Убийца 20 лет назад

Ощущение тяжести красивого женского тела в руках, ее дыхание у покрасневшего уха, грудь, прижатая к самому лицу, сводили с ума. Опустив свою "добычу" в воду, бережно, боясь уронить, причинить боль, показаться неловким он какое-то время так и стоял – не было сил расцепить руки.

Весь день прокупались вместе. Андрей переплывал речку, нырял, показывал все, что умел в борьбе с водной стихией, Мария плавала спокойно, а чаще всего, перевернувшись на спину и раскинув руки, просто лежала на воде.

Когда жара спала, и пришло время возвращаться в город, пошли рядом.

Идти нужно было через лесок, по тропинке. На одной из полянок Мария остановилась, наклонившись к цветам. Андрей достал сигареты и закурил. Потом сел рядом на траву, глядя, как из маленьких цветков создается букет, переплетаясь с длинными красивыми зелеными ветками то ли папоротника, то ли еще чего. На какое-то мгновение Мария оказалась совсем рядом, он обнял ее, прижал, потом подмял под себя…

Когда мать узнала о решении Андрея жениться, то только тяжело вздохнула, ничего не сказав. Андрей бегал, суетился, весь сиял от радости, от новых чувств, от желаний, а она глотала тайком слезы и молчала.

После свадьбы молодые стали жить отдельно, в маленькой однокомнатной квартирке, которую уступила Марии бабушка, перебравшись к матери.

Первые годы семейной жизни были счастливыми. И первый, наполненный страстью и чувствами, и второй, когда главным стало сначала ожидание ребенка, потом его рождение, первые улыбки, первые зубки, первые слова, и третий… Вот как раз в конце третьего со дня их свадьбы года и были произнесены слова: "Это от тебя у Катьки ребенок?".

Ох, Андрюша, это я во всем виновата. Только я, – заплакала Катерина, достав из кармашка маленький платочек и приложив его к глазам.

При чем тут ты? – недоуменно спросил Андрей. – Мы что, любовники? Мы прятались, обманывали, изменяли? Не было же ничего. В чем же тогда твоя или моя вина?

Не знаю. Уехать мне надо было, уехать, – Катерина готова была зарыдать в голос, но вовремя остановилась, приложив руку к животу. – Он толкается. Смешной такой.

Почему он? А если дочка?

Ребеночек, значит – он, – улыбнулась сквозь слезы будущая мама.

А то, что ты должна была уехать, глупости. Здесь твой дом, могилы родителей. С какой стати? Нет, уезжать никому никуда не надо.

Но ведь так тоже не дело.

Обойдется все, обойдется, – успокаивал Андрей, пытаясь больше уговорить себя, но не веря ни во что.

Он встал, подхватил на руки Костика, зажавшего в руке пучок травы, и пошел к дому.

5.

Я проснулся, когда солнце уже во всю било в окна. День выдался ясным, небо очистилось от туч, но снег уже не таял.

Подняв голову, я увидел, что вчерашняя больная сидит за столиком на своей полке, прихлебывая горячий чай из стакана.

Как себя чувствуете?

Ой, сынок, спасибо тебе. Умерла бы, наверное, стыд-то какой, на горшке умирать.

И никакой не стыд, – проворчала, однако вполне миролюбиво и даже успокаивающе, бабушка. – Что за стыд? Болезнь не может быть стыдной. Мало ли что в дороге бывает. Ты не тушуйся, не переживай. Хорошо все, и ладно. Приедешь, дело свое сделаешь, а там уж как хочешь.

Да, дело… – печально заговорила женщина и полезла в карман за платком.

Ты вот что, – строго заговорила старушка, – слезы спрячь подальше. Для них будет время. А сейчас, пей вон чай, да сиди себе. Смотри, станет плохо, снимут с поезда, лучше, что ли будет?

Ой, не дай бог, не дай бог – она вздохнула, но немного успокоилась. – Мой Мишуня такой был хороший, веселый, песни любил петь. Не услышу теперь его песен…

Как не услышишь? Услышишь. Человек ты не молодой, под этим солнцем ходить осталось недолго, а там встретитесь, и услышишь.

Я спрыгнул с полки, достал полотенце с мылом и пошел умываться.

Приведя себя в порядок, вышел в тамбур. Несмотря на то, что проснулся поздно, выспавшимся себя не чувствовал. Еще бы! Таких фантасмагорических поездок, с ранениями, больными, кучей всяких поддающихся и не поддающихся логике событий, у меня никогда не было.. Как станет ясно впоследствии, мои предположения, что и дальше все будет не менее странно, оправдались вполне.

Ехать оставалось не более двух часов. Я вернулся в вагон, сходил за чаем, достал бутерброды.

А ты садись к нам, сынок, – пригласила бабушка, – места тут хватит, да и поешь вот, курочка у меня есть, зарубила специально перед поездкой. Мне много надо? Кусочек пожевала, и все. Да и нечем больно много жевать. Были зубы, все кончились.

Я пересел. Чемодан все стоял, прижатый к полке, и мешал нормально поставить ноги. Поднимать его было и поздно, и бесполезно, уходить на свое место – неудобно, я так и уселся, вывернувшись в сторону.

Мы завтракали, слушая бабушкины рассказы о своей жизни, о внуках, живущих сейчас в Ленинграде, о дочери, часто и подолгу болеющей, о ее муже, хорошем, в общем-то, мужике, но пьющем. Она говорила не столько нам, сколько чтобы просто говорить, ее рассказ был подобен стуку колес, такой же ровный, такой же успокаивающий, и такой же вполне подходящий к проплывающим за окнами картинам: к черным деревьям с лежащими шапками свежего снега, к маленьким домикам с редкими и зачастую полусломанными заборчиками, к редким машинам, все больше ржавым Запорожцам да Москвичам не первой свежести, даже к собакам, равнодушно провожающим поезд, лениво повернув морды. Кое-где из труб поднимался дым, там топили печи, чтобы согреться или приготовить еду.

Наверное, истории, подобные той, что мы слушали, могли рассказать в любом из этих домов. Я впервые подумал, что вот эти дома, эта жизнь, эти события, наш поезд, летящий все вперед и вперед, и есть та самая жизнь, которая никогда не кончается, и почти никогда не меняется. Ее события только кажутся великими, глобальными и уникальными, а на самом деле, в других семьях, с другими людьми через какое-то время опять произойдет то же самое, а потом еще и еще, и так будет всегда.

Я вспомнил о Воланде, летящем над Москвой, о его разговорах с Христом, о словах, что в жизни так мало нового, и понял, о чем он говорил. Все когда-то с кем-то происходило. А значит, и в моей истории не было ничего необычного.

За окнами замелькали пригороды Ленинграда, пассажиры засуетились, собирая вещи, поднялись и мы. Пока женщины перекладывали свой багаж, подошел проводник. Посмотрев подозрительно на вчерашнюю больную, он кивнул мне головой, чтобы я отошел в сторону и уже почти в тамбуре заговорил.

– Послушай, ты не торопись выходить, а? Мало ли что… Все-таки и свидетель, и участник. И потом, чемодан этот. Подожди пару минут. Куда тебе спешить?

Спешить мне, действительно, было некуда, и я согласно кивнул головой. Проводник облегченно вздохнул.

– Ты знаешь, в дороге всякое бывает, но чтобы так, все сразу… Ну, так ты подождешь?

Я еще раз кивнул и пошел к своему месту.

Мне, собственно, собирать было нечего: сумка всегда под рукой. Я открыл книгу. Почему-то, не знаю сам, Мастер помогал мне в эти дни обрести равновесие. Наверное, для меня, как и для него, стройный и понятный мир, рухнувший в одночасье, не мог предложить никаких других рецептов спокойствия.

Глава 2.

1.

Вагон остановился. За окнами видны были замерзшие люди да серое небо. Солнце, обрадо-вавшее утром, давно спряталось. Часы показывали около полудня, но казалось, что уже вечер, так стало  сумрачно и скучно. Я не торопился выходить, не пристраивался в растянувшуюся по вагону очередь из пассажиров, чемоданов, пакетов, узлов и свертков. Не вставали и мои соседки. Бабушка все укладывала потрепанную сумку, безостановочно перекладывая в ней что-то с места на место, а ехавшая на похороны женщина, давно уже одетая, просто сидела, опустив руки на колени.

Я рассматривал  людей за окном, просто так, без всякой цели, скользя глазами от одного лица к другому. Может быть, мне казалось, что ленинградцы будут другими, не такими, как мы, как мо-сквичи или рязанцы.

Конечно, ничего особенного увидеть я не мог. Из всех, находившихся на перроне, только одна пожилая женщина, почти старуха, особенно привлекала внимание.

Она стояла чуть поодаль, внимательно рассматривая окна нашего вагона. Ее теплое светлое пальто, когда-то, наверное, было очень модным, с большим воротником, сходившимся шалью почти к поясу, с широкими манжетами и большими карманами. Толстая ткань еще сохраняла строгость прямых линий, но потертость ясно говорила о немалом возрасте. На голове у старушки красовалась не по сезону легкая шляпка, правда, подвязанная толстым теплым шарфом, глаза скрывались за массивными очками с толстыми линзами, руки в черных перчатках опирались на трость. Да, это была именно трость, самая настоящая, темного дерева, с какими-то вьющимися лианами у самой ручки. Ручка, большая, спокойно выдерживающая обе ладони и не скрывающая-ся под ними, представляла собой, видимо, голову какого-то чудища, но что именно, разглядеть было трудно. Старушка не суетилась, не бегала вдоль состава (да я и не представлял себе, как это она вдруг побежит), но рассматривала вагон и его пассажиров внимательно и строго.

На какое-то время старушку заслонили пассажиры, выходящие из вагона и обнимавшиеся с встречавшими их детьми, женщины с цветами, сосредоточенные мужики. Потом всех перекрыла группа военных – четверо солдат в шинелях и офицер, туго затянутый в ремни. Увидев их, наша соседка громко охнула, губы ее затряслись, голова повалилась на бок. Бабушка оставила свою сумку, подхватила падающую женщину, и снова заговорила своим тихим, успокаивающим голо-сом. Но, видимо, та сумела взять себя в руки и стала тяжело подниматься. И в это время, растолкав солдат, в вагон, стуча тростью, вошла замеченная мной еще на перроне старушка.

Уже в тамбуре, она стала что-то выяснять у проводника, сердито стуча тростью. Видимо, недо-вольная ответом, старушка двинулась по вагону, расталкивая локтями идущих ей навстречу пас-сажиров.

– Я знаю, что он должен был приехать этим поездом. Он сел в ваш вагон. Что вы мне говорите? Я получила телеграмму! – голос старушки был неожиданно звонким, с истерическими нотками, она говорила не останавливаясь и ни к кому конкретно не обращаясь.  – И не надо мне ничего объ-яснять! Я все знаю! Мне сказали, что он в этом поезде, в этом вагоне!

Старушка подошла к нам и остановилась, внимательно глядя мне в лицо. Я недоуменно хлопал глазами, не зная, что нужно сказать и надо ли вообще что-либо говорить. А старушка вдруг села рядом со мной, оперлась руками на трость, и, закивав головой, достала из кармана смятую теле-грамму.

– Вот, видите, здесь написано,  что Кирилл едет поездом номер 17 в восьмом вагоне на трина-дцатом месте. Почему мне говорят, что такого здесь нет?

Речь шла о бородатом. Именно он занимал тринадцатое место. Я попытался объяснить, что пас-сажир, о котором спрашивала старушка, был ссажен с поезда в Ярославле, что он ранил милицио-нера, что искать его следует через милицию, но она меня не слушала. Продолжая тыкать в грудь кулаком с зажатой телеграммой, старуха вертела головой, все еще надеясь найти своего Кирилла.

В вагон вошел офицер, сопровождаемый толстым гражданином в мятом плаще и мокрой шляпе на голове. Толстяк сразу направился к нашей больной, обхватил ее за плечи своими короткими ру-ками и запричитал, по-бабьи вздыхая и всхлипывая.

– Мама, мама, они привезли Мишу вчера, и даже гроба открыть не разрешают. Говорят, не по-ложено, да не велено. А как может быть не положено на мальчика нашего посмотреть? И говорят, что хоронить срочно надо, что сегодня надо схоронить. Мы только тебя и ждали. Только тебя.

– Ксения Львовна? – вежливо спросил военный, приложив ладонь к фуражке. – Капитан Сквор-цов. Мы занимаемся похоронами вашего внука. Пожалуйста, скажите, какие вещи ваши и что вы-носить? Ребята помогут. – Капитан кивнул в сторону двух солдат, стоявших рядом.

Ксения Львовна неопределенно махнула рукой в сторону тюков и сумок и, прижавшись всем телом к толстяку, тяжело встала.

Капитан подал знак солдатам, те подхватили вещи, в том числе и чемодан с книгами, и напра-вились к выходу. Я не успел ничего сказать, отвлеченный агрессивно напиравшей старухой.

Вагон опустел. Даже знакомая бабуля, повздыхав и поохав, вышла, прихватив сумку и необъят-ного размера баул, вынутый капитаном на свет из-под сиденья. Остались только мы со старухой.

– Вы видите, что никого нет? Где же мог спрятаться ваш Кирилл?  – Я решительно поднялся, но старуха подняла свою трость и, нацелив прямо в грудь, злобно прошипела:

– Ты знаешь, где Кирилл. Знаешь. И ты мне все скажешь. А до этого никуда не пойдешь!

– Но почему я? Спросите у проводника. Он, в конце концов, отвечает за пассажиров.

– Твой проводник из этих. Он ничего не скажет.

– Из каких «этих»?

У меня похолодело в груди. Не хватало еще связаться с сумасшедшей. А старуха, снова опустив трость и, опершись на нее,  продолжала злобно смотреть мне прямо в глаза.

Не знаю, как долго это могло бы продолжаться, но в вагон, запыхавшись, вбежал солдатик и, увидев меня испуганными глазами, радостно закричал:

– Он у нас, у нас! Вы уж извините, не знаю, как получилось. Брали вещи и его прихватили. А тяжелый какой, страсть.

Я понял, что речь шла о чемодане с книгами и, повернувшись к старухе, сказал:

– Вот, вещи его нашлись. Берите и уносите. Не знаю, правда, как вы их понесете, легкий больно чемоданчик.

– Ой, да вы не волнуйтесь. Капитан сказал, что довезем. Вы пойдемте поскорее, там машина у нас. Вернее, автобус. Из части дали, похоронами заниматься. А капитан сказал, что пока там что да как, он и вас довезет. Поехали.