Помоги проекту - поделись книгой:
Но с тех пор он не спал, не мог спать и теперь, даже под убаюкивающий напев вентилятора; в его вращении он различал стук колес: из Саратоги в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Новый Орлеан. А Новый Орлеан он выбрал без особенной причины, только потому, что это был далекий город, незнакомый. Четыре вращающиеся лопасти, колеса и голоса, снова и снова; и сейчас он понял уже окончательно, что из этих зловещих сетей не вырваться, выхода нет и не будет.
За стеной в трубах прошумела вода, шаги послышались сверху, звякнули ключи в вестибюле, где-то далеко забубнил диктор, в соседнем номере девочка сказала: почему? Почему? ПОЧЕМУ? Но в его комнате висела тишина. На свету, падающем из окошка над дверью, его ноги отливали шлифованным гранитом; ногти на них блестели, как десять маленьких зеленоватых зеркалец. Сев, он отер пот полотенцем; теперь жара пугала его больше всего остального, ибо делала осязаемой его беспомощность. Он швырнул полотенце через всю комнату, и оно повисло на абажуре, покачиваясь. И в этот миг зазвонил телефон. Он звонил и звонил — так громко, что было слышно, наверно, по всей гостинице. Скоро ему забарабанит в дверь целая толпа. И он уткнулся лицом в подушку, закрыл уши руками и мысленно приказал: не думай ни о чем, думай о ветре.
Дети в день рождения
(1948)
Вчера шестичасовой автобус насмерть сбил мисс Боббит. Даже не знаю, что тут сказать; ведь было ей всего десять лет, но уверен: в нашем городке никто ее не забудет. Во-первых, все в ней было для нас в диковинку, с той самой минуты, когда мы ее впервые увидели, а произошло это год назад. Мисс Боббит с матерью приехали как раз на шестичасовом автобусе, что идет прямиком из Мобила. А у моего двоюродного брата Билли-Боба был день рождения, потому и случилось так, что все местные ребята собрались у нас в доме. Расположились мы на веранде, едим мороженое с фруктами и шоколадный торт — и тут из-за Гиблого поворота вылетает автобус. Тем летом дождя не выпало ни капли, земля подернулась ржавчиной, и когда по шоссе проезжала машина, в воздухе на час с лишним зависал столб пыли. Тетя Эл клялась переселиться куда-нибудь на побережье, если в ближайшее время не замостят шоссе; правда, клятвам этим было сто лет. Короче говоря, томились мы на веранде, размазывали по блюдечкам талое мороженое и мечтали о чуде; и, словно по нашему хотенью, чудо произошло: на дороге появилась мисс Боббит. Гибкая девочка в праздничном лимонно-желтом платье, она шествовала взрослой походочкой: одна рука на талии, в другой — допотопный зонтик от солнца. Два фибровых чемодана и заводной патефон тащила ее мать. Это была сухопарая, растрепанная женщина с молчаливыми глазами и голодной улыбкой.
Ребята на веранде остолбенели; даже когда над нами стал виться осиный рой, девчонки, вопреки своему обыкновению, не завизжали. Они тоже уставились на приезжих, а между тем мисс Боббит с матерью были уже у калитки.
— Прошу прощения, — шелковым, как нарядный бант, и вместе с тем детским голоском безупречно четко выговорила мисс Боббит, ни дать ни взять киноактриса или школьная учительница, — есть ли дома кто-нибудь из взрослых, с кем можно поговорить?
Этому определению, конечно, отвечала тетя Эл, а с натяжкой — и я. Но все парни, самому старшему из которых было тринадцать, потянулись за нами к калитке с таким видом, будто впервые в жизни увидели девочку. Во всяком случае, такую, как мисс Боббит. Тетя Эл впоследствии говаривала: слыханное ли дело, чтобы малолетка красилась? На детских губах блестела оранжевая помада, пышные волосы, похожие на театральный парик, вились розовыми локонами, а в подведенных глазках сквозила искушенность; при всем том веяло от этой худышки каким-то достоинством, она была настоящей леди, которая вдобавок смотрела тебе в глаза с мужской прямотой.
— Я мисс Лили Джейн Боббит, мисс Боббит из Мемфиса, штат Теннесси, — торжественно объявила она.
Мальчишки потупились, а девочки на веранде, не отставая от Коры Макколл, за которой тогда ухлестывал Билли-Боб, залились притворным хохотком.
—
Как же, знаем, сказала тетя Эл, да вот он — дом миссис Сойер, прямо через дорогу. Единственный пансион во всей округе: старая, высокая, темная постройка, на крыше два десятка громоотводов — миссис Сойер грозы боится до смерти.
Зардевшись как яблоко, Билли-Боб и говорит тетке: мэм, ну пожалуйста, сегодня такая жарища, то да се, может, им захочется чуток передохнуть и подкрепиться мороженым «тутти-фрутти»? На что тетя Эл отвечает: да-да, милости просим, но мисс Боббит помотала головой:
— От него полнеют, от «тутти-фрутти», но все равно превеликое вам мерси. — И они двинулись через дорогу; мать волокла багаж по пыльной земле.
И тут мисс Боббит обернулась, причем с самым серьезным видом, и чуть-чуть скосила в сторону потемневшие глаза цвета подсолнуха, будто вспоминала какое-то стихотворение.
— Моя мать страдает расстройством речи, поэтому мне приходится говорить за нее, — выпалила она и перевела дух. — Моя мать — прекрасная портниха, она обшивала дам из высшего света во множестве больших и малых городов, включая Мемфис и Таллахасси. Вы, несомненно, заметили и оценили мое платье. Каждый стежок на нем сделан вручную моей матерью. Моя мать способна воспроизвести любой фасон и совсем недавно получила премию в размере двадцати пяти долларов от периодического издания «Лейдиз хоум джорнэл». Кроме того, моя мать вяжет на спицах и крючком, а также владеет искусством художественной вышивки. Если у вас будут заказы, обращайтесь, пожалуйста, к моей матери. Прошу вас направлять к ней ваших родных и знакомых. Благодарю.
И скрылась из виду с шуршанием и шелестом.
Кора Макколл, а за ней и остальные девочки страшно расстроились и, покраснев, начали с подозрительной нервозностью теребить бантики. Я —
Парни постарше, такие как Билли-Боб и Причер Стар, которые, пока девчонки изгалялись насчет мисс Боббит, помалкивали с туманно-сосредоточенным видом, не сводя глаз с дома, где она скрылась, теперь приосанились и вразвалочку двинулись к калитке. Кора Макколл фыркнула и оттопырила нижнюю губу, но мы — все остальные — поспешно расселись на ступеньках. Мисс Боббит даже бровью не повела. Двор миссис Сойер, мрачный от тутовых деревьев, засажен травой и душистым каликантом. После дождя аромат каликанта, случается, долетает и до нашего дома; а посреди двора установлены солнечные часы, которые миссис Сойер заказала в тысяча девятьсот двенадцатом году в память Санни — бостонского терьера, который отдал концы, вылакав зачем-то целое ведро краски. Мисс Боббит пританцовывая вышла во двор и принесла с собой патефон, который тут же водрузила на диск солнечных часов, завела — и опустила иглу на пластинку «Граф Люксембург». На улице почти стемнело, близился час светлячков, голубоватый, как молочное стекло, и птицы стрелами падали вниз, исчезая в складчатых древесных кронах. Перед грозой цветы и листья словно обретают потаенный свет и оттенок; так и мисс Боббит, в белой юбочке, похожей на пуховку, да еще со сверкающими нитями золотой мишуры в волосах, будто бы излучала в ранних сумерках собственное сияние. Она подняла над головой расслабленные, похожие на белые лилии кисти рук и привстала на цыпочки. В такой позе она замерла — тетя Эл сказала, что так не всякий сможет. А потом принялась вальсировать — круг за кругом, круг за кругом, и тетя Эл в какой-то момент сказала: да у ней, наверное, уже перед глазами плывет. Остановилась она лишь для того, чтобы подзавести патефон; уже и луна покатилась по горному хребту, и умолк последний дверной колокольчик, зазывавший ребят домой, и стали раскрываться ночные ирисы, а мисс Боббит все кружилась в темноте, как юла.
Потом несколько дней она не показывалась. Тогда-то к нам и зачастил Причер Стар: прибегал с утра пораньше и околачивался тут до ужина. Причер — худой как жердь прохиндей с густющей копной рыжих волос; у него одиннадцать братьев и сестер, и даже они его побаиваются, потому что он дико вспыльчивый и во всей округе известен своими зверскими выходками: в День независимости он так приложил Олли Овертона, что беднягу пришлось везти в больницу Пенсаколы; а еще был случай: Причер откусил у мула пол-уха, пожевал и выплюнул на землю. Пока Билли-Боб не раздался в плечах, Причер и над ним вволю поизмывался. Мог и колючих репьев сыпануть ему за шиворот, и глаза перцем натереть, и школьную тетрадку в клочья изорвать. Но теперь они во всем городе лучшие друзья — не разлей вода, всюду вместе, а порой умотают куда-нибудь на целый день — и одному богу известно, где их носит. Но когда мисс Боббит не показывалась, эти двое далеко от дома не уходили. Сперва из рогаток пуляли по воробьям, облюбовавшим телеграфные столбы, потом Билли-Боб принимался бренчать на гавайской гитаре, и они в два горла затягивали песню, да так орали, что дядя Билли-Боб (он у нас окружной судья) божился, что их вой даже в зале суда слышен:
Мисс Боббит их не слышала; во всяком случае, она даже ни разу из-за двери не выглянула. А потом забежала к нам миссис Сойер стакан сахарного песку одолжить — и давай сплетничать про новых постояльцев. Представьте, говорит, и куриные глазки свои щурит, супружник-то у ней — мошенник, да-да, мне девчонка выболтала. Ни стыда ни совести. Папенька, говорит, был такой добрый, а уж как пел — во всем штате Теннесси никто не мог с ним тягаться… А я спрашиваю: где ж он теперь, детка моя? И она мне, глазом не моргнув: «Он сейчас в исправительном заведении, ни строчки нам больше не шлет». Нет, надо же, прямо кровь в жилах стынет, верно? Я тут призадумалась: мамаша-то не иностранка ли какая? Молчит как рыба, иной раз вроде даже и не понимает, о чем ей толкуешь. А питаются как: все
Ближе к вечеру тетя Эл собралась полить розы, глядь — а их нету. Розы были не простые, а сортовые, она их рассчитывала на цветочную выставку в Мобил отвезти; ну, тут у нее, конечно, легкая истерика. Кинулась звонить шерифу: послушайте, шериф, приезжайте, говорит, немедленно. Кто-то, говорит, срезал все мои розы «Леди Энн», которые я пестовала, как младенцев, аж с ранней весны. Когда автомобиль шерифа затормозил у нашего дома, все соседи высыпали на свои веранды, а миссис Сойер с толстым слоем крема на физиономии засеменила через дорогу. Тьфу ты, говорит (это она с расстройства, что тут никого не убили), тьфу ты, никто у вас розы не крал. Это ваш Билли-Боб целую охапку притащил для крошки Боббит. Тетя Эл языка лишилась. Молча пошла к персиковому дереву, сломала хороший прут. О-о-ох, Билли-Боб; двинулась она вдоль дороги, выкликая его имя, и застукала сына в гараже у Лихача: вместе с Причером сидел и глазел, как Лихач какой-то движок перебирает. Схватила она Билли-Боба за вихры и, охаживая прутом, поволокла домой. Но так и не заставила повиниться, а тем более слезу пустить. А как только она хватку ослабила, убежал он на задний двор, взлетел на высоченное пекановое дерево и поклялся, что никогда не слезет. Тогда его папа высунулся в окно и кричит ему: сынок, мы на тебя не сердимся, слезай, ужинать будем. Но Билли-Боб — ни в какую. Тетя Эл вышла во двор, к дереву прильнула. И голосок такой нежный, как рассветный луч. Ты уж прости, сыночек, говорит ему, я не хотела тебя сильно драть. Сыночек, я ужин вкусный приготовила, салатик картофельный, вареный окорок, яйца под майонезом. Уходи, кричит ей сверху Билли-Боб, не хочу я твоего ужина, я тебя ненавижу хуже чумы. Тут отец ему замечает, что некрасиво так отвечать матери; та — в слезы. Стоит под ореховым деревом, плачет и подолом юбки глаза утирает. Я на тебя зла не держу, сынок… Кабы я тебя не любила, разве стала бы пороть? Тут пекан зашуршал листьями, Билли-Боб медленно сполз на землю, тетя Эл зарылась пальцами ему в вихры и притянула к груди. Ууу, мама, завел он, ууу, мама.
После ужина Билли-Боб пришел ко мне в комнату и плюхнулся в изножье кровати. Пахло от него чем-то кисло-сладким, как всегда от мальчишек; я ему даже посочувствовал, потому как был он сам не свой. Даже глаза толком открыть не мог. Если кто заболел, говорит он в праведном гневе, тому всегда цветы посылают. И тут мы с ним услышали патефон — отдаленную ритмичную мелодию, а в окно влетела ночная бабочка и поплыла сквозь темноту, хрупкая, как та музыка. Но в потемках нам было не разглядеть, танцует ли в саду мисс Боббит. Билли-Боб, словно от колики, сложился пополам, как перочинный нож, но лицо вдруг прояснилось, а в распухших глазах вспыхнуло пламя. До чего же красивая, зашептал он, просто обалдеть, и плевал я на все — да я бы хоть из Китая все розы для нее приволок.
И Причер тоже готов был уворовать для нее все розы Китая. Как и Билли-Боб, он потерял голову. Но мисс Боббит их не замечала. Она только прислала тете Эл записку с благодарностью за букет — вот и все. Изо дня в день мисс Боббит, умопомрачительно одетая, выходила посидеть на веранде и там либо вышивала, либо расчесывала свои локоны, либо изучала толковый словарь Уэбстера — замкнутая, хотя и вежливая; услышит «здрасте» — непременно ответит. Но мальчишки все равно не могли собраться с духом, чтобы подойти к ней поболтать, а она просто смотрела сквозь них, даже когда они, как мартовские коты, бесились на улице, стараясь привлечь ее взгляд. Чего они только не вытворяли: боролись, изображали Тарзана, совершали головокружительные трюки на велосипедах. Жалко смотреть было.
Многие городские девочки прогуливались у дома миссис Сойер по два-три раза в час, чтобы хоть одним глазком посмотреть на это чудо. Среди них были: Кора Макколл, Мэри Мерфи Джонс и Дженис Аккерман. На них мисс Боббит тоже не обращала ни малейшего внимания. Кора теперь не разговаривала с Билли-Бобом. Равно как и Дженис — с Причером. К слову, Дженис написала Причеру письмо красными чернилами на бумаге с узорной каемочкой и сообщила, что он подлец, каких свет не видел, и помолвку их можно считать разорванной, и пусть забирает назад свой подарок — чучело белки. Причер надумал проявить благородство и при первой же возможности остановил Дженис на улице перед нашим домом: ладно уж, говорит, так и быть, оставь себе это чучело драное. Он так и не понял, почему Дженис разревелась и бросилась прочь.
А потом настал день, когда мальчишки вовсе с ума посходили: Билли-Боб напялил отцовскую полевую форму, оставшуюся со Второй мировой, а Причер, раздевшись до пояса и воспользовавшись губной помадой, стянутой у тети Эл, намалевал на груди голую женщину. Оба парня выглядели законченными идиотами, но мисс Боббит, сидя на подвесной скамье, только позевывала. В полдень прохожих на улице не было, если не считать чернокожей девчонки, пухлой, с яйцевидным туловищем: шла она своей дорогой, напевая себе под нос, и тащила ведерко ежевики. Мальчишки, точно мошкара, окружили ее кольцом, взялись за руки и стали требовать мзду. Мы на уроках такому не обучались, говорит девчонка, что еще за мзда такая, мистер? Вечерушка в амбаре, отвечает ей сквозь зубы Причер, мзда — это вечерушка в амбаре, и чтоб не по-детски. Девчонка надулась, плечами повела и говорит: ха, не больно-то хотелось обучаться каким-то вечерушкам, да еще в амбаре. Тогда Билли-Боб опрокинул ее ведерко с ягодами, а когда девчонка заверещала как свинья и нагнулась, чтоб из кольца выскользнуть, Причер, вредный чертяка, пнул ее в зад, и она распласталась в пыли прямо на ежевике. Мисс Боббит опрометью бросилась туда, и ее указательный палец, как метроном, ходил из стороны в сторону; она по-учительски захлопала в ладоши, топнула ногой и проговорила:
— Общеизвестно, что на этой земле миссия джентльменов — защищать леди. Неужели вы думаете, что юноши в таких городах, как Мемфис, Нью-Йорк, Лондон, Голливуд или Париж, позволяют себе подобные выходки?
Засунув руки в карманы, мальчишки отступили. Мисс Боббит помогла чернокожей девчонке подняться, отряхнула ей платье, утерла глаза и, протянув свой носовой платок, велела высморкаться. А потом сказала:
— Хорошенькое дело, право слово: леди средь бела дня не может спокойно прогуляться по общественной улице.
Они вдвоем перешли на другую сторону и уселись на веранде у миссис Сойер, а потом целый год были неразлучны — мисс Боббит и эта слоновья тушка по имени Розальба-Кэт. Поначалу миссис Сойер возникала: зачем, дескать, Розальба повадилась к ней в дом? Даже тете Эл жаловалась: куда это годится — черномазая у всех на виду днями напролет рассиживается у нее на веранде. Но мисс Боббит обладала какими-то чарами; все, что ею делалось, делалось основательно, причем с такой прямотой и серьезностью, что другим оставалось только помалкивать. На первых порах все городские лавочники, к примеру, с издевкой обращались к ней «мисс» Боббит, но мало-помалу признали в ней мисс Боббит и уважительно кивали, когда она проплывала мимо, поигрывая зонтиком от солнца. Мисс Боббит всюду представляла Розальбу как свою сестру, что вызывало нескончаемые шуточки; однако, подобно большинству ее идей, эта постепенно стала восприниматься как нечто само собой разумеющееся, и мы, слыша, как они говорят друг дружке «сестра Розальба» и «сестра Боббит», даже не улыбались. Впрочем, сестра Розальба и сестра Боббит подчас совершали какие-то странные поступки. Взять хотя бы ту историю с собаками. Собак у нас в городке, надо сказать, пруд пруди: тут и рэт-терьеры, и пойнтеры, и гончие; сонными стаями от шести до двенадцати особей слоняются по безлюдным, раскаленным от зноя улицам и не знают, как дождаться темноты, а в часы одиночества неумолчно воют на луну: кто-то умира-а-ает, кто-то у-у-умер. Мисс Боббит обратилась с жалобой к шерифу: мол, свора собак, что ни ночь, снует у нее под окном и нарушает ее необыкновенно чуткий сон; более того, ей близко мнение сестры Розальбы, что это и не собаки вовсе, а демоны. Шериф, естественно, не отреагировал, и она взяла дело в свои руки. Однажды утром, после особенно беспокойной ночи, мисс Боббит не таясь прошествовала через весь город в сопровождении сестры Розальбы, которая несла груженную камнями цветочную корзину; при виде каждого пса они останавливались, и мисс Боббит пристально разглядывала животное. Иногда отрицательно мотала головой, но чаще говорила: «Да, сестра Розальба, это один из тех» — и сестра Розальба, достав из корзины булыжник, метала его псу между глаз.
Был и другой случай: он связан с мистером Хендерсоном. Мистер Хендерсон снимает заднюю комнату в пансионе миссис Сойер; этот вздорный коротышка некогда застолбил участок в Оклахоме и качал нефть, но сейчас ему к семидесяти, и он, как многие старики, озабочен функциями своего организма. Но при этом пьет как лошадь. Как-то раз он не просыхал целых две недели, а заслышав на веранде шаги мисс Боббит и сестры Розальбы, выскочил на лестничную площадку и, свесившись в пролет, кричал миссис Сойер, что по дому шныряют карлицы, которые рулонами воруют у него туалетную бумагу. И наворовали уже на пятнадцать центов. Однажды вечером, когда девочки сидели под деревом в саду, мистер Хендерсон в одной ночной сорочке бросился к ним. Повадились, вопит, туалетную бумагу мою красть, а? Ну, берегитесь, карлицы… Эй, на помощь, а то, не ровен час, эти малявки уворуют с веревок все простыни в городе. На этот крик примчались Билли-Боб с Причером, скрутили мистера Хендерсона и удерживали, пока не подоспели взрослые дядьки, которые принялись его связывать. Мисс Боббит вела себя с похвальным спокойствием и указала этим дядькам, что они даже не способны по-человечески затянуть узел, а потом, опять же, взялась за дело сама. И так лихо управилась, что мистер Хендерсон еще долго не чувствовал ни рук ни ног, а ходить начал только через месяц.
Вскоре после этого случая мисс Боббит нанесла нам визит. Пришла она в воскресенье, когда я был дома один — все наши отправились в церковь.
— В церкви невыносимо пахнет, — сказала она и подалась вперед, чопорно сложив перед собой руки. — Не хочу, чтобы вы считали меня безбожницей, мистер К.: мой жизненный опыт показывает, что Бог существует и дьявол тоже существует. Но, чтобы усмирить дьявола, не обязательно идти в церковь и выслушивать, как он греховен, низмен и глуп. Нет, дьявола надо возлюбить, как Иисуса: ведь он могуществен и, если ему доверяют, способен оказать добрую услугу. Временами он помогает и мне, как было, например, в танцевальной школе Мемфиса… Я всегда полагалась на дьявола, когда рассчитывала получить главную роль в нашей ежегодной постановке. Это, поймите, вопрос чисто практический. Видите ли, я просто знала, что Иисус не станет вникать в историю с танцами. К слову, совсем недавно я опять призвала дьявола. Он единственный способен помочь мне убраться из этого городка. Я ведь здесь, строго говоря, не живу. В голове у меня совершенно другие места — такие места, где всё танцует, хотя бы люди на улицах, а улицы нарядны, как дети в день рождения. Мой драгоценный папа говорил, что я отрываюсь от земли, но если б он сам почаще отрывался от земли, то разбогател бы, как того желал. Папина беда в том, что сам он не тешил дьявола, но при этом позволял, чтобы дьявол тешил его на свой манер. Я в этом отношении более благоразумна: с моей точки зрения, почти наилучшее — это зачастую и есть наилучшее. Для нас переезд в этот городок был почти наилучшим вариантом, а поскольку здесь у меня нет возможности профессионального развития, почти наилучшим занятием видится мне организация небольшого собственного бизнеса. Чем я и занялась. Во всей округе я единственная распространяю подписку на журналы из весьма солидного перечня, куда входят «Ридерз дайджест», «Популярная механика», «Десятицентовый детектив» и «Мир детей». Разумеется, мистер К., я не для того сюда заглянула, чтобы навязать вам подписку. Но у меня возникли некоторые соображения. Речь идет о тех двоих подростках, которые вечно болтаются без дела у вашего дома: худо-бедно, они — мужчины. Как вы считаете, можно ли нанять их в качестве ассистентов?
Билли-Боб и Причер с жаром трудились на мисс Боббит, а заодно и на сестру Розальбу. Сестра Розальба занималась распространением косметических средств марки «Утренняя роса», и в обязанности мальчишек входила доставка заказов. К вечеру Билли-Боб так выматывался, что едва пережевывал ужин. Тетя Эл ворчала, что это никуда не годится, и в конце концов, когда Билли-Боб свалился от перегрева, заявила: достаточно, хорошенького понемножку, Билли-Боб не будет больше на посылках у мисс Боббит. Но Билли-Боб разбушевался, и отец вынужден был запереть его в спальне, после чего Билли-Боб решил наложить на себя руки. Какая-то из наших кухарок в свое время ему поведала, что съесть кашицу из коровьей капусты с черной патокой — это все равно как пустить себе пулю в лоб; на том он и остановился. Я умираю, повторял он, перекатываясь в кровати с боку на бок; я умираю — и никому до меня нет дела.
Его проведала мисс Боббит и велела умолкнуть.
— Ничего с вами не случилось, юноша, — сказала она. — Просто живот разболелся.
И с этими словами сделала нечто такое, что повергло тетю Эл в глубокий шок: откинув одеяло, мисс Боббит с головы до пят растерла Билли-Боба спиртом. Когда тетя Эл попыталась ей внушить, что девочке такое занятие не к лицу, мисс Боббит ответила:
— Не знаю, к лицу или не к лицу, но больного это определенно взбадривает.
Тут уж тетя Эл костьми легла, чтобы только не пускать Билли-Боба на работу к мисс Боббит, но его папа велел оставить мальчика в покое: пусть живет собственной жизнью.
Все денежные расчеты мисс Боббит вела по совести. Билли-Бобу и Причеру честно выплачивались комиссионные, а все попытки сводить мисс Боббит либо в кафешку при аптеке, либо в кино разбивались как о каменную стену.
— Вы лучше деньги копите, — отвечала она. — Если, конечно, собираетесь в колледж поступать. У вас — что у одного, что у другого — мозгов не хватит, чтобы стипендию получить, хотя бы спортивную.
Но как раз из-за денег и вышел у Билли-Боба с Причером большой разлад; хотя, откровенно говоря, причина была в другом: истинная причина заключалась в том, что оба ревновали мисс Боббит до потери сознания. Так вот: однажды, не стесняясь присутствия Билли-Боба, Причер без обиняков посоветовал мисс Боббит внимательнее проверять счета, потому как у него появились веские основания полагать, что Билли-Боб сдает ей не всю выручку. Это наглая клевета, заявил Билли-Боб и аккуратным боковым ударом слева спустил Причера с крыльца миссис Сойер на клумбу с настурциями, а потом прыгнул сверху. Но как только Причер произвел захват, у Билли-Боба не осталось никаких шансов. Причер даже залепил ему глаза грязью. Все это время миссис Сойер, свесившись из верхнего окна, вопила, как хищная птица, а сестра Розальба, толстая и довольная, двусмысленно подзуживала: «Прикончи его! Прикончи его! Прикончи его!» И только мисс Боббит твердо знала, что нужно делать. Она схватила поливочный шланг, включила воду и с близкого расстояния окатила мальчишек слепящей струей. Задыхаясь и покачиваясь, Причер поднялся с земли. Знаешь, детка, сказал он, отряхиваясь, как мокрый щенок, тебе, детка, придется выбирать.
— Выбирать
Эх, детка, прохрипел Причер, неужели ты хочешь, чтобы пацаны друг друга поубивали? Выбирай, кто будет твоим любимым отныне и навек.
— Любимым отныне и навек — подумать только! — сказала мисс Боббит. — Угораздило же меня связаться с провинциальными детьми. Разве из таких выйдут бизнесмены? Слушай меня внимательно, Причер Стар: мне любимый не нужен, а если вдруг понадобится, это будет не про тебя. Тем более ты даже не встаешь, когда в комнату входит леди.
Сплюнув, Причер вразвалку приблизился к поверженному Билли-Бобу. Пошли отсюда, как ни в чем не бывало сказал он, здесь ловить нечего, это точно, ей бы только клин вбить между хорошими друзьями. Вначале могло показаться, что Билли-Боб сейчас мирно встанет и последует за ним из духа товарищества, но нет: он, придя в чувство, отшатнулся и сделал красноречивый жест. С минуту мальчишки смотрели друг на друга, и товарищество их окрашивалось мерзостным цветом; на такую ненависть способны лишь те, кто любит. И все это отразилось на лице у Причера. Но ему ничего другого не оставалось, кроме как ретироваться. Да, Причер, в тот день у тебя впервые был такой растерянный вид, что я к тебе даже потеплел, к тощему, растерянному прохиндею, одиноко бредущему по дороге.
Эти двое — Причер и Билли-Боб — так и не помирились; не потому, что не хотели, а только лишь потому, что не видели достойного способа вернуть прежнюю дружбу. Но и отрешиться от этой дружбы тоже не могли: один постоянно ощущал мысли и дела второго, и когда Причер закорешился с другим парнем, Билли-Боб ходил как в воду опущенный, бесцельно хватал какие-то предметы и тут же ронял, а то и совершал дичайшие поступки: к примеру, нарочно совал палец в электрический вентилятор. Иногда Причер в конце дня останавливался у калитки, чтобы перекинуться словом с тетей Эл. По-моему, делалось это исключительно назло Билли-Бобу, но Причер сохранял приятельские отношения со всеми нашими домочадцами и на Рождество подарил мне огромную коробку лущеного арахиса. Оставил он подарок и для Билли-Боба. Это оказалась книга про Шерлока Холмса; на форзаце было нацарапано: «Как плющом заросшая стена, дружба рано или поздно пасть должна». Сопли какие-то, сказал о той надписи Билли-Боб, только этот придурок на такое способен! А сам в мороз побежал на задний двор, взобрался на старый пекан и весь вечер просидел скорчившись среди голубоватых декабрьских ветвей.
Но в другое время Билли-Боб обычно светился изнутри, потому что мисс Боббит никуда не делась и теперь была с ним неизменно приветлива. И она, и сестра Розальба обращались с ним как с мужчиной, то есть принимали от него любые услуги. А помимо этого, поддавались ему, когда играли в бридж для троих, никогда не подвергали сомнению его враки, не гасили его амбиции. Счастливое было времечко. Но с началом учебного года опять начались неприятности. Мисс Боббит отказалась ходить в школу.
— Это же смехотворно, — сказала она, когда сам директор, мистер Копленд, пришел разобраться, что к чему, — просто смехотворно; я умею читать и писать, а кроме того,
Мистер Копланд был бы и рад забыть, да только все остальные горожане считали, что по девчонке плачут розги. Хорэс Дизли написал для местной газеты очерк под заглавием «Трагическое положение». По мнению автора, трагизм заключался в том, что маленькая девочка подрывает основы (почему-то он считал именно так) конституции Соединенных Штатов. Статья заканчивалась вопросом: «Неужели это сойдет ей с рук?» Сошло; причем не только ей, но и сестре Розальбе. Но поскольку та была цветной, на ее счет никто особо не волновался. Билли-Бобу повезло меньше. Школу он не прогуливал, что правда, то правда, но лучше бы сидел дома — проку так и так не было. В табеле у него стояло три кола — своего рода рекорд. Но парень он башковитый. Думаю, ему просто невмоготу было просиживать на уроках, не видя мисс Боббит; вдали от нее он всегда выглядел каким-то полусонным. И при этом постоянно лез в драку: то ходил с фингалом, то с разбитой губой, то припадал на одну ногу. О причинах всех этих стычек он помалкивал, но проницательная мисс Боббит все видела.
— Знаю, знаю, ты такой душенька, Билли-Боб. Я тебя ценю. Только из-за меня драться не нужно. Конечно, обо мне болтают всякие гадости. Но ты же понимаешь, в чем тут дело, верно, Билли-Боб? Это, можно сказать, комплимент. Потому что в глубине души все считают меня незаурядной.
И это была чистая правда: кем не восхищаются, того и не хулят. Но, положа руку на сердце, мы даже не подозревали, до какой степени она незаурядна, покуда в городе не объявился человек, известный как Мэнни Фокс. Произошло это в конце февраля. Впервые Мэнни Фокс заявил о себе зазывными афишками, которые расклеил по всему городу: «Мэнни Фокс представляет: танцовщица у шеста — без шеста!» И ниже — мелким шрифтом: «А также сенсационная любительская программа с участием ваших соседей: первый приз — гарантированные кинопробы в Голливуде». Действо было назначено на ближайший четверг. Билеты продавались по доллару, а это в наших краях серьезные деньги; но главное — мы не избалованы всякими там стриптизами, а потому люди с готовностью выкладывали свои кровные, создавая ажиотаж вокруг предстоящего события. Завсегдатаи аптечной кафешки всю неделю сыпали разными сальностями, главным образом в адрес танцовщицы у шеста (без шеста), которая на поверку оказалась женой Мэнни Фокса. Эти двое остановились в придорожном кемпинге «Чаклвуд», но целыми днями колесили по городу: на всех четырех дверцах видавшего виды «паккарда» красовалось имя Мэнни Фокса. Женушка его, несдержанная на язык рыжая страхолюдина с мокрыми губами и влажными веками, отнюдь не отличалась стройностью, но выглядела едва ли не миниатюрной рядом с верзилой Мэнни. Своей штаб-квартирой они выбрали бильярдную, вечерами распивали там пиво и перешучивались с городскими шалопаями. Как вскоре выяснилось, Мэнни Фокс не ограничивался эстрадой. Он также держал некую контору по найму: мало-помалу в городе стало известно, что за сходную цену в полторы сотни баксов любому решительному парню будет обеспечена шикарная работенка на сухогрузе компании «Юнайтед фрут», курсирующем между Новым Орлеаном и Южной Америкой. Такой шанс, твердил Мэнни Фокс, выпадает раз в жизни. Но в наших краях немного сыщется парней, у которых есть наготове хотя бы пять баксов; тем не менее человек десять-двенадцать сумели наскрести денег. Ада Уильямс, к примеру, достала из кубышки всю сумму, скопленную на мраморного ангела для надгробья мужа, и отдала сыну; а папаша Эйси Трампа продал закладную на урожай хлопка.
Но какое было шоу! В тот вечер позабылось все: и ценные бумаги, и полные раковины немытой посуды. Тетя Эл сказала: можно подумать, в оперу собрались — разоделись в пух и прах, подрумянились, надушились. В «Одеоне» такой давки не было с того дня, когда там раздавали памятные наборы серебряных монет. Почти у всех зрителей кто-нибудь из родных записался на участие в представлении, поэтому люди порядком волновались. Единственной хорошо знакомой нам артисткой оказалась мисс Боббит. Билли-Боб не мог усидеть на месте и в который раз повторял, чтобы мы не хлопали никому, кроме нее; тетя Эл возразила, что это будет неприлично, отчего Билли-Боб снова разбушевался; а когда его отец купил нам всем по пакетику воздушной кукурузы, Билли-Боб даже не притронулся к этому лакомству, чтобы не засалить руки, да еще начал требовать, чтобы мы, уж пожалуйста, не хрустели, когда на сцену выйдет мисс Боббит. О ее участии стало известно в последнюю минуту. Вообще говоря, все сошлось — по некоторым признакам можно было догадаться и раньше: например, из пансиона миссис Сойер она не выходила дней этак… сколько? К тому же у нее до полуночи играл патефон, а на занавесках кружилась ее тень; да еще сестра Розальба в ответ на все вопросы о здоровье мисс Боббит напускала на себя важность и таинственность. Между прочим, в программке имя мисс Боббит, которую давно никто не видел, занимало вторую строчку. Открывал шоу Мэнни Фокс, набриолиненный и ухмыляющийся; он рассказывал весьма сомнительные анекдоты, сам аплодировал и сам же похохатывал. До выхода мисс Боббит мы увидели одиннадцать номеров, в том числе и пародии в исполнении Юстейсии Бернстайн: та изображала кинозвезд, и все они как две капли воды походили друг на дружку и, конечно, на Юстейсию; а после нее вышел неподражаемый мистер Бастер Райли, лопоухий фермер из глубинки, который сыграл на пиле «Вальсируя с Матильдой»[16]. Он стал гвоздем программы, хотя, надо сказать, все участники находили горячий прием: зрители не жалели ладоней — все, кроме Причера Стара. Тот сидел на два ряда впереди нас и после каждого номера издавал оскорбительный ослиный вопль. Тетя Эл сказала, что больше его знать не хочет. Зааплодировал он лишь одной мисс Боббит. В тот вечер дьявол определенно был на ее стороне, но она и сама не сплоховала. Явила себя публике, раскачивая бедрами, потряхивая локонами и стреляя глазами. Сразу было видно: сегодня мы увидим нечто отличное от ее классического репертуара. Она прошлась по сцене, отбивая чечетку и грациозно приподнимая край воздушно-голубой юбочки. Обалдеть, до чего красивая, сказал Билли-Боб, хлопнув себя по коленке, и даже тетя Эл нехотя согласилась, что мисс Боббит чудо как мила. А уж когда она стала кружиться, зал как по команде взорвался аплодисментами; тогда мисс Боббит повторила это вращение, а потом еще и еще, нашептывая: «Быстрее, быстрее», и бедная мисс Аделаида из воскресной школы наяривала что было сил. «Я родом из Китая, в Японии росла…» Никогда еще мы не слыхивали, чтобы мисс Боббит пела; у нее оказался низкий, резковатый голос. «…Тебе два сладких персика в подарок принесла. А если не берешь, то вазочку не трожь!» У тети Эл перехватило дух, а потом еще раз, когда мисс Боббит, изобразив резкий толчок бедрами, повернулась спиной, задрала юбчонку и показала голубые кружевные панталончики, чем сорвала оглушительные вопли и овации, которые мальчишки приберегали, и как оказалось, совершенно напрасно, для танцовщицы у шеста без шеста: дамочка отработала свой номер в купальном костюме, под мелодию «Учительнице — яблоко» и рефрен «гип-гип». Но заключительным триумфом мисс Боббит стал даже не показ круглой попки. Мисс Аделаида грозно ударила по басам, и на сцену выбежала сестра Розальба с зажженной римской свечой, которую она передала мисс Боббит, опускавшейся на поперечный шпагат; в тот миг, когда мисс Боббит коснулась пола, римская свеча рассыпалась огненными шарами красных, белых и синих фейерверков, а зрители, как один, встали, потому что мисс Боббит в полный голос запела «Усыпанный звездами стяг»[17]. Тетя Эл потом говорила, что это было самое великолепное зрелище, какое она только видела на американской сцене.
Что ж, мисс Боббит, вне сомнения, заслуживала кинопроб в Голливуде, а поскольку она победила в этом конкурсе, все сочли, что Голливуд у нее в кармане. Мэнни Фокс это подтвердил: малышка, сказал он, быть тебе настоящей звездой. Впрочем, на другой день он смылся из города, оставив по себе лишь сердечные заверения. Ждите вестей, друзья мои, сказал он, я вскорости отпишусь. Это услышали от него парни, у которых он выманил деньги, это же услышала и мисс Боббит. Корреспонденция к нам поступает в три доставки, и здание почты трижды в день осаждала радостная ватага, которая, правда, мрачнела день ото дня. У ребят прямо руки тряслись, когда им в почтовый ящик опускали письмо. Шли дни, всех сковало зловещее безмолвие. Каждый знал, о чем думает другой, но никто не решался заговорить вслух, даже мисс Боббит. И только почтмейстерша Паттерсон высказалась без затей: это ведь мошенник, сказала она, я сразу поняла, что он — мошенник, а если передо мной и дальше будут маячить ваши физиономии, я застрелюсь.
В конце концов, через две недели молчание нарушила мисс Боббит. У нее во взгляде за последние дни появилась такая пустота, какой никто и вообразить не мог, но как-то раз, после вечерней доставки, к ней вдруг вернулся прежний азарт.
— Ладно, юноши, теперь будем разбираться сами, — объявила она и повела всю ватагу к дому.
Тогда-то и состоялось первое заседание «Клуба вешателей Мэнни Фокса», который существует и поныне — правда, в более цивилизованной форме, — хотя Мэнни Фокса давно поймали и, фигурально говоря, вздернули. В этом, кстати, есть несомненная заслуга мисс Боббит. За одну неделю она более трехсот раз переписала особые приметы Мэнни Фокса и отправила шерифам всего Юга; мало этого — она разослала письма в газеты крупнейших городов и тем самым взбудоражила широкую общественность. В итоге четверо облапошенных парней получили выгодные предложения от компании «Юнайтед фрут», а на исходе минувшей весны, после того как Мэнни Фокс был арестован в городке Апхай, штат Арканзас, где пытался провернуть такую же аферу, организация «Солнечные девушки Америки» присудила мисс Боббит премию «За добрые дела». Непонятно, для чего мисс Боббит раззвонила направо и налево, что награда ей, в общем-то, безразлична.
— Я не поддерживаю эту организацию, — заявила она. — Что толку оглушительно дудеть в горн? Ни тебе добросердечия, ни истинно женского начала. И потом: как понимать «добрые дела»? Не заблуждайтесь: все добрые дела совершаются с умыслом.
Хотелось бы мне сообщить, что мисс Боббит оказалась не права и что эта награда (которая наконец-то была ей вручена) подтверждала ее доброту и человеколюбие. Но нет. С неделю назад все парни, которых нагрел Мэнни Фокс, получили от него чеки, с лихвой покрывшие все их убытки, а мисс Боббит с грубоватой решимостью заявилась в «Клуб вешателей», где теперь каждый четверг можно под благовидным предлогом выпить пива и перекинуться в покер.
— Слушайте, юноши, — с места в карьер начала она, — вы и не мечтали снова увидеть свои денежки, а теперь, когда они сами упали к вам в руки, я предлагаю вложить их в какое-нибудь выгодное предприятие — например, в меня.
Предложение сводилось к тому, чтобы парни скинулись и оплатили ей поездку в Голливуд; в обмен на это им была обещана бессрочная рента в десять процентов от всех ее заработков, которая очень скоро (сразу, как только мисс Боббит станет звездой) позволит им стать богачами.
— Во всяком случае, — сделала оговорку мисс Боббит, — по здешним понятиям.
Ребята вовсе не горели желанием расставаться с деньгами; но мыслимо ли возражать, когда тебе в глаза смотрит мисс Боббит?
С понедельника поливает щедрый летний дождик, днем пронизанный солнцем, а по ночам сумрачный, полный звуков: тут и перезвон струй, и переклички капель в листве, и перестук топотков. Билли-Боб в последнее время не смыкает век, но глаза у него сухие, движения замороженные, а язык чугунный, словно у колокола. Когда мисс Боббит собралась уезжать, его накрыло тоской. Потому что мисс Боббит значила для него больше, чем то, другое. Больше, чем что? Больше, чем его тринадцать лет и сумасшедшая влюбленность. Просто в ней сошлись все его несуразности: и пекановое дерево, и чтение запоем, и отзывчивый, в сущности, нрав, делающий его уязвимым. В ней сошлись все его сокровища, которые боязно показывать другим. И в темноте дождь звучал все той же музыкой: настанут ли такие ночи, когда и мы будем слышать ее, как наяву? Настанут ли вечера, когда разом перепутаются все тени и перед нами яркой развевающейся лентой проплывет мисс Боббит? Для Билли-Боба она смеется, она держит его за руку, она его целует.
— Я никогда не умру, — говорит она. — Ты приедешь ко мне, и мы поднимемся на гору, и станем там жить все вместе — ты, я и сестра Розальба.
Но Билли-Боб знает, что этому не бывать, а потому, заслышав из темноты знакомую музыку, накрывает голову подушкой.
И только вчерашний день — день перед близкой разлукой — озарила прихотливая улыбка. К полудню на небе засверкало солнце, которое напоило воздух сладостью глициний. Желтые розы зацвели вновь, и тетя Эл сделала кое-что примечательное: она сказала Билли-Бобу срезать их все до единой и подарить на прощанье мисс Боббит. В послеполуденный час мисс Боббит расположилась на веранде в окружении тех, кто пришел пожелать ей счастливого пути. Выглядела она так, будто собиралась к первому причастию: в белом платье, с белым зонтиком от солнца. Сестра Розальба подарила ей носовой платочек, но вынуждена была попросить его назад, потому как не могла унять слезы. Одна девочка принесла — видимо, в дорогу отъезжающим — запеченную курицу, да только, прежде чем запекать, позабыла удалить потроха. Мать мисс Боббит сказала, что и так сойдет: кура — она и есть кура, и это было памятное высказывание, ибо женщина впервые подала голос. Среди всех этих событий звучала лишь одна неверная нота. Причер Стар не один час ошивался за углом; он то становился на край тротуара и бросал монетку, то скрывался за деревом, будто играл в прятки. От этого всем было не по себе. А минут за двадцать до прибытия автобуса Причер, выйдя из тени, облокотился на нашу калитку. Билли-Боб задерживался в саду: он все еще срезал розы; их уже набралась такая охапка, что хоть разводи костер, и аромат был сильным, как ветер. Причер впился взглядом в Билли-Боба, и тот наконец поднял голову. Они смотрели друг на друга, пока вновь не начался дождь, мягкий, как морская пена, и окрашенный радугой. Без единого слова Причер вошел в сад и начал помогать Билли-Бобу; они разделили охапку на два огромных букета и уже собирались отнести их через дорогу. На той стороне пчелиным роем жужжал разговор, но при виде мальчишек, чьи лица под масками из желтых роз превратились в желтые луны, мисс Боббит, вытянув руки, сбежала по ступенькам. Неминуемое надвигалось: мы закричали, и наши голоса молниями пронзили дождь, но мисс Боббит бежала к этим лунам под масками из роз и будто не слышала. Вот тогда-то шестичасовой автобус и сбил ее насмерть.
Злой Дух
(1949)
Стук собственных каблучков по мраморному полу в холле навел ее на мысль о кубиках льда, позвякивающих в стакане, и о цветах, о тех осенних хризантемах в вазе у входа, которые, едва их тронешь, рассыплются прахом, студеной пылью; а ведь в доме тепло, даже слишком, и все же это холодный дом (Сильвия вздрогнула), холодный, как эта снежная пустыня — надутая физиономия секретарши, мисс Моцарт, она вся в белом, точно сиделка. А может, она и вправду сиделка, тогда все сразу стало бы на место. Вы сумасшедший, мистер Реверкомб, а она за вами присматривает. Но нет, едва ли… В эту минуту дворецкий подал ей шарф. Его красота тронула ее — стройный, такой обходительный негр, в веснушках, а глаза красноватые, бездумные. Когда он отворял дверь, появилась мисс Моцарт, ее накрахмаленный халат сухо прошелестел в прихожей.
— Надеюсь, мы вас видим не в последний раз, — сказала она и вручила Сильвии запечатанный конверт. — Мистер Реверкомб крайне вам признателен.
На дворе синими хлопьями опускались сумерки; по ноябрьским улицам Сильвия дошла до пустынного безлюдного конца Пятой авеню, и тут ей подумалось, что можно ведь пойти домой через парк — это почти вызов Генри и Эстелле, с их мудрыми советами, как вести себя в таком большом городе, вечно они ей твердят: Сильвия, ты не представляешь, как опасно ходить через парк вечером, вспомни, что случилось с Мертл Кейлишер. И еще они говорят — это тебе не Истон, милочка… Говорят, говорят… Господи, до чего надоело. И однако, если не считать машинисток, с которыми она вместе работает в фирме, торгующей нижним бельем, кого она еще знает в Нью-Йорке? А, все бы ничего, если б только не жить с ними под одной крышей, если б только хватило денег снять где-нибудь комнату; но там, в этой тесной, ситцевой квартирке, она подчас, кажется, готова задушить их обоих. И зачем только она приехала в Нью-Йорк? Но каков бы ни был повод, не все ли равно, теперь не вспомнишь, а уехала она из Истона, прежде всего чтобы избавиться от Генри и Эстеллы, вернее, от их двойников, правда. Эстелла тоже родом из Истона, городка севернее Цинциннати. Они с Сильвией вместе росли. Самое ужасное — это как Генри и Эстелла ведут себя друг с другом, просто смотреть тошно. Эдакое жеманство, эдакие муси-пуси, и всё в доме окрестили на свой лад: телефон — тилли-бом, тахта — наша Нелл, кровать — Медведица, да-да, а как вам понравятся эти полотенца и подушки — мальчики и девочки? Господи, да от одного этого можно спятить.
— Спятить, — громко сказала она, и тихий парк поглотил ее голос.
Славно здесь. Хорошо, что она пошла через парк: ветерок колышет листья, в свете круглых фонарей, что зажглись совсем недавно, вспыхивают ребячьи рисунки цветными мелками на асфальте — розовые птицы, синие стрелы, зеленые сердца. Но вдруг, точно два похабных слова, на дорожке выросли двое парней — прыщавые, ухмыляющиеся, они возникли из темноты, будто два грозных огненных языка, и, когда Сильвия проходила мимо, ее словно ожгло. Они повернули и пошли за ней, вдоль безлюдной спортплощадки, один колотил палкой по железной ограде, другой свистел; звуки эти наступали на нее, точно грохот приближающегося локомотива, и, когда один из парней с хохотом крикнул: «Эй, чего несешься?» — у нее перехватило дыхание. Не смей, приказала она себе, чувствуя, что вот-вот бросит сумочку и кинется бежать. Но тут на боковой дорожке показался человек, прогуливающий собаку, и Сильвия пошла за ним и шла до самого выхода. Интересно, если рассказать об этом Генри и Эстелле, они, наверно, будут торжествовать, мол, мы же тебе говорили? Да еще Эстелла напишет домой, оглянуться не успеешь, а уж весь Истон болтает, что тебя изнасиловали в Центральном парке. Весь оставшийся путь до дому Сильвия презирала Нью-Йорк: безликость, добродетельные страхи; гудят водопроводные трубы, ночь напролет горит свет, и непрестанный топот как шарканье ног, коридор — туннель подземки, нумерованная дверь.
— Ш-ш, милочка, — сказала Эстелла, выскользнув из кухни, — Пуся занимается.
И правда, Генри, который изучал право в Колумбийском университете, прилежно сгорбился над книгами, и Сильвия, по просьбе Эстеллы, скинула туфли и прошла через гостиную на цыпочках. У себя в комнате она бросилась на постель и закрыла глаза руками. Да был ли он, сегодняшний день? Неужто в высоком доме на Семьдесят восьмой улице она и в самом деле говорила с мисс Моцарт и мистером Реверкомбом?
— Ну, какие новости, милочка? — В комнату без стука вошла Эстелла.
Сильвия приподнялась на локте:
— Да никаких. Напечатала девяносто семь писем, только и всего.
— О чем же, милочка? — спросила Эстелла, приглаживая волосы щеткой Сильвии.
— О господи, ну о чем, по-твоему, они могут быть? Шорты нашей фирмы верой и правдой служат виднейшим деятелям науки и промышленности.
— Ну-ну, милочка, не злись! Ума не приложу, что это на тебя находит. Ты так злишься. Ой, отчего ты не купишь новую щетку? В этой полно волос.
— Главным образом твоих.
— Что ты сказала?
— Не важно.
— А мне послышалось, ты что-то сказала. Так вот, я всегда говорю, хоть бы тебе не ходить в эту контору, тогда бы ты не злилась и не возвращалась домой сама не своя. Лично я вот что думаю, я только вчера вечером говорила об этом Пусе, и он со мной согласен на все сто процентов. Пуся, говорю, по-моему, Сильвии нужно выйти замуж: если девушка такая нервная, ей требуется разрядка. И в самом деле, ну почему бы тебе не выйти замуж? Понимаешь, тебя, может, хорошенькой и не назовешь, но у тебя красивые глаза и взгляд умный и такой искренний. В общем, любой адвокат, учитель, врач рад будет заполучить такую жену. И я думаю, тебе это было бы на пользу… Ты только погляди, ведь с тех пор, как я вышла за Генри, я будто заново на свет родилась. Неужто ты не чувствуешь себя одинокой, когда глядишь на наше счастье? Можешь мне поверить, милочка, это ни с чем не сравнимое ощущение, когда лежишь ночью в объятиях мужчины и…
— Эстелла! Бога ради! — Сильвия порывисто села на постели, щеки вспыхнули гневом, точно нарумяненные. Но тотчас же прикусила губу и опустила глаза. — Извини, — сказала она, — я не сдержалась. Только, пожалуйста, больше не будем об этом.
— Как хочешь, — сказала Эстелла, тупо и ошарашенно улыбаясь. Потом подошла и поцеловала Сильвию. — Я понимаю, милочка. Просто ты переутомилась. И даю голову на отсечение, у тебя за весь день маковой росинки во рту не было. Пойдем в кухню, я поджарю тебе яичницу.
Когда Эстелла поставила на стол яичницу, Сильвия почувствовала себя пристыженной: в конце концов, Эстелла ведь старается ради ее же блага. И, желая как-то загладить свою резкость, она сказала:
— Сегодня у меня и вправду есть новости.
Эстелла налила себе кофе и села напротив.
— Не знаю, как и рассказать, — продолжала Сильвия. — Это так чудно. В общем, я завтракала сегодня в кафе-автомате, и за моим столиком сидели трое мужчин. Они говорили о своем, да так, будто я в шапке-невидимке. Один сказал — его подружка ждет ребенка и он не знает, где достать денег, чтобы что-то предпринять. Другой спросил: а может, тебе что-нибудь продать? Он ответил: да продавать-то нечего. Тогда третий (с довольно тонким лицом, с виду совсем из другого теста, чем те двое) сказал: нет, у тебя найдется что продать — сны. Я и то рассмеялась, но он покачал головой и так серьезно сказал: да-да, это чистая правда, тетка его жены, мисс Моцарт, работает у одного богатого человека, который скупает сны, самые обыкновенные ночные сны, скупает у всех без разбору. И он написал имя этого человека и адрес и отдал своему приятелю. Но приятель оставил бумажку на столе. Уж больно попахивает сумасшедшим домом, сказал он.
Поделиться книгой: