл, чёрная корова… А я ему: святой отец, мне бы простое ограбление. Пожалуйста, говорит, всего один дукат. Ну, я купил у него и тут же, ха-ха, тут же обобрал его до нитки! Спасибо, говорю, святой отец, что заранее отпустил мне грешок… Ловко я, а?
– Много болтаешь, – сказал Слимброк сухо. – Учти: если проговоришься, на краю света найдём.
– Плевал я на вас. Кто вы такие?
– Мы такие, что тысячу подобных тебе из-под земли вытащим и в землю опять закопаем, живьем.
Слимброк сказал так зловеще, что хриплый примолк. Потом пробурчал:
– Ну и банда у вас! Далеко моим ребятам до вас, душегубов.
– Наоборот, мы спасители душ.
– Рассказывай… То-то, смотрю, пятьсот флоринов за спасение платишь.
– На небе его душа очистится от грехов земных.
– А моя-то, моя как же?
– Это ещё заслужить надо, Железный Зуб.
Как? Я не ослышался? Тот хриплый и есть Железный Зуб? Разбойник, которого боятся в Голландии и во Фландрии? Рассказывали, что на голове носит шлем с острым стальным рогом. Когда нападает, бьёт прямо в грудь, и никакой панцирь не спасает от страшной раны. Я всматривался из-за бочки, но в трепетном свете не мог разглядеть, есть ли что-нибудь у него на голове.
Тогда кто же Слимброк, если его побаивается сам Железный Зуб? Всегда мне казалось, что хозяин мой не простая птичка. Так оно и оказалось. Нужно держаться от него подальше.
– Расписочку не забудь, – сказал Железный Зуб. – Что не мне этот покойник нужен, а вам.
– Сначала сделай покойником.
– Моя забота. Тут по округе человек шляется, весь в чёрном, не ваш?
– Какой человек?
– Крестики ставит, подсчитывает. Хотел было его на тот свет отправить, да подумал: может, ваш? С вами, паразитами, лучше не связываться.
– Потише!
– А я что? Одним делом, говорю, заняты, души спасаем, хо-хо! На том свете оно ведь спокойнее.
– Остальные пятьсот, когда узнаем, что дело сделано,
– Дёшево платишь. Да ладно. Вино, говорил, есть или пиво?
– И то и другое.
– Какое вино?
– Рейнвейн.
– С него и начнем.
– Возьми там в углу. ещё полбочонка осталось. Железный Зуб встал, опрокинув скамейку, и тут же я оказался на виду перед всеми, потому что прятался за тем самым бочонком.
– Вот те на! – сказал Железный Зуб. Бочонок у него в руках, ноги расставлены, а свет падает прямо на меня.
– Это что, твой шпик, хозяин?
Слимброк обернулся и уставился на меня:
– Кеес?!
Оцепенение длилось недолго. Я вскочил и кинулся к двери.
– Куда? – заорал Железный Зуб и уронил бочонок.
Бум! Бочонок подпрыгнул, пол дрогнул, качнулась свеча, упала и тут же погасла.
В темноте я каким-то чудом проскочил в полуоткрытую дверь и сломя голову кинулся в кусты.
– Поймать! – крикнул Слимброк.
Трещали сучья. За мной слышался топот и ругань. Я долго бежал, ныряя под ветки кустов. Тем, кто за мной гнался, пришлось куда хуже – кусты хлестали их по лицу. Так что минут через пять я перешёл на шаг и долго ещё плутал, не разбирая, куда несут ноги.
МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ КАМПЕНА
Ночью я спал в стоге сена. Костюм измялся и вывалялся в пыли, так что теперь я уже не был похож на маменькиного сынка. Скорей на бродяжку, но это мне больше подходило.
Поделиться книгой: