Русская революция, 1917

Фактически Совет рабочих и солдатских депутатов в тот момент еще не был полностью сформирован, и, когда Дума уже стала центральным органом власти в стране, пролетариат только начал организовываться в самостоятельную силу. Думский Временный комитет поддерживал связь с царем и с армией, контролировал железные дороги, отправил первую телеграмму о событиях в Петрограде, которая, как электрический разряд, привлекла к столице внимание всей России. Все это Комитет делал без всякого нажима со стороны «революционной демократии». Он начал революцию исключительно и единственно потому, что пришел ее час. Вспомним, что его телеграмма о событиях в Думе стала первым дошедшим до фронта известием о революции, и успешное развитие революционного движения во многом обеспечил переход воюющей армии и офицерского корпуса на сторону революции. Фронтовые войска (возможно, за исключением Балтийского флота) лучше всех понимали, что Россия движется к неминуемой катастрофе, и именно на фронте Дума пользовалась самым высоким авторитетом.

Лидеры Совета, обязанные внезапным возвышением лишь факту своего участия в революции 1905 года и откровенно считавшие собственную роль в Думе главной, немедля признали революцию 1917 года «буржуазным» движением. Они твердо заявили, что по законам «научного» социализма представители революционной демократии не должны входить в такое буржуазное правительство. Однако эти так называемые вожди были весьма далеки от верного понимания ситуации. Они не только считали неоспоримым фактом непременную склонность буржуазного правительства к монархическим тенденциям, но к тому же считали его сильным и способным практически воплотить эти теории, а поэтому решили препятствовать ему всеми силами. Самые влиятельные члены первого Исполнительного комитета Совета явились и представили выработанный ими проект декларации нового правительства с поразительным пунктом, согласно которому правительство должно было воздерживаться от любых действий, которые могли заранее определить новую форму власти в России.

Насколько помню, Временный комитет Думы отверг эту статью, и она не вошла в окончательный проект декларации Временного правительства. Но в результате сложилось прискорбное мнение, что лидеры Совета лишь выдают себя за революционную демократию, ибо вместо того, чтобы сразу потребовать провозглашения России республикой, довольствовались этой жалкой попыткой ограничить власть тех, кого они считали хозяевами положения.

Победа революции была уже свершившимся фактом, но мы не имели точных сведений о силах, на которые еще могла рассчитывать старая власть. Не знали даже, где находится прежнее правительство, чем занимается, на кого опирается за пределами Петрограда. Предполагалось, что члены правительства соберутся вечером в Мариинском дворце. Мы решили их арестовать и доставить под охраной в бронемашинах в места заключения. Но к полуночи солдаты вернулись с известием, что попали под пулеметный обстрел на Морской и не добрались до дворца. Уже ходили слухи, будто правительство засело в Адмиралтействе под защитой частей, прибывших с артиллерией из Гатчины. Говорили, что верные правительству войска идут из Финляндии и надо организовать оборону с той стороны вдоль железной дороги на Выборг.

Мы многого не знали, не имели даже точных сведений, что происходит в Ставке Верховного главнокомандующего и где сейчас находится царь. Части во главе с генералом Ивановым, героем 1-й Галицийской кампании, были направлены в Петроград восстанавливать порядок. Полк прибыл в Царское Село на рассвете 14 марта, в первых лучах солнца революции. Однако генералу пришлось отступить.

Мы спешно занялись организацией серьезной системы обороны на подобные случаи и взяли в свои руки войска Петроградского гарнизона. Только в нашем распоряжении пока не было ни офицеров, ни технического персонала. По-моему, Гучков[3] начал отдавать первые распоряжения только вечером 13 марта. Между тем собравшийся вечером 12 марта думский Временный комитет приступил к формированию Военного комитета, состоящего из штатских лиц с определенным опытом в военных делах, нескольких офицеров и солдат. Я тоже вошел в Комитет, который несколько позже возглавил кадровый полковник Энгельгардт, консервативный думский депутат. По некой странной иронии Комитет, которому предстояло бороться с полицией Протопопова, расположился в том самом помещении Таврического дворца, которое последний временно занимал в качестве вице-председателя Думы до назначения в 1916 году на пост министра внутренних дел.

Проблемы с наведением порядка в войсках сильно осложнялись фактическим отсутствием в первые дни революции офицеров, способных возглавить массу солдат, имевшихся в нашем распоряжении. Помню, с каким нетерпением мы ожидали прибытия в Думу армейских командиров, сильно надеясь, что в армии не возникло такого конфликта между солдатами и офицерами, как в Петроградском гарнизоне. Вечером 12 марта к Думе пришел 1-й резервный пехотный полк. Мы впервые увидели полную войсковую часть во главе с полковником и офицерами. В моем рассказе хорошо будут видны катастрофические последствия для всей нашей армии злосчастного раскола между солдатами и офицерами столичного гарнизона. Не рискуя ошибиться, я могу сейчас утверждать, что, если бы петроградские офицеры немедленно возглавили движение, подобно своим коллегам на фронте, русская революция избежала бы серьезных осложнений.

Военная секция, сформированная Исполнительным комитетом Совета, поспешила наладить контакт с гарнизоном. В течение двух первых революционных месяцев она небезуспешно оказывала на него влияние, пока Гучков занимал пост военного министра, а петроградскими войсками командовал генерал Корнилов.

Вечером 12 марта думский Временный комитет отправил депутата Бубликова с революционным отрядом занять центральную железнодорожную телеграфную станцию. Это сразу позволило Думе взять под контроль сеть железных дорог, и назначенный комиссаром путей сообщения Бубликов начал управлять движением поездов. Именно он разослал по всей России телеграммы с известием о революции. Железнодорожники с энтузиазмом ее приветствовали и проявили высочайшую дисциплинированность, обеспечивая регулярное отправление военных составов без нарушения общего графика.

Одним словом, к вечеру 12 марта мы так сильно продвинулись, что исключили возможность возврата к прошлому. Уже не стоял вопрос о компромиссе, о согласии со старым режимом. Но если Временный комитет вступил с последним в открытую борьбу, Дума в целом еще не до конца поняла ситуацию и медлила с официальным признанием решительного разрыва между народом и властью. Она все надеялась, что та в конце концов полностью прозреет и призовет к руководству людей, пользующихся в стране доверием. Надо было как можно скорее покончить с такой нерешительностью, невыносимо отягощавшей ситуацию.

Всю ночь мы просидели в кабинете председателя Думы, бурно обсуждая насущные вопросы, затихая при малейшем доносившемся снаружи шуме в жадном ожидании новостей. Недавнее создание Совета грозило нам огромными осложнениями: новая сила вполне могла объявить себя верховным органом власти в стране. Дольше всех колебался Родзянко, которого никак невозможно было убедить в необходимости немедленных действий. Наконец решили дать ему время на размышления и покинули кабинет. Пробило полночь. Через несколько минут он вошел в зал заседаний и объявил о своей готовности остаться на посту председателя думского Временного комитета при условии, что возьмет на себя функции власти до формирования нового временного правительства. В полночь 13 марта Россия уже могла сказать себе, что обладает, так сказать, зародышем нового общенационального правительства. Его в любом случае можно было назвать представительным, хотя оно вышло из Думы, избранной главным образом из представителей высших слоев населения, но, тем не менее, правительство опиралось на народное волеизъявление, насколько то выражалось при весьма несовершенном избирательном законе. Впрочем, это позволило Четвертой Думе заложить основы новой российской власти. Этот неопровержимый исторический факт подтверждает только идею представительной власти. Несомненно, было бы гораздо лучше для Думы и для всей страны, если бы новую государственную власть торжественно провозгласило официальное думское собрание. К сожалению, большинство депутатов не обладало достаточным революционным пылом (чего от них и нельзя было ожидать), чтобы немедленно присоединиться к восстанию, овладеть развитием событий и уверенно, твердо двигаться к конечной цели — созданию единой центральной власти в России.

После того как Родзянко в ночь с 12 на 13 марта окончательно согласился с проектом, мы поспешили составить обращение к народу с объявлением о создании нового временного правительства. Одновременно многие депутаты отправлялись в качестве думских комиссаров исполнять обязанности в министерства и прочие административные органы.

Совет впервые собрался в 13-м зале вечером 12 марта. Безусловно, солдатские и рабочие представители подобрались более или менее случайно, поскольку не было возможности за несколько часов организовать выборы по всем правилам. Совет избрал временный Исполнительный комитет под председательством Чхеидзе. Меня и Скобелева утвердили вице-председателями. Я счел свое избрание чистой случайностью, так как не присутствовал на заседании, даже не помню, заглядывал ли туда. По правде сказать, даже после избрания очень редко бывал на заседаниях Совета и Исполнительного комитета. С самых первых дней мои отношения с руководителями Совета были весьма натянутыми.

Меня это не огорчало, ибо я неустанно боролся с их теоретическим социализмом и доктринерством, осложнявшими нормальное развитие здоровых революционных сил. Понятно, я говорю об Исполнительном комитете первых недель революции, позже его состав и позиция существенно изменились к лучшему.

В дальнейшем я к этому еще вернусь. Ограничусь пока констатацией факта возникновения второго центра власти, который незамедлительно принялся вытеснять первый. Невозможно преувеличить пагубные результаты позиции, занятой Думой утром прошедшего дня. Отказавшись от официального участия в событиях, с которых началась революция, подчинившись указу о роспуске, превратив официальное думское заседание в частное собрание (как делалось каждый раз при отсрочке заседаний во время войны), Дума погубила все шансы на создание единственного и единого центра революционной власти.

Сформированный думский Временный комитет начал отдавать приказы и распоряжения Петроградскому гарнизону. Но по какому праву, можно спросить? Он имел не больше полномочий, чем Совет, который немедленно и поспешно взялся за то же самое. Лучше сказать, Временный комитет в данном случае делал не больше любой другой внезапно возникшей революционной организации.

Таким образом, в первый день революции образовалось два центра власти, каждый со своим избранным Исполнительным комитетом (впрочем, не могу сказать, что советский Исполком пользовался особым авторитетом). Подобное разделение оказалось фатальным, приведя к отсутствию всякой власти и большевистской анархии.

В первую революционную ночь город со всех сторон был охвачен пламенем пожаров. В опустевшем наконец Таврическом дворце установилась мертвая тишина. Мы гадали, как разрешится конфликт Думы с царским правительством.

Накануне Родзянко телеграфировал царю: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. На улицах идет беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя…»

Назавтра Родзянко примкнул к революции, возглавив созданный ею центр временной власти, тогда как представители «революционной демократии» провозгласили власть Совета и огласили свое первое обращение к народу с призывом требовать Учредительного собрания. Мы с трудом успевали следить за событиями, ошеломленные, потрясенные накаленной атмосферой мощных народных волнений. Но те, кто в мучительный час необъяснимого зарождения революции не отказались от привычного повседневного образа мыслей, хотели возвыситься над происходившим, направлять ход событий, спеша выстроить новое общественное здание по методично разработанным планам в рамках своих разнообразных социальных и политических систем, только посмеивались. Я уже имел случай поговорить о выведенной левыми пророками формуле, нацеленной на пресечение монархических тенденций, неотъемлемо свойственных, по законам революционной теории, всякому буржуазному правительству. Впрочем, ошибались не только они.

Разве 12 марта самые умные члены умеренного «прогрессивного блока»[4] думского большинства не отвечали авторитарным тоном без всяких сомнений на вопрос о программе нового правительства: «Это должна быть программа только прогрессивного блока»? Разве сам Милюков не объявил 15 марта собравшимся в одном из залов Таврического дворца: «Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола или будет низложен. Власть перейдет к великому князю Михаилу Александровичу. Наследником трона будет Алексей»?

Его прервали крики: «Но ведь это старая династия!» Он продолжал: «Да, господа, это старая династия, которую, может быть, не любите вы, а может быть, не люблю и я. Но дело сейчас не в том, кто что любит. Мы не можем оставить без ответа и без разрешения вопрос о форме государственного строя. Мы представляем его себе как парламентарную и конституционную монархию. Быть может, другие представляют иначе. Но если мы будем спорить об этом сейчас вместо того, чтобы сразу решить вопрос, то Россия окажется в состоянии гражданской войны и возродится только что разрушенный режим».

Между тем к вечеру того же дня 15 марта стало абсолютно ясно, что любые попытки сохранить царствующую династию обречены на провал. Монархии оставалось жить лишь несколько часов. Представители высших классов и революционные демократы предлагали и заранее отвергали множество проектов и планов. Было очень утомительно выслушивать нескончаемые обсуждения научных и совершенно нежизнеспособных программ. Я всеми силами этого избегал, не потому, что занимал другую позицию, а потому, что по натуре никогда не был склонен к подобным занятиям. В тот момент меня меньше всего интересовали политические программы. Я был слишком захвачен грандиозной таинственной неизвестностью, к которой нас неудержимо влек головокружительный ход событий. И говорил себе, что ни программы, ни дискуссии не ускорят грядущего и не отменят случившегося.

Революцию порождает не только мысль, она проистекает из самых глубин человеческих душ и сознания. И действительно, все проекты, программы, теории были отброшены и забыты, прежде чем их успели практически воплотить авторы, которые двинулись дальше диаметрально противоположным путем. И все-таки в революционные месяцы не напрасно тратились время и силы на обсуждение программ, чисто академических деклараций, разработку способов согласования абсолютно противоположных взглядов! При вековом самодержавии русский народ не имел возможности стать политически грамотным, получить элементарное представление о практическом искусстве управления. Ни правые, ни левые депутаты, не говоря об умеренных, не имели ни малейшего опыта в этом искусстве, возможно, за исключением нескольких бюрократов. Они не особенно возражали против злосчастной привычки решать все вопросы с помощью «резолюций». Отлично рассуждая, они никогда не имели возможности применить теорию на практике.

Первая ночь революции показалась нам вечностью. Утром 13 марта военные академии и почти все гвардейские полки во главе с офицерами явились засвидетельствовать свою верность Думе. Нам стало известно, что население и войска окрестных городов присоединились к революционному движению. Казалось, революция близится к решительной победе. Родзянко направил главнокомандующему и командующим фронтами телеграммы с тревожными вопросами насчет обстановки в действующей армии. Царское Село примкнуло к восстанию в тот самый день, когда Николай II покинул Ставку, возвращаясь в свою постоянную резиденцию. На волне царившей в Петрограде анархии начали возникать новые организации. Революционеры сталкивались только с легким сопротивлением, которое наконец полностью прекратилось. Нас беспокоило лишь возможное сопротивление старого режима в провинции. Однако события в Царском Селе, кажется, показали, что все усилия подобного рода заранее обречены на провал. Прошел слух, что на Петроград маршем идет генерал Иванов, только не было известно, с какими силами, с какой целью и как это связано с отъездом царя из Ставки Верховного главнокомандующего.

Вопросами такого рода мы занимались лишь ночью, проводя дни в лихорадочной деятельности. Среди прочего принимали приветствия и со своей стороны приветствовали части гарнизона, которые одна за другой прибывали к Думе. Обычно происходило это следующим образом.

Полк, скажем гвардейский пехотный Семеновский, являлся в Думу, солдаты шумно топали по дворцовому вестибюлю, выстраивались вдоль стен огромного Екатерининского зала. Кто-нибудь бежал отыскивать Родзянко, чтобы он их приветствовал от имени Думы, сказав все, что мог сказать в подобном случае. Говорил о великом дне освобождения народа, о новой заре, занимавшейся над Россией, о патриотическом долге на фронте, призывал солдат доверять командирам, соблюдать дисциплину и прочее. Выступление завершалось под гром аплодисментов. Командовавший полком офицер произносил ответную речь. Новые приветственные крики, новые аплодисменты. Полк выражал желание послушать других ораторов, чаще всего Милюкова, Чхеидзе, меня. Действительно, первые выступления доставляли нам огромную радость возможностью свободно говорить со свободным народом, впервые честно и откровенно обращаться к армии.

Особенно хорошо помню следующий эпизод. В Екатерининском зале собрались курсанты Михайловского артиллерийского училища и некоторых других, прочие залы тоже были забиты народом. Как только я вошел, солдаты подхватили меня и триумфально вынесли на плечах в самый центр. Я видел перед собой волнующееся море голов, сияющие, озаренные радостным энтузиазмом лица, чувствовал, что нас объединяют единая воля, воодушевление, переживания, чувствовал, что эта масса людей способна на любые самозабвенные жертвы, и постарался эти чувства выразить в своей речи. Я говорил, что Россия наконец свободна, в каждом рождается новая личность, нас зовет великий долг, мы обязаны отдать все свои силы служению родине. Я говорил, что надо удвоить усилия, одновременно продолжая войну и служа революции, и в решении этой задачи должен лично участвовать каждый человек в стране. Я вспоминал революционных героев всех поколений, доблестно погибших за свободу потомков, подчеркивал, что представители всех слоев общества отдали жизнь за общее дело, и поэтому в данный великий момент все классы должны сплотиться с полным взаимным доверием.

Взметнулись тысячи рук, принося клятву верности родине и революции до самой смерти.

Новая жизнь уже виделась в стенах Думы, души людей озаряло новое пламя, связывали новые таинственные узы. С тех пор мы пережили множество страшных и грандиозных событий, но я всегда чувствовал трепет этой великой души с ее страшной силой, души народа, способного на большие дела и ужасные преступления. Полностью проснувшаяся народная душа жаждала правды и света, поворачиваясь, как цветок, к солнцу. Народ неизменно следовал за нами, когда мы старались возвысить его над материальными фактами жизни, внушить стремление к высоким идеалам. Я по-прежнему верю, как верил всегда, в величие народной души, исповедую, возможно, наивную веру в благие созидательные силы народа, которые одержат в конце концов триумфальную победу, избавившись от смертельной отравы, убивавшей их долгие годы усилиями, к сожалению, не одного большевизма. Нет, нашлись и другие отравители, среди которых большевики только самые умные, упорные, жестокие и смелые.

Немало хлопот доставляли нам в первые революционные дни министры, высокопоставленные сановники, генералы и полицейские, содержавшиеся в правительственном павильоне. На память приходят некоторые эпизоды. Помню прибытие совсем крошечного глубокого старика Горемыкина, дважды занимавшего должность премьер-министра. Утром кто-то пришел ко мне с сообщением о его аресте. Я направился в кабинет Родзянко, куда его препроводили. Увидел сидевшего в углу очень старого господина с непомерно отросшими бакенбардами, сильно смахивавшего на гнома в своей меховой шубе. Вокруг стояли депутаты, священники, крестьяне, служащие, с любопытством рассматривая знаменитого государственного деятеля с орденской цепью Андрея Первозванного на груди. Старик, которого вытащили из постели, улучил момент, чтобы нацепить ее на шею поверх старой ночной фуфайки. Пожалуй, арест Горемыкина произвел на депутатов еще большее впечатление, чем накануне арест Щегловитова. Умеренные волновались, гадая, не лучше ли отпустить его, и с большим любопытством следили, как я поведу себя, оказавшись лицом к лицу с сановником очень высокого ранга, действительным статским советником первого класса.

Я начал с обычного вопроса:

— Вы Иван Логинович Горемыкин?

— Да, — ответил он.

— Именем революционного народа вы арестованы. Взять под стражу, — добавил я, обратившись к помощнику.

Появились солдаты, встали по обе стороны от Горемыкина. Некоторые депутаты, явно тревожась за «его высокопревосходительство», придвинулись поближе к сильно озадаченному и сокрушенному старцу, попытались с ним заговорить, выражая симпатию и сочувствие. Я их попросил отойти. Горемыкин поднялся со стула, мрачно звякая орденской цепью, и последовал за мной в правительственный павильон под угрюмое молчание депутатов.

Я уже говорил, что в то время многие депутаты еще не видели глубокой враждебности петроградского населения к представителям старого режима, не понимали, что их арест и строгая охрана не позволяют толпе устраивать самосуд. Помню, как они из лучших побуждений требовали освободить Макарова, бывшего министра внутренних дел, министра юстиции и сенатора. Когда он занимал пост министра внутренних дел, массовый расстрел рабочих Ленских золотых приисков 17 апреля 1912 года вызвал гневное возмущение всей страны. Отвечая на думский запрос по этому поводу, Макаров нечаянно бросил печально известную фразу: «Так было, так будет».

Нетрудно представить, что ожидало бывшего министра, если бы демагоги и провокаторы, уже старавшиеся разжечь народный гнев, добились его выхода на свободу. Освобождение Макарова, скорее необдуманное, чем злоумышленное, произошло к вечеру. К моменту моего появления он уже покинул кабинет председателя Думы. Я спросил, где его искать, услышал в ответ, что, наверно, он поднялся в расположенную на антресольном этаже квартиру, опасаясь ночью возвращаться домой. Захватив с собой двух солдат, я помчался наверх, позвонил в дверь. Открывшая дама испуганно вскрикнула при виде солдат с примкнутыми штыками. По возможности успокоив ее, я осведомился, здесь ли Макаров, получил утвердительный ответ и попросил проводить меня к нему. Найдя его в комнате, куда меня провели через столовую, объяснил, что он освобожден по недоразумению, принес извинения за беспокойство и доставил арестованного в правительственный павильон.

Несколько позже в тот же вечер 13 марта я шел по коридору, ведущему к запасным помещениям Временного комитета Думы, и у дверей зала, где недавно располагалась канцелярия Протопопова, меня остановил мужчина странного неопрятного вида, лицо которого мне показалось знакомым. Когда он обратился ко мне, именуя «превосходительством», голос тоже прозвучал знакомо.

— Я пришел к вам, — сказал он, — по собственной воле. Пожалуйста, арестуйте меня.

Я пригляделся… Это был не кто иной, как Протопопов собственной персоной! Дрожа от страха, он рассказал, что два дня прятался в пригороде, но, узнав, что с задержанными в Думе хорошо обращаются и я несу за них особую ответственность, решил сам явиться и сдаться. По крайней мере, так он объяснил. Мы стояли у самых дверей его прежней канцелярии, никто пока не появлялся. Я хорошо понимал: он боится, чтобы о его присутствии здесь не узнали, так как его весьма настойчиво разыскивали. Пожалуй, в то время этого беднягу в России ненавидели больше всех, кроме самого царя.

— Очень хорошо, что пришли, — мягко сказал я, — только молчите. Пойдемте скорей, и постарайтесь не привлекать к себе внимания.

Я облегченно вздохнул, когда за ним закрылись двери правительственного павильона.

Кажется, вечером 14 марта ко мне на заседании Военной комиссии подбежал перепуганный бледный мужчина и сообщил:

— В Думу привезли Сухомлинова[5]. Солдаты страшно возбуждены. Готовы растерзать его в клочья.

Я выскочил в коридор. Впереди сгрудилась разъяренная толпа, не способная сдерживать гнев, с глухим угрожающим ревом обступающая презренного старика, изменника родины. Казалось, на него вот-вот бросятся и разорвут на куски. Не могу без ужаса вспоминать эту кошмарную сцену. Бывшего военного министра окружала охрана, численности которой было недостаточно, чтобы уберечь его от ярости толпы. Но я твердо решил не допускать ни малейшего кровопролития. Собрал и возглавил охрану, приказал солдатам следовать за мной. Мы несколько минут пробивались сквозь плотную массу взбешенных солдат. Мне пришлось собрать всю силу воли и с максимальной осторожностью и тактом сдерживать людской поток, грозивший смести все барьеры и захлестнуть нас. Выбравшись наконец из Екатерининского зала, я возблагодарил небеса. Дальше надо было идти по правому коридору между залом и боковым входом в большой зал думских заседаний, который был, к счастью, пуст, но в полукруглом зале у дверей правительственного павильона уже собрались солдаты. Там мы пережили самый страшный момент.

Думая, что Сухомлинова освобождают, толпа решительно двинулась к нам. Мне пришлось поспешно прикрыть его собственным телом. Ничего не оставалось, как встать между ним и нападающими. Я крикнул, что не позволю убить его, опозорив революцию. Объяснил, что он попросту переводится под мою охрану. Действительно ужасный эпизод: я один оказывал сопротивление обезумевшим солдатам, защищая своей грудью изменника. Они на миг нерешительно заколебались, и я выиграл партию. Толпа начала отступать, Сухомлинова удалось втолкнуть в открывшуюся дверь, которая за ним закрылась. Охрана скрестила штыки. Появление Сухомлинова в правительственном павильоне возмутило задержанных. Никто не желал сидеть рядом с ним, никто не скрывал своего отвращения, находясь с ним в одном помещении.

Понятно, как трудно было уберечь арестованных от возможной судьбы. Сначала они не скрывали страха перед тем, что их ожидает после «проклятой» революции, прекрасно помня свои злодеяния. Одни, например Белецкий, Протопопов, бывший военный министр Беляев, навлекли на себя презрение собственной трусостью. Другие, в том числе Щегловитов, Макаров и Барк, проявили, напротив, огромное мужество и достоинство. Безусловно, никто не надеялся на хороший конец. Впрочем, все быстро поняли, что революция не превратится в пародию на самодержавие, и не только успокоились, но уже с доверием приняли от меня и моих коллег заверения, что их жизнь в наших руках в безопасности, никто им ничего плохого не сделает.

Правые упрекали и до сих пор упрекают меня за снисходительность к левым, то есть к большевикам. Они забывают, что, согласно выдвинутым ими самими принципам, я должен был сначала подавить не левых, а правых, не имея права проливать кровь большевиков, тем более пускать моря крови в первые недели революции, когда, рискуя своим авторитетом и престижем в глазах народа, возражал против требования суровой кары царю, всем членам свергнутой династии и их пособникам.

Я всегда остаюсь убежденным противником террора в любой форме и никогда не считал «слабостью» гуманность нашей мартовской революции. Истинная душа русского народа мягка, снисходительна, чужда ненависти. Это наследие нашей культуры, глубоко человечной, возвышенной страданием русской культуры. Помня о декабристах, Владимире Соловьеве, Толстом, Достоевском, Тургеневе, о великой упорной борьбе русской интеллигенции с лакеями и палачами Николая II, могла ли русская революция не отменить смертную казнь, классическое орудие самодержавия, повсюду воздвигавшего «ее величество гильотину»?

С глубокой верой в справедливость нашего дела мы начали революцию, стремясь создать новое Российское государство, основанное на любви, гуманности и терпимости. В один прекрасный день наша надежда осуществится, ибо все мы в то время посеяли зерна, которые обязательно принесут плоды. Теперь же взоры наши затуманила кровавая пелена, люди как бы утратили веру в созидательные силы любви к ближнему, прощения, снисхождения, единственно способные питать и поддерживать жизнь и культуру страны. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что гуманность революционного правительства не свидетельство его слабости, а положительный факт, что бы ни говорили. Напротив, оно со всей силой воли и характера поспешило предотвратить всякое кровопролитие, преодолевая в себе и в других поползновения к ненависти и мести, порожденные вековой самодержавной властью.

Сила нашей русской революции в том, что она триумфально победила своих врагов, пусть на день или даже на час, не кровопролитием и террором, а одной любовью, милосердием и справедливостью. Может быть, это только фантазия? Может, сама революция совершилась лишь в моем воображении? Впрочем, теперь она представляется вполне реальной. В данный момент Россия утопает в крови. Все ненавидят друг друга, хотят уничтожить. Но это пройдет. А если не пройдет, если русский народ никогда не поймет красоты и величия своего первого порыва, то придется признаться, что наша революция была не прелюдией к новой жизни, о которой все мечтали, а эпилогом гибели культуры народа, которой суждено кануть в пучину истории.

Вновь вспоминаю, как первую группу высших сановников царского режима переводили из правительственного павильона в Петропавловскую крепость. Было это ночью 16 марта. Не хотелось держать этих заключенных в камерах, освященных страданиями целых поколений русских революционеров, начиная с Новикова[6], декабристов и заканчивая нашими современниками. Но 12 марта прочие тюрьмы были разгромлены, Петропавловская крепость осталась единственным местом, где можно было без опасения разместить неожиданных «постояльцев». Стены старой крепости не содрогнулись, принимая тех, кто еще недавно подвергал мучениям и смерти самых благородных и храбрых борцов за свободу.

Город еще не успокоился, когда мы сочли необходимым перевести министров в крепость. Делать это средь белого дня было очень опасно, план полностью бы разоблачился. Приняв решение, мои коллеги установили наблюдение за правительственным павильоном, я назначил отправку на ночь, не предупреждая даже охрану. Все приготовления завершились к полуночи, после чего я лично попросил арестованных готовиться к отъезду, не сообщая, куда их переводят и почему. Их было восемь: Щегловитов, Сухомлинов, Курлов, Протопопов, Горемыкин, Белецкий, Маклаков и Беляев.

Тайная отправка, враждебные лица солдат перепугали высоких сановников. Некоторые совсем лишились самообладания. Щегловитов сохранял спокойствие, но, наверно, в глубине души вспоминал многочисленные жертвы, которые по его приказу точно так же в ночной тиши тащили в крепостные казематы, в другие тюрьмы, на место казни. Протопопов с трудом держался на ногах; кто-то, кажется Беляев, тихо попросил меня сейчас же сказать, грозит ли ему казнь.

Я вспомнил о Горемыкине, шагнул к нему. Он так и не сбросил меховую шубу, но я заметил исчезновение орденской цепи Андрея Первозванного.

— Где ваш орден? — спросил я.

Сильно возбужденный и смущенный старик что-то забормотал, как застигнутый с поличным школьник.

— Вы его сняли? — допытывался я.

— Нет.

— Но где же он?

Бедняга знал, что ему не позволят взять с собой лишние предметы, но был не в силах расстаться со своей игрушкой; наконец он решился расстегнуть пиджак и жилет, начал вытаскивать спрятанную под рубашкой цепь. Я сделал для него исключение, разрешив оставить орден.

Говоря о переводе министров, вспоминаю беседу, которую я имел 12 марта со Щегловитовым сразу после его заключения в правительственном павильоне. Он там еще находился один, чем я и воспользовался, когда попытался его убедить, если он сколько-нибудь любит свою страну и хочет искупить прошлое или хоть как-то послужить России, связаться по телефону с Царским Селом, с кем угодно, объяснив властям бессмысленность всякого сопротивления и посоветовав сдаться на милость народа. Он решительно отказался.

Вернусь к событиям 13 марта. Как я уже говорил, прибытие частей гарнизона и всех гвардейских полков, включая отряд личной царской охраны, сильно укрепило положение Думы. Полиция на улицах оказывала слабое сопротивление, хотя на окраинах продолжалась перестрелка. Нас не интересовали остатки сопротивляющихся сил; больше всего в тот момент беспокоило положение в провинции и особенно в Москве, откуда еще не поступало никаких известий. Ситуация в целом пока не прояснилась, передвижения и намерения Николая II оставались загадкой. Зачем он отправился из Ставки в Царское Село? Теперь я думаю, что он уехал в Царское, не отдавая себе отчета в безнадежности ситуации, возможно надеясь успокоить Думу, пойдя на уступки. Возможно, поддался желанию повидаться с семьей, тем более что обожаемые им дети в то время болели.

Однако все было не так просто. В любом случае он не принял бы никакого решения, так как мы не могли позволить царю доехать до Царского Села, находящегося совсем рядом со столицей. Не имея возможности или желания взять на себя организацию армии сопротивления, он нашел бы там людей, способных на это вместо него. Думский Временный комитет решил не пускать царский поезд в Царское Село, остановить его на пути, направив к царю парламентариев. Все считали его отречение скорым и неизбежным. Еще в начале зимы в высших петроградских сферах обсуждались проекты государственного переворота, о многих была осведомлена даже армия, и все они предусматривали отречение Николая II.

Наш комиссар путей сообщения Бубликов лично следил за движением царского поезда. Кратчайший путь от Могилева до Царского проходил через Витебск и станцию Дно, занимая четырнадцать — шестнадцать часов. Царь выехал из Могилева утром 13 марта. Временный комитет приказал остановить поезд на станции Дно. Время шло. Минула полночь. Наконец мы узнали, что поезд направляется к Пскову, где находился штаб командующего Северным фронтом. Это свидетельствовало о намерении царя опереться на армию. Уже не помню, долго ли мы играли в кошки-мышки, но маленькая «мышка» очень ловко гонялась за «кошкой». Узнав, что путь через Дно закрыт, царь приказал направить поезд на Бологое, откуда идет железная дорога к Петрограду и Москве. Мы приказали закрыть дорогу на Бологое. Царь и его свита впервые осознали, что им не удастся проехать в нужное место, и поняли, что власть перешла в руки ненавистной Думы.

Под Бологим царский поезд опять повернул к станции Дно и продолжил движение к Пскову. Было это на рассвете 14 или 15 марта, точно не припомню. Кажется, 14-го, хотя, с другой стороны, смутно вспоминаю, что в тот самый день Родзянко пытался связаться с поездом по телефону. Возможно, царь, желающий встретиться с Родзянко, был уже в Пскове. Впрочем, это не имело большого значения, так как утром 15 марта командующий Северным фронтом генерал Рузский не только получил телеграмму Родзянко с требованием от имени Думы отречения царя, но и обсудил этот вопрос с генералом Алексеевым, находившемся в штабе. Армия не возражала против отречения государя. Несмотря на чисто формальное предложение, чтобы царь отрекся в пользу сына, а его брат, великий князь Михаил Александрович, был назначен регентом, судьба династии уже решилась. Я вовсе не хочу сказать, будто Родзянко и прочие члены Временного комитета ловко провели Николая II, предлагая отречься на таких условиях. Совершенно напротив, я убежден, что утром 14 марта они искренне верили в возможность найти с Михаилом Александровичем общие цели на благо России. И сами обманулись. Я со своей стороны никогда ни минуты не видел возможности осуществить этот план, но в тот момент не трудился высказывать возражения. Сама логика событий лишала подобные комбинации и проекты всякого смысла.

Здесь надо отметить, что все меры по перехвату царского поезда и прекращению его связи с фронтом с целью принудить царя к отречению принимались без всякого участия со стороны Совета, который к вечеру 13 марта уже располагал достаточной силой, чтобы приступить к действиям в качестве органа власти такого же ранга, как думский Временный комитет. Военная секция Совета начала соперничать с думской Военной комиссией, независимо рассылая оперативные приказы. В ответ на распоряжения, отданные по гарнизону полковником Энгельгардтом, военная секция Совета издала ночью 14 марта знаменитый «приказ № 1». Дальше я скажу об этом подробней, а сейчас ограничусь упоминанием о моменте его появления. Должен также заметить, что касался приказ одного Петроградского гарнизона и имел не больше и не меньше значения, чем приказы полковника Энгельгардта. Я особенно это подчеркиваю потому, что «приказ № 1» сыграл роль мощного орудия в нападках против Временного правительства в целом и меня в частности. Не вдаваясь пока в детали, хочу раз и навсегда заявить, что ни Временное правительство (еще не сформированное), ни я не имели об этом приказе понятия. Возможно, читателю интересно будет узнать, что я лично впервые прочел его текст в Лондоне в декабре 1918 года. Пресловутый приказ не предусматривал никаких результатов, не имел никакой цели, только констатировал полный развал Петроградского гарнизона, лишенного всякой власти.

Это особенно чувствовалось 13, 14 и 15 марта в отсутствие офицеров. Солдат, позабывших о дисциплине, лишенных привычных обязанностей, очень трудно было призвать к порядку. Бесконечно ходившие слухи о контрреволюционных заговорах, готовившихся офицерами (многие из которых скрывались) и высшим армейским командованием, только подогревали страсти. Агитаторы изо всех сил старались настроить людей против командиров. Должен сказать, что разумные силы, начиная с Родзянко и Исполнительного комитета Думы и заканчивая Чхеидзе и Исполнительным комитетом Совета, прилагали все усилия, чтобы покончить с царившим в Петроградском гарнизоне беспорядком и спасти офицеров от истребления. Чхеидзе, Скобелев, другие члены Комитета постоянно выступали перед солдатами, опровергая ложные слухи о контрреволюционных симпатиях офицерства, призывая к доверию и солидарности. Мы с Чхеидзе направили обращение к гарнизону, объясняя, что пропаганда против офицеров, исходящая якобы от руководителей социал-демократической партии и эсеров, просто ложь, разносимая провокаторами. Офицеры Петроградского гарнизона поспешили принять резолюцию с подтверждением своей верности революции и Думе. Ее засвидетельствовали своими подписями Милюков, Караулов и я. Резолюция распространилась в огромном количестве экземпляров, и я в завершение своего первого выступления в качестве министра юстиции призвал солдат подчиняться офицерам и соблюдать дисциплину.

Одним словом, любые обвинения, будто кто-то из членов правительства сеял рознь между солдатами и офицерами, чистая клевета или следствие полной неосведомленности о фактах. Из-за исключительного положения дел в столице полковник Энгельгардт, Гучков, Караулов, Родзянко, Чхеидзе, я и все имевшие дело с Петроградским гарнизоном в первые дни революции были вынуждены говорить только об офицерах, верных народу и революции, а не об офицерстве в целом. Ситуация обязывала, ничего нельзя было поделать. Недоразумения вскоре развеялись, оставив, однако, кое-какие неизгладимые следы.

С первых дней революции провокаторы, германские агенты, вышедшие на свободу заключенные, бывшие каторжники начали настраивать против нас общественное мнение. Чтобы понять масштаб и опасность этой бурной деятельности, достаточно вспомнить, что только Департамент полиции располагал тысячами агентов, агитаторов, информаторов, шпиков, действовавших среди петроградских рабочих, солдат, интеллигенции. Работало и значительное количество вражеских агентов. Эти господа усердно трудились, усугубляя анархию и беспорядок. Печатали и распространяли призывы к убийству, разжигали ненависть, сеяли раздоры, распространяли слухи, явно лживые, но производившие на население немалое впечатление. Однажды (по-моему, 14 марта) я получил известие, что кипы прокламаций самого абсурдного содержания, с призывом к анархии, массовой бойне, подписанные предположительно социал-демократической партией, лежат в помещении, которое занимает Совет. Заметив, что вокруг кабинетов вертится множество подозрительных личностей, я отправился туда и быстро обнаружил кучи листовок, дурно напечатанных крупными буквами на хорошей бумаге, добытой, очевидно, в полиции. Я, естественно, поспешил их конфисковать, но не было уже возможности вовремя перехватывать все документы подобного типа, слишком много негодяев занимались их распространением.

В то же самое время пришло «заслуживающее доверия» сообщение о революции в Германии, сопровождавшееся настойчивым призывом протянуть братскую руку восставшему немецкому пролетариату. Революция в Берлине в марте 1917 года! И, подумать только, нашлись наивные люди, которые в это поверили! Нашлись порядочные люди, которые разъезжали в машинах по городу, разбрасывая листовки с известием о мифической революции! Народ верил, ибо в тысячах сердец горела вера в русскую революцию, которая должна зажечь сердца рабочих всего мира, подвигнуть рабочих и крестьян всех стран в едином порыве восстать и покончить с братоубийственной войной.

Было бы огромной ошибкой приписывать подобные пацифистские настроения невежеству одних и предательству других. Действительно, была сильная и наивная вера в международную солидарность, безусловно весьма желанную, но реально не существующую. В воображении русских социалистов — рабочих и интеллектуалов — родился общий тип рабочего англо-франко-германского социалиста, абсолютно неведомый рассудочной, практичной, материалистической Европе. Воображаемый европейский пролетарий существовал лишь в идеализированном представлении простого русского рабочего или интеллектуала, то есть голодного мечтателя, которому на белом свете негде голову приклонить, тогда как самый простой западноевропейский рабочий, далеко не лишенный необходимого, не отказывал себе и в определенном комфорте. Возможно, это покажется парадоксальным, но истина, тем не менее, в том, что российский пролетариат гораздо бы меньше ненавидел и боролся с буржуазией и интеллектуалами в своей стране, если бы просто понял, что ни в Европе, ни в целом мире нет ни таких социалистов, ни такого социализма, какой он исповедует. Но он этого не понял, по-прежнему слепо, фанатично веря в немедленное наступление социалистической эры, а когда огонь этой веры угас, погубил свою несчастную страну. Все трагические события, обрушившиеся на Россию после великой революции, произошли не вследствие взрыва примитивных варварских сил, как считают некоторые уважаемые зарубежные мыслители и большинство представителей «образованных» слоев России. Характер породивших их причин, как материальных, так и духовных, гораздо сложнее.

Утром 12 марта Родзянко отправил царю вторую телеграмму с призывом немедленно принять меры и следующим предупреждением: «Завтра может быть уже поздно». Пророчество оказалось справедливым. В ночь с 12 на 13 марта стало ясно, что уже поздно спасать династию, дом Романовых навсегда ушел из российской истории.

В ночь с 13 на 14 марта перед нами стояла только одна трагическая проблема: как спасти Россию от развала и анархии, распространявшихся с ужасающей скоростью.

В сложившейся ситуации и такой постановкой задач, которые стране надо было решать на фронте, возникла насущная необходимость в новом правительстве. Страна не могла двигаться дальше без руля и ветрил, лишенная всякого управления не только на данный момент, а, наверно, дня на три. Правительство, представленное князем Голицыным и Протопоповым, было парализовано с утра 11 марта, и с той самой минуты в России не существовало никакой верховной власти. Больше нельзя было медлить, процесс развала шел с молниеносной быстротой, угрожая разрушить весь государственный аппарат. В таком случае никакое правительство не сумело бы овладеть ситуацией. Судя по происходящему, крах казался совсем близким. Надо было спешить, во что бы то ни стало немедленно принимать решения. Наша задача требовала реальной работы, а не бесконечных дискуссий. Приходилось рисковать, не рассчитывая. Мучительно чувствовалось, что каждая минута промедления, нерешительности, тщательных раздумий наносит непоправимый урон. Сколько таких минут было потеряно в те дни, когда любая из них равнялась месяцам и годам обычной жизни! Простой человеческий разум терялся в этом вихре, сильно отставая от головокружительного развития событий.

Тем не менее, к утру 14 марта в общих чертах были намечены основные принципы и программа нового правительства, после чего представители высших классов и буржуазии вступили в переговоры с демократами, представленными Исполнительным комитетом Совета. Я не могу об этом рассказывать, поскольку в них почти не участвовал. Присутствовал редко, лишь несколько раз, ни во что не вмешиваясь, едва слыша, о чем там говорилось. Обсуждался проект формирования Временного правительства почти исключительно из «буржуазных» министров; Совету предназначалось всего два портфеля. Временный комитет Думы предложил Чхеидзе пост министра труда, мне — министра юстиции. Подобная вполне ожидаемая комбинация объяснялась еще существовавшей иллюзией, будто Дума и высшие правящие классы сохраняют за собой власть в стране.

Предложение думского Временного комитета делегировать двух членов Совета в формируемое правительство Исполнительный комитет Совета обсуждал днем 14 марта. По этому случаю последний принял резолюцию, о которой я выше уже упоминал.

В ней объявлялось, что представители революционной демократии не могут войти в кабинет Временного правительства, потому что оно буржуазное, как и сама революция. Не знаю, по каким соображениям социалистические книжники и фарисеи подтолкнули Исполнительный комитет Совета к такому решению. Скажу лишь, что, узнав о нем, я счел его в высшей степени абсурдным, поскольку было ясно, что вся власть находится в руках самого народа. Было ясно, по крайней мере мне, что революцию совершил весь народ, вся страна, и вопрос о правительстве должен решаться в широком плане, в национальном масштабе, в духе разработки реальной политики.

В тот самый день 14 марта я вдруг увидел перед собой весьма непростую альтернативу, вынужденный выбирать одно из двух: либо выйти из Совета, продолжив работу в правительстве, либо остаться в Совете, отказавшись войти в кабинет. И то и другое казалось равно неприемлемым. Дилемма полностью заняла мои мысли, решение не давалось, так как не было ни времени, ни возможности думать в творившемся целый день вокруг хаосе.

В тот же день общая ситуация вновь доставила нам повод для сильного беспокойства. Начали циркулировать слухи о катастрофе, разразившейся в Кронштадте. В Петрограде на офицерскую гостиницу («Асторию») напали «хулиганы», ворвались в номера, перепугали женщин, творили всевозможные безобразия. Одновременно в столице и Думе быстро распространялась новость о прибытии в Царское генерала Иванова с войсками. Хотя тут бояться было нечего, заполнившая Думу толпа очень нервничала, волновалась из-за неопределенности положения в целом. Около одиннадцати утра прибыли почти все великие князья засвидетельствовать свою лояльность к Думе. Среди них реальный «претендент» на трон великий князь Кирилл, а также Николай Михайлович и другие. Солдаты продолжали брататься с народом. Стрельба стихла; за исключением отдельных случаев насилия, казалось, в городе восстановился порядок. Появилась городская милиция, был назначен новый революционный начальник. В общем, все неустанно старались восстановить дисциплину при активном участии Гучкова, которому завтра предстояло стать военным министром.

Тем временем революция триумфальным маршем шагала по провинциям. Хорошие новости прибыли из Москвы, где, по словам очевидца, «все шло, как часы». Революционные вести встречались с единодушной радостью. Никогда не забуду, с каким удовольствием я, приехав 20 марта в Москву, дышал чистым животворным российским воздухом, столь отличным от атмосферы, царившей в Петрограде, зараженной миазмами интриг и предательства.

Начинали поступать известия из всех больших и малых провинциальных городов, убеждая нас в продвижении революции по стране, целиком пришедшей в движение. Не оставалось более неотложной задачи, чем спешное формирование нового правительства на расчищенной платформе от обломков старого. Вечером 14 марта мы уже погрузились в работу, редактируя манифест Временного правительства, которому завтра предстояло полностью взять власть в свои руки. Главным делом для нас в тот момент было создание новых органов исполнительной власти.

Вопрос о верховной власти в стране Временный комитет еще не рассматривал; большинство считало неоспоримым, что регентство должен принять великий князь Михаил, тогда как меньшинство стояло за Алексея. Все без исключения пришли к согласию ночью с 14 на 15 марта, что «форму правления и конституцию страны определит Учредительное собрание». Как выяснилось, даже конституционные монархисты, которые еще утром 16 марта настаивали на регентстве, признали, что только народ обладает высшей властью, только он провозгласит будущую конституцию России. Монархический принцип был отвергнут с общего согласия, сдан в архивы истории.

Первая декларация Временного правительства сразу вызвала самые жаркие споры. По некоторым пунктам не было никакого согласия. Например, по вопросу о правах солдат завязалась бурная дискуссия между членами Временного комитета и представителями Исполнительного комитета Совета. Проект Совета, насколько я помню, подвергся полной переработке. Оригинальный проект правительственной декларации, по крайней мере основные положения и статьи, тоже, если не ошибаюсь, составлял Исполнительный комитет Совета. Каждая статья горячо обсуждалась. Но ни о войне, ни о ее цели не упоминалось ни словом. Достойный внимания факт: в программе Временного правительства не содержалось ни малейшего намека на тему, которая через пятнадцать дней стала самой жестокой, самой, можно сказать, фатальной проблемой революции. Пока у Временного правительства были полностью развязаны руки в вопросе о войне и ее цели, оно имело возможность, не беря на себя никаких обязательств, обозначить военные цели по своему понятию. Пожалуй, впоследствии ни один другой вопрос не вызывал столь яростных нападок на Временное правительство со стороны левых партий, которые видели именно здесь измену революции и нарушение обязательств.

Еще невероятнее то, что в первом манифесте Временного правительства ни слова не говорилось о социальных и экономических проблемах рабочего класса. Собственно, манифест был составлен в таких общих выражениях, что меня лично его содержание абсолютно не тронуло. На самом же деле Временное правительство в его первом составе не только выполнило все свои обязательства, но и пошло значительно дальше заявленного, разработав долгосрочную программу общественных реформ. Поэтому никто не вправе выступать с упреками в том, что оно не справилось с возложенными на него задачами, и внушать массам чувство глубокой враждебности к правительству, рожденному революцией.

Разве отсутствие какой-либо социальной программы в декларации Временного правительства не доказывает, что «вожди» Совета были лишь случайным элементом в ходе революции? Разве это не подтверждает полную ошибочность мнения, будто именно они принесли русскому народу великое облегчение, преодолев глубокий кризис? Безусловно, находятся люди, самым искусным образом объясняющие, почему в составленном Советом проекте декларации не говорилось ни о войне, ни об экономических потребностях крестьян и рабочих. Некоторые даже утверждают, будто эти вопросы умышленно обойдены молчанием, из тактических соображений, чтобы не настораживать в начале революции высшие классы. Что ж, пусть это послужит им утешением!

В ночь с 14 на 15 марта готовился список членов кабинета Временного правительства. Ничего не могу сказать о соображениях, которыми Временный комитет Думы руководствовался, выбирая министров, так как не принимал никакого участия в совещаниях. Не помню, в какой именно момент среди нас впервые появился князь Львов, будущий председатель Временного правительства, но, кажется, вечером 14 марта. Замечу, что кандидатура Родзянко на пост председателя не нашла ни малейшей поддержки со стороны влиятельных депутатов. Как я уже говорил, в Думе нашлись абсолютно независимые депутаты, которых я назвал бы «партией Временного правительства». Позже мне стало известно, что некоторые кандидаты на министерские посты согласились принять портфели при условии моего участия в работе кабинета. Видно, никто не верил, что отказ Исполнительного комитета Совета от участия в правительстве не позволит мне занять какой-нибудь пост.

Наверно, для всех, кого я встречал на пути, ночь с 14 на 15 марта была самой мучительной, самой тяжелой. Силы готовы были покинуть меня в любой момент; начало, наконец, сказываться сверхчеловеческое нервное напряжение двух предыдущих дней. Вскоре я очутился на грани потери сознания, время от времени впадая на десять — пятнадцать минут в полуобморочное состояние. Однако надо было любой ценой искать выход из ситуации, сложность которой как бы не допускала решения. Должен упомянуть, что в самом Совете были люди, считавшие неизбежным и даже необходимым мое участие в работе Временного правительства. Некоторые члены Совета даже пытались уговорить меня покинуть Совет ради возможности занять предложенный пост. Но для меня важнейшее значение имел следующий вопрос. Было во всех отношениях необходимо, чтобы во Временное правительство вошел официальный представитель второго центра революционной власти, придав ему характер и авторитет народного правительства.

Вопрос о количестве портфелей, доставшихся в кабинете разным партиям, особой роли не играл. Если бы революционная демократия не имела ни одного представителя, ее влияние опиралось бы непосредственно на вес общественного мнения, стоявшего на ее стороне. Меня нисколько не смущала мысль о единоличном присутствии в кабинете после категорического отказа Чхеидзе от участия в его работе. Я предвидел серьезные трудности и даже опасность, в случае если революционные массы отшатнутся в сторону от Совета, не имевшего официального представителя во Временном правительстве. Этого я не мог допустить. Кроме того, мне казалось, что при минимальном вкладе слева, не имея прямого контакта с массами, Временное правительство заранее обречено. Поэтому именно самой насущной и неотложной потребностью революции было сильное дееспособное правительство, готовое консолидировать разваливающуюся страну.

Очень трудно описать словами тот момент, — соображения приходили мне на ум не одно за другим в простом процессе рассуждений, а вспыхивали в мозгу разом, инстинктивно, мучительно. Дилемма превратилась в настоящую пытку. Друзья уговаривали меня уйти из Совета и войти в кабинет. Я чувствовал, что это невозможно, однако, с другой стороны, невозможно было изменить решение руководства Совета.

Не в силах больше выносить неопределенность, я решил до наступления дня уйти домой. Почему-то не мог больше выслушивать бесконечные споры по одному вопросу, бесповоротно поставленному Исполнительным комитетом Совета.

Непривычно было возвращаться в такой час по улице, которой я часто ходил в Думу, преследуемый шпиками царской охранки! Непривычно идти мимо часовых, видеть горящим зловещее здание районной жандармерии, подожженное народом. Все казалось нереальным, фантастическим!

Только вернувшись домой, я до конца понял значение произошедшего. Лишился сил, потерял сознание. Действительно, невероятно трудно выдержать то душевное состояние, в котором я находился в последние дни, живя в напряжении духа, нервов, всего организма, которое кажется невыносимым, но как бы наделяет тебя некой необычайной чувствительностью, способностью восприятия. При этом чувствуешь в себе силу, способную победить саму смерть. Поистине, стоит испытать жизненные страдания ради подобного состояния экстаза.

Два-три часа я провел в полуобморочном состоянии, как в бреду. Потом вдруг вскочил на ноги, получив в конце концов ответ на вопрос, о котором, казалось, забыл. Решил немедленно звонить, сообщить, что принимаю пост во Временном правительстве и буду объясняться не с Исполнительным комитетом, а с самим Советом. Пусть он и решает проблему, возникшую между Исполнительным комитетом и мной! Довольно любопытно, что окончательное решение проигнорировать Исполнительный комитет мне подсказали не вышеизложенные рассуждения, а неожиданное воспоминание о заключенных в правительственном павильоне и прочих местах. Мог ли кто-нибудь, кроме меня, какой-нибудь буржуазный министр юстиции спасти их от самосуда, уберечь революцию от позорного кровопролития? Я был убежден, что в данных обстоятельствах это больше никому не удастся. Позвонил во Временный комитет, объявил свое решение. К аппарату, по-моему, подходил Милюков. Кажется, он был доволен, горячо меня поздравил. Вся моя усталость исчезла. Я начал немедленно разрабатывать планы организации своего министерства, подбирать ближайших сотрудников. Послал искать Зарудного, которому предстояло стать товарищем министра. Можно было подумать, будто я нисколько не сомневался в поддержке Советом моего решения. Но это было не так.

Вернувшись в Думу, где все уже слышали новость и ждали разрешения моего конфликта с Исполнительным комитетом, я предупредил, что иду сообщить свое решение Совету.

— Нет-нет, — раздались чьи-то крики, — не ходите! Они на вас набросятся и в клочки разорвут. Дайте нам время их подготовить.

— Я сам доложу им о своем решении, — таков был мой ответ.

Совет собрался на пленарное заседание, которое вот-вот должно было начаться, я незамедлительно туда направился, обнаружив только враждебные лица и величайшее неудовольствие.

В большом боковом зале я выслушал доклад Стеклова о переговорах с Временным комитетом Думы по поводу формирования правительства. По его окончании председатель (Чхеидзе) объявил о моем желании выступить перед Советом, и мне предоставили слово.