Помоги проекту - поделись книгой:
Хадановіч присоединился к организации церемонии на последнем этапе с видом «так, малышня, что вы тут без меня наворотили?» Он попытался взять всё под контроль, но настолько не понимал, что нужно под контроль брать, что дошло вот до чего: он настоял на том, что дипломы обязательно должны быть с четырьмя подписями (его, Пятровіча, посла и директора института польского). Мои слова о том, что подписи – это пережиток старины, не были услышаны. Когда накануне церемонии он увидел шесть неподписанных дипломов, он пришёл в ужас. Он вёл себя так, будто подписи – это в церемонии самое главное, будто без музыкантов и актёров, без зала и видеопрезентации обойтись можно, а без подписей – никак! По этому поводу у него с Лянкевічем произошла настоящая ссора. Лянкевіч, видимо, уже плюнул на то, что Хадановіч «вельмі ўплывовы», и накричал на Хадановіча. Мне пришлось изображать из себя миротворца и просить их не ссориться. После этого Хадановіч перестал играть в контролёра.
Вручать решили снова в гостинице. Но не в Краунплазе, ведь турецкоподданный остался тогда без визы. На этот раз выбрали Викторию. Однако с Викторией вышло вот как. Зал там был на 300 мест, а на Гедройца обычно не приходило более 200. Потом, вручение выпало на начало лета, день был дождливый, а отель находился не на линии метро. Короче, создалось впечатление, что церемония в этом году мало кому интересна. Она, если честно, была не интересна и мне. Долгие композиции портмоне и долгие читки актёров Свободного театра разбавляли и без того замедленное действие. Единственное, что мне было интересно, так это то, что организацией занимался не я, а церемония всё равно происходит. Хадановіч со сцены много благодарил Посла и посольство, и ни разу не поблагодарил команду, которая над всем этим работала. Потом на фуршете он сказал, что в следующий раз организует всё сам. Да это была бы моя мечта!
Во время фуршета ко мне подошёл аккордеонист Портмоне и сказал, что им нужны деньги за выступление. Окей, говорю, мы вам позвоним, когда посольство с нами рассчитается. Нет, отвечает, мне нужны сейчас. Блин, говорю, жалко, что вам Катя не сказала, какая процедура получения денег, но ведь и вы не выдвигали никаких условий, давайте дам вам завтра (в пэновском сейфе ещё что-то оставалось). Какой завтра, куда? Мы вот сейчас прямо садимся в машину и уезжаем в деревню записывать альбом, деньги нам сейчас нужны, побойтесь бога, такая солидная премия, посольство и т.д., а рассчитаться не можете. Он так давил, что я выгреб всё, что у меня было, одолжил у всех друзей и знакомых и насобирал ему 200 евро в разных валютах. После чего он опять стал позитивным и сказал: да ладно, конечно, мы могли и до завтра потерпеть, но знаешь, ведь вы могли нас кинуть. Да, сплю и вижу, как кинуть аккордеониста. Потом он улыбнулся, протянул руку и сказал, чтобы мы звали их ещё.
После фуршета я, Лянкевіч, Зыкова, и, по-моему, с нами был Коля (мнемозина мне больше не кузина), мы пошли через парк на другую сторону озера и пили пиво в каком-то кафе украинской кухни. Пили пиво и читали интернет. В фоторепортаже нашейнивы всех поляков на фотографиях звали Лешками: Лешак Шарэпка, Лешак Адамскі… Короткие видеоинтервью с церемонии, казалось, были сделаны так, чтоб вызвать отвращение у зрителя: объектив камеры вытягивал лица эффектом «рыбий глаз», освещение делало лица красными, текстовые подводки троллили интервьюируемых. Комментаторов провоцировали на высказывания о том, что премия коррумпирована, организаторы отмывают себе деньги и дают своим дружкам Бабковым, да ещё церемонию специально перенесли на его день рождения 2 июня.
На следующий день нашанива пересмотрела трансляцию церемонии и выудила ещё один скандальчик: «Акудовіч назвал Верацілу бомжом».
Глава 4. Вручение 2015
Всё-таки подвела меня память – на самом деле про четвёртую премию существуют исчерпывающие записи. И это не мои дневники, это протоколы, которые, начиная с этой премии, вела Даша. Да, да, да, самое чудесное, что случилось с этой премией, это протоколы, выход из жюри Хадановича с Пятровічем и то, что новое жюри, наконец, обсуждало книги, а не просто расставляло им баллы.
По поводу выхода Хадановіча. За три месяца до объявления премии я имел с ним осторожный разговор на тему того, что должна же наконец появиться процедура избрания жюри. Моё самое радикальное предложение было в том, чтоб жюри назначали старшыні саюза пісьменнікаў и ПЭНа, ну и какой-нибудь третий уважаемый человек, которого они к себе возьмут. Предложение было направлено на то, чтобы исключить из жюри инь и янь белорусского литературного процесса Хадановіча с Пятровічем. Во-первых, вы и так там три раза сидели, во-вторых, мы легитимизируем процедуру, читатели нашейнивы давно орут, что что-то там непрозрачно, а, в третьих, (этого я уже Хадановічу не сказал) мне будет психологически проще работать в жюри без вас, без этих ваших полунамёков, которые я всё равно не могу расчитать. Это был спокойный, но тяжёлый разговор. Хадановіч говорил, что да, он понимает, власть надо передавать, но как быть? Когда ты сам в жюри, ты можешь контролировать, чтоб не вышло откровенной лажи. Андрей, а кто решает лажа или не лажа? Это ведь диктатура, разве нет? И вот в таком духе Хадановіч согласился. Пятровича я просто поставил в известность, он даже не сопротивлялся. Третьим человеком они взяли к себе Акудовіча, которому изрядно подпортил нервы скандал с Верацілой и он уже не хотел быть в жюри.
Неожиданно оказалось, что заседание комитета по жюри – это очень интересное мероприятие. На нём действительно решались важные вопросы, к тому же я использовал комитет как законодательное собрание премии, предлагал им поправки в положение, которые они либо принимали, либо видоизменяли, либо не принимали. Я, например, очень хотел ограничить личные контакты с жюри, потому что не видел в них надобности, всё равно они приходят, ставят баллы и уходят – пускай делают это по интернету. Тут все были против меня, мол, тогда жюри вообще не почувствует, что оно жюри, пусть приходят.
Ещё одно изменение касалось стипендии во Вроцлаве, которая давалась за третье место. У нас была плохая связь с этим Вроцлавом и люди, которые должны были обеспечивать эту стипендию, не отвечали на письма. Я сказал, что Щепаньска обещала оплатить резиденцию в Вентспилсе (потом она откажется от обещания) – это одобрили.
Я предложил убрать должность секретаря. Давайте назовём её куратор, и я тогда буду куратором, если никто не против. Никто не был против.
Ещё я предложил, чтоб рецензии писались не на лонг-лист, а на шорт-лист – по две рецензии на книгу, так, мне казалось, будет интереснее.
В жюри для меня самыми интересными фигурами стали Глобус, который говорил, что премию организует мафия и никого туда чужого не подпустит, а вот же подпустила, и Федарэнка, который поносил премию во всевозможных СМИ, а теперь становился её частью.
В этом сезоне я обезопасил себя от капризов польского посольства – все деньги на организацию премии попросил в фонде «нашего славного гродненского земляка». Фактически посольство должно было только снять зал для церемонии да договориться с банком. Но так как деньги у посольства всё-таки были, они захотели их потратить на поездки предыдущих лауреатов по Беларуси. Я быстро сверстал им бюджет из расчёта пять поездок по 500 евро каждая. За организацию с радостью взялся Чарнякевіч, воодушевившись большим на вид гонораром, однако в процессе организации он понял, что гонорар не такой уж и большой в сравнении с теми эмоциональными тратами, которых требует общение с Хадановічем, поиск места выступления, логистика команды из 5-6 человек.
На первом собрании я сказал жюри, что по положению они, проголосовав, не будут знать результата, а узнают его только из интернета вместе со всеми, кто этим интересуется. Только Чарнякевічу было всё равно. Остальные возмутились. Я говорил, что это для их же безопасности, чтоб они не сболтнули лишнего, но все были возмущены, Глобус вообще сказал, что это его оскорбляет. Меня, конечно, тоже оскорбляло, что результат просачивался в прессу раньше объявления, но я подумал, что пожертвую тут своими чувствами, и оскорбляться не буду. Решили нарушить положение. Надо сказать, что результат не просочился, по крайней мере, я об этом не знаю.
Ещё я предложил перед голосованием устраивать обсуждение книг. Мол, вдруг это повлияет на результат, и вообще обсуждать книги хорошо, хотя бы будет ощущение, что был какой-то процесс выбора, а не просто механическое голосование. Милый фрагмет протокола: «Кісліцына запярэчыла, што ёй асабіста гэта нічога не дасць, а час зойме. Глобус падтрымаў ідэю Анціпава. Бабкоў прапанаваў абмяркоўваць пасля галасавання.» Федарэнка вообще сказал, что считает неправильным участие писателей в жюри: пусть решают критики. Это очень странно было слышать после его согласия войти в жюри. В общем, решили, что обсуждению так или иначе быть. В финале Федарэнка уточнил, может ли он выйти из жюри. Потомон мне говорил, что согласился быть в жюри потому, что у него вышла книжка, а он не хотел, чтобы она участвовала в премии. Вот так, не хочешь, чтоб твоя книжка участвовала в премии, участвуй сам.
Были сомнения в родном языке некоторых книг. Все вокруг говорили, что Мартинович писал «Мову» на русском, потом её перевели и, зная об условиях Гедройца, намеренно нигде не писали, что это перевод. Но, так как это были слухи, решено было их даже не проверять. Мы верим на слово писателям! Правда, был ещё Рома, который едзе. Все говорили, что он де, по-белорусски и двух слов не может связать. На всякий случай я спросил у него в фб, на каком языке писалась книга. Ну, что-то по-белорусски, что-то по-русски, Рома явно почуял подвох. Я попросил конкретизировать, что именно по-русски, а что по-белорусски? Он, видимо, посоветовался с товарищами и ответил, что нееет, вообще всё писалось по-белорусски, но перед тем, как написать, они обсуждали материал с редактором и обсуждали по-русски, тупо потому, что так удобнее. А писать им, видимо, было удобнее по-белорусски. Ну что ж, не пойман – не вор, я не собирался никого уличать во лжи, подумаешь, захотелось поучаствовать в премии, с кем не бывает. Так Мова и Рома прошли.
Во время поездок бывших финалистов по областным центрам в интернете активизировался критик Абрамовіч. Вот, кричал он, наконец-то мне вняли организаторы премии! Наконец-то премия восстановит свой престиж, следуя моим советам! Один совет воплощён – поездки по регионам (это при том, что я до его совета сказал в интервью Белсату, что планируются поездки). Теперь советы были следующими: провести интернет-голосование, устроить вручение не в Минске, и ещё что-то. Я написал ему в личку, что у нас так не бывает. Если кто хочет нам помочь, то помогает не советами, а делом. Вот, к примеру, устроить интернет-голосование, можете помочь, если хотите, на общественных началах. Он такой типа, а чего на общественных? Ну я ему объяснил, что у нас вообще-то нет таких денег, о которых все думают, что у нас они есть. Он такой, ну ок, попробую. Списался с нашейнивой и свободой и говорит: я вот с ними списался, они согласны, пишите им теперь вы. Я говорю, э нет, что значит пишите вы, у нас на это нет ни времени, ни людей, вы же хотите помочь, так давайте. А он мне, это что, я забесплатно должен делать? Это ж куча работы? Ну я ему говорю, ага, куча, но почему кто-то из организаторов должен забесплатно её делать? Нам, говорю, и так хватает. Так и замолчал Абрамовіч.
В этом году впервые удалось собрать всех членов жюри на очную встречу. Посольство обещало оплатить два визита Бухалик, поэтому она спокойно купила себе билет, страховку и прилетела в Минск на голосование за лонг-лист. Нас собралось 10 в зале пэна: 8 членов жюри, один я и Даша, которая вела протокол. Я сразу же предложил взять быка за рога. Мол, так как Бухалик приедет ещё только раз, на финальное голосование, то не лучше ли нам сейчас определить и шорт-лист? У жюри было небольшое сомнение, но в общем, все, кроме Янкуты, были за эту идею. Хорошо, раз мы это решили, то давайте теперь высказывайтесь, говорю, давайте устроим дебаты, чтоб было понятно, что наш результат родился в результате обсуждения. Пык-мык, никто особо не торопился высказаться. Одна Бухалик сказала, что ей очень нравится книга Барысік. Остальные помалкивали. Сябры, выскажемся после, подбодрил всех Бабкоў, и жюри проголосовало сначала за лонг, а потом за шорт. Шорт ещё немного пообсуждали, потому как на последнее место претендовало несколько книг, но в общем, всё было не так, как я мечтал. Однако всё равно было ощущение, что проделана большая работа, и я воодушевился настолько, что нашёл на ПЭНе бутылку белого вина и предложил всем отметить такое историческое событие. И в непринуждённой уже атмосфере начались шуточки, что может нам и финальное голосование сейчас устроить? Во мне что-то щёлкнуло. Уже вторая подряд скучная премия, всё идёт как по маслу, положение совершенствуется, жюри голосует, читатели нашейнивы недовольны, и где в этой истории роль личности? Как я могу расшевелить это болото? Кто-то говорит, давайте, чтоб пристреляться, узнаем рейтинг, проголосуем, как за финал, но считаться это не будет. Я поставил вопрос на голосование. За составление рейтинга было 4 человека, против 3, 1 воздержался. Я мог бы ещё прекратить это вопиющее нарушение положения, за соблюдение которого всегда выступал.
«Бабкоў мяркуе, што па рэйтынгавым галасаванні ёсць сэнс і ладзіць абмеркаванне…, што гэты рэйтынг – дзеля абмеркавання. Янкута выказала перасцярогу, што гэта можа зрабіцца магчымасцю для ціску або дамоваў. Усе, апроч Ганны Янкуты, прагаласавалі за падлік галасоў.
Дубавец – 34
Барысік – 33
Казько – 29
Бахарэвіч – 27
Гуцаў – 24
Брыль – 19»
Оба-на. И тут всех прорвало! Все начали обсуждать эти неожиданные результаты, кто-то с удовлетворением, кто-то с возмущением. Это была настоящая дискуссия. Такое чувство, что моё нервное возбуждение передалось членам жюри, и они, сами офигевая от того, что могут говорить такое вслух, говорили вслух ещё и не такое! Я ощущал себя творцом – автором романа о премии Гедройца. Примерно такие реплики я писал:
«– Для мяне вынікі зрабіліся нечаканасцю, – кажа Бабкоў.
– Прызнаюся, гэта я паставіла Бахарэвіча на апошняе месца, – кажа Бухалік, – бо кніжка мне не спадабалася. Ён неблагі эсэіст, але як кніга мастацкай прозы яна не праходзіць. Яна настолькі дрэнная, што я баялася, каб яна не трапіла на першае месца. Адзінае маё адчуванне – агіда: агідныя персанажы, агідныя апісанні персанажаў. Гэта падробка пад эстэтыку, што з’яўляецца страшнейшым за мірную графаманію.
– Слухайце, кніга Дубаўца – гэта гульня ў прыгажосць, а Бахарэвіча —гульня пад нямецкага чытача. Але ж я думаў, што трэцім будзе Марціновіч, хаця гэта і праектная літаратура, – кажа Бабкоў.
– Мяне здзіўляе, як Казько трапіў у тройку, – кажа Янкута. Першая аповесць у кнізе настолькі кепская, што шараговы чытач можа не дайсці да другой, значна лепшай. У гэтай тройцы мне не хапае Бахарэвіча, а Барысік і Дубавец, знаходзяцца на сваіх месцах. “Дзеці Аліндаркі” – адна з найлепшых кніг за апошнія гады і найлепшая кніга Бахарэвіча.
– А мне ўсё адно. Сярод 42 кніг увогуле не было той, якой бы аддала першае месца, – кажа Кісліцына.
– Сябры, я думаў, што Марціновіч будзе ў шорце, бо гэта класная кніга. У Бахарэвіча ёсць добрая кніга, але яна выйшла не ў гэтым годзе. Кнігу Казько складана чытаць, а кніга Барысік сімпатычная, але не моцная, лепей ёй па-за тройкай застацца. Карацей, я за кнігу чыстай прыгажосці, за Дубаўца, – кажа Арлоў.
– Я – за Барысік, – кажа Глобус. У яе шчырыя апавяданні, без пантоў. Гэта літаратура. Трэцяе месца для Казько – гэта вельмі правільна. А тое, што вылецеў Марціновіч, увогуле супер.
– Мяне засмучае Барысік, там толькі тры апавяданні, але ж не кніга. Без плявання я прачытаў Бахарэвіча, чытаючы Дубаўца – пляваўся шмат, мне падаецца, што звычайнаму чытачу гэта будзе цяжка чытаць, – кажа Чарнякевіч.
– Першае месца – адназначна Барысік, бо гэта адзіная жывая кніжка, – кажа Федарэнка.
Бухалік просіць патлумачыць ёй, пра што кніга Дубаўца. Кісліцына адказвае, што гэта акт чыстай красы. Бухалік: “Тады ўсё ясна, а то я думала, што чагосьці недаглядзела”.
– Калегі, давайце яшчэ раз сустрэнемся, каб прагаласаваць за шорт, – але Чарнякевіча ніхто не падтрымлівае.
– Для мяне нечакана, што ўсе так шчыра выказаліся. Гэта вельмі важна. Рэйтынгавае галасаванне дапамагло вызначыцца, цяпер ёсць час падумаць. Але важна, каб далей за гэтае памяшканне інфармацыя не пайшла, – кажа Бабкоў.»
Жюри разошлось. Остался я, Чарнякевіч и Лянкевіч, который сидел в соседней комнате и всё слышал. Он мне заявил, что это полная хуйня и полное нарушение положения. Что то, что я не любил в Хадановіче, я теперь сделал сам. В общем, мы долго кричали, высказывая друг другу свою позицию. Через две недели я уже был в больнице.
Жизнь из больницы выглядела совершенно по-другому. Проблемы Гедройца и пэна стали фоном, и я всё думал, бля, чего я тратил на это столько своей энергии? Мне даже не возмещали это, ни деньгами, ни хорошим отношением. Нет-нет-нет, только вот узнаю диагноз и буду тише воды, ниже травы, больше не буду нервничать и переживать, какое мне дело до того, покажется ли кому премия более прозрачной, нежели была, какое мне дело до того, состоится церемония или нет, почему мне раньше это было так важно? Нет-нет-нет, всё ребята, конец. Так думал я ночами, когда всё тело болело и любое движение причиняло страдания такие же, какие я испытал после последнего рейтингового голосования. Марыйка говорила, что она попала в больницу после первого Гедройца, я продержался два с половиной. Проклятие действовало.
Я написал Хадановічу, что так как я общаюсь теперь с более высокими материями, нежели белорусская литература, то организацию премии предоставляю всецело ему. Тем более, что в прошлом году он сам этого так хотел. Я передал ему свои идеи о том, что неплохо бы сделать видеоролики вместо выступлений актёров, вот контакт, и пусть этим он займётся сам, если считает нужным. Музыкантов тоже пусть найдёт сам, и всё прочее. Желаю счастья, а главное – здоровья.
За несколько дней до финального заседания жюри на сайте Гедройца появилась рецензия Марыйки на Казько. Наряду с разбором книги в рецензии также на полную представлена гражданская политическая позиция Марыйки по поводу премии. Другими словами, Казько хороший писатель, говорит Марыйка, но эта книга вовсе не хороша, а потому, господа жюри, не ошибитесь, оценивайте книгу, а не Казько. О-о. В принципе, Марыйка как рецензент вполне имела право на любую рецензию, мы никогда не влезали в текст и не вычёркивали абзацы. Один важный нюанс, сайтом всегда занималась Аня Янкута. И в предыдущую, и в эту, и в следующую премию. Когда её выбрали в жюри, мы думали над тем, насколько справедливо то, что член жюри занимается наполнением сайта, но так как наполнение сайта работа чисто техническая, и на неё кроме Ани не было другого кандидата, мы решили всё оставить как есть. Мы и не думали, что это может стать проблемой. А вот и стало.
Рецензию прочла Бухалик. И вместо того, чтоб написать мне и всему жюри, мол, побойтесь бога, какая ужасная рецензия, давайте снимем или отредактируем, Бухалик сразу разражается «открытым письмом». Она пишет на Свабоду и нашуниву, прошу, мол, снять рецензию с сайта, потому что кажется, будто это официальная позиция премии (хотя я уже тыщу раз объявлял, что нет у премии позиции по поводу книг, позиция есть у жюри и рецензентов), и вообще нефиг указывать жюри, как ему работать. Меня, конечно же, подбешивает, что вот уже второй раз накануне вручения Бухалик делает вид, что премия ужасна, а она, такая белая и пушистая, пытается навести порядок и всё никак не может. Конечно, все радостные комментаторы нашейнивы в очередной раз убеждаются в том, что организаторы премии что-то мутят, хотят подтусовать и нечестно всё обставить. Но я пытаюсь быть спокойным, помню про существование больниц, выпиваю обезболивающее и пишу письмо жюри. Смотрите, говорю, есть пункт такой, что если кто публично обсуждает работу премии до её вручения, то того следует исключить из жюри. Бухалик, пишу, уже второй раз это делает, второй раз компрометирует премию. В первый раз, пишу, Поморский советовал предложить Бухалик выйти из жюри, но тогда мы этого не сделали, думаю, теперь уж точно надо сделать. Реакции на моё письмо не последовало, а писать «открытое письмо» Бухалик мне не очень-то хотелось.
Голосование за финалиста снова было очным. Перед тем, как заполнить бюллетени, я спросил у Бухалик, почему она не написала в оргкомитет по поводу рецензии, а сразу стала вонять в нашейниве. «Потому что я имею на это право», – так она ответила. Ну, а жюри имеет право вас исключить, говорю. А что это была вообще за ситуация с Поморским? начала наезжать она. Я говорю, это сейчас не имеет отношения к делу. Так, а кто заказывает рецензии? продолжает она. И я понимаю, что «заказывала» Аня Янкута, которая сидит здесь, и это, конечно же, будет рассмотрено так, что один из членов жюри хотел надавить на других членов, и, имея в своей власти «заказ» рецензий, специально «заказала» Марыйке Казька. Я тогда говорю, что не буду раскрывать эту информацию, «потому что имею на это право». И вообще говорю, что я за разделение обязанностей, пусть жюри определяет победителя и не лезет в работу рецензентов, а рецензенты пусть не лезут в работу жюри, и если уж так пошло, то в следующей премии я буду ходатайствовать за отмену рецензий, потому что тут премия справилась со своей задачей, рецензии сейчас появляются независимо от премии, а премиальные рецензии только разжигают вражду. Мы окинули с Бухалик друг друга взглядами полными ненависти и приступили к голосованию. Может, выскажемся снова, предлагаю я? Да нефиг высказываться, мы всё в прошлый раз сказали, и за 5 минут решили участь премии:
«Вынікі галасавання:
І месца – Казько “Час збіраць косці”
ІІ месца – Барысік “Жанчына і леапард”
ІІІ месца – Бахарэвіч “Дзеці Аліндаркі”»
Удивительный результат, совсем не похожий на прошлый рейтинг. Но, всё, типа, по закону, жюри проголосовало. Уже после заседания я просмотрел все бюллетени и нашёл забавную закономерность. Три из них были совершенно одинаковыми. Там Казько был на первом месте, а Бахарэвіч с Дубаўцом на последних. Мне кажется, сговор очевиден. То есть, система с голосованием – это полный бред, она имеет какой-то смысл, когда люди не сговариваются, а если уж кто решил взломать систему, то это очень просто делается. Да и предыдущие жюри, уверен, этой лазейкой пользовались.
Для церемонии поляки из посольства выбрали новую гостиницу Реннесанс в начале проспекта Дзержинского. Здание с необычной для Минска архитектурой и дорогой внутренней отделкой. Я как пришёл, то прям не хотел выходить из этой гостиницы – такой чистой, мягкой и сверкающей, даже какие-то скульптуры стояли повсеместно. Причём на весь этот шик и комфорт у посольства, как обычно, была скидка, то есть такой пыли за такие небольшие деньги на Гедройце ещё не пускалось.
Была одна забавная мелочь. Когда мы смотрели помещение, Коля заметил, что на ту же дату, что и вручение премии, была назначена конференция братьев Запашных. Мы сразу же представили себе, как нашанива воспользуется этим совпадением. Это просто: снимаешь белорусский беллитбомонд на фоне надписи «Цирк с животными!» и заголовок «Премия Гедройца: цирк братьев Запашных!» К счастью, Щепаньска повела себя как тигр. Когда мы сказали ей об этом обстоятельстве, она добилась от гостиницы отмены мероприятия Запашных.
Хадановіч боялся прошлогоднего кошмара, когда мест в зале было в два раза больше, чем людей, поэтому предложил вручную подписать 200 приглашений и отправить их по почте. Я заметил ему, что это большая работа и на неё нет ресурсов. Тогда он обещал подписать сам. В итоге подписывали Уладзь, Даша и Даша, Аня и Коля. Чтобы предупредить раздражение комментаторов, решили провести народное голосование: к каждому приглашению был прикреплён бюллетень, на котором можно было из шорт-листа выбрать своего победителя. В итоге это также оказался Казько – у него был полный триумф.
Церемония проходила следующим образом. Ко входу гостиницы подъезжали посольские автомобили и такси, подходила разношёрстная толпа литераторов. Один за другим они входили в просторный холл, офигевали от блеска и небелорусских архитектурных форм, окидывали глазами гигантское пространство и находили на цифровом табло логотип премии Гедройца со стрелкой, указывающей на лестницу. На втором этаже был такой же указатель в сторону зала, где можно было освежиться бутылкой минералки «Боровая» и взять как сувенир ручку с логотипом гостиницы, перед этим отдав организаторам бюллетень читательского голосования. Зал наполнился, заиграла группа TonqiXod, нанятая для снижения себестоимости церемонии. Когда композиция закончилась, Хадановіч по своей традиции начал благодарить лично господина посла за то, что премия в очередной раз состоялась. Как раз посол написал, а Хадановіч перевёл книгу про приключения Коціка-грукоціка. Так-как и про Коціка книга, и премия тоже в чём-то о книгах, то было решено прочитать отрывок из Коціка. Раз пошла такая пьянка и на премии Гедройца читают стихи для детей, Хадановіч рад представить ещё немного детских стихов, но уже не господина посла, а своего скромного сочинения. Итак, прошу-любить и жаловать «Нататкі таткі», и Хадановіч ещё несколько минут читает со сцены стихи из своей новой книжки. Потом Хадановіч объяснил мне, что книжка-то хорошая и вышла недавно, он не мог пропустить возможность прорекламировать её перед такой большой аудиторией. Минут через сорок после начала подошли непосредственно к премии Гедройца. Вручили дипломы и цветы шорт-листерам, показали видеоролики, которыми мы в этом году заменили актёрское чтение. И хотя авторов запечатлели всего в двух из шести роликов, а сами ролики были полулюбительскими, это всё равно смотрелось гораздо лучше читок.
После вручения на выходе стояла торжественная Щепаньская и произносила: «Приглашаем-приглашаем», – указывая в какую-то даль за лестницу. Оказалось, и в этот раз посольство решило не обойтись без фуршета. Только был он какой-то, ммм… ну, если вспоминать обилие королевских креветок и мясных блюд после второй церемонии, то тут было немного сока, чуть-чуть вина и конфеты «Ptasie Mleczko». Думаю, на языке дипломатии это означало, как вы нас заебали с этим Гедройцем, горите в аду.
На следующий день в интервью Казько рассказал, что потратит премию на могилы родственников.
Глава 5. Вручение 2016
Перед окончанием миссии в Минске Щепаньска познакомила нас с главой белорусского отделения Идеябанка. Все мы надеялись, что если новое посольство забьёт на премию, то мы можем напрямую обратиться в банк.
На место Эльжбеты I Щепаньской прислали Эльжбету II Иневску. Общими в них были только имя и очертания, в остальном же Эльжбета II была очень несамостоятельна. Она почему-то не могла обсудить премию с нами в одиночку, а у посла в те дни, когда мы могли встретиться, всегда были дела. Поэтому мы без посольства внесли изменения в положение (убрали чёртовы рецензии и ввели консенсус вместо голосования), выбрали жюри (прокатив по моей инициативе Бухалик) и объявили премию.
На первую встречу с и.о. посла я подготовил красивый бюджет, по которому посольство должно было потратиться на изготовление видеороликов к церемонии и оплатить работу жюри плюс как обычно снять зал. И.о. посла очевидно смутили цифры, к тому же, по их словам, Щепаньска не оставила им никаких документов, которые бы удостоверяли, что посольство когда-либо тратилось на премию, потому они даже не знают, что делать. Однако у них есть предложение: зачем победителю 10 тысяч, хватит с него и 2,5 за глаза, а 7,5 можно потратить на перевод и издание в Польше. В итоге в течение нескольких месяцев был найден компромисс: поляки не снижают размер премии, но и не дают никаких денег на жюри и видеоролики. К тому же они навязчиво предлагают включить в жюри двух польских журналистов, которые интересуются Беларусью и даже написали о ней пару книг. Я созвонился с Хадановічем, Пятровічем и Арловым, сообщив им об этом предложении. Мне был нужен их ответ, либо они прогибаются под посольство и принимают в жюри этих журналистов, либо… впрочем, и так было понятно, что прогибаются, но мне была нужна их санкция. К этому времени началось волнение в СМИ, мол, премия тю-тю, что-то долго не объявляете жюри. Ну и как только это волнение началось, мы сразу всё и объявили.
Жюри немного опечалилось, что придётся работать бесплатно, но я обещал им раздобыть хотя бы по сто евро. Польским членам жюри я ничего не обещал, просто уточнил, действительно ли они согласились работать бесплатно? Да, согласились. Видимо, поэтому связь с ними была очень плохой: не отвечали на письма и звонки, мы еле выбили из них 12 позиций для лонг-листа. В принципе, всё равно все были уверены, что они не смогут прочесть все книги.
В начале лета выбирали лонг-лист. Достигали консенсуса только с белорусским составом жюри. Меня это заседание расслабило. По сути его провёл Бабкоў, он стоял у доски с фломастером. Жюри что-то вычисляло, я подавал голос и делал какие-то предложения, только когда обсуждение заходило в тупик. Самый тупик был тогда, когда на два последних места лонга претендовали три книги и реально эта ситуация никак не решалась. Тогда появилась идея сделать лонг из 13 позиций, я сказал, что в положении насчёт количества позиций ничего не сказано, а значит, мы можем это сделать.
Сначала меня беспокоило то, что сроки премии постоянно продлевались. Мне почему-то хотелось, чтоб срок истекал в срок, а не позже. Но потом я подумал, что это же не из-за меня сроки затягиваются, а значит, вины моей нет, моя цель – вручить премию за 2015 год, а когда – это меня мало волнует. Когда обстоятельства сложатся. Потом я ещё решил, что за 4 года так устал от Гедройца, что не хочу больше им заниматься, что и рассказал достопочтенной Раде ПЭНа. К моему удивлению Хадановіч сказал, что он готов в следующий раз делать премию, а Логвинов сказал, что будет ему помогать. Ну-ну. Я, конечно, не особо поверил, но сразу стало легче. Теперь я знал, что вот эта премия закончится и – всё! Я не буду больше общаться с посольскими людьми, у которых вечно нет денег и желания сделать всё в срок. Не буду с ужасом открывать газеты и читать, что опять всё плохо. Небудунебуду.
Тем временем посольство попросило перенести вручение с конца сентября на середину октября. Что ж, дорогие, когда-нибудь вам всё равно придётся её вручить.
На шорт-лист собралось рекордное количество жюри – все. 4 белоруса за столом в ПЭНе и 2 поляка на столе в скайпе. То ли из-за этого скайпа, то ли ещё из-за чего у меня не заладился процесс консенсуса. Я пытался прислушиваться ко всем мнениям и пробовал выделить всеобщее, но это было очень сложно. Один из членов жюри пытался незаметно ввести в шорт своего фаворита, о котором в прошлый раз все остальные высказались, что, конечно, дальше лонга он не пройдёт. В конце была только одна проблема: поляки не хотели исключать из шорта Глобуса, это был их фаворит и, подозреваю, что они хотели его выдвигать на первое место. И тут на польских жюри надавили, мол, у них колониальный взгляд на нашу литературу, да и вообще они не могут в беллите понимать из своего Вроцлава и пусть прислушаются. Сначала поляки были непреклонны, говорили, что Глобус это самое лучшее, что есть. Когда их просили обосновать, почему, они затруднялись, говорили, что им просто понравилось. Но, в конце концов, под давлением перестали его отстаивать. Кажется, с этих пор их вообще премия перестала интересовать. Ещё немного и они отменят свой визит в Беларусь (им подвернулась более интересная поездка в Иран) и даже не станут голосовать за победителя. Этим жюри была расстроена также и Янкута, потому что ей пришлось отказаться от одной из своих фавориток из-за боязни, что выкинут одну-две книги, которые она хотела больше видеть в шорте. Короче, признаю, что при определении шестёрки консенсуса не вышло, вышел какой-то компромисс, и это разрывало мне сердце.
За три недели до вручения премии мы получили из банка письмо о том, что в этом году они решили не заниматься благотворительностью, а потому – денег на первый приз не дадут. Они не дадут вообще нисколько, ни 7,5, ни 2,5 тысячи, они дадут 0 тысяч 00 евро. Польское посольство сразу же заморозило процесс аренды гостиницы Ренессанс. Могло случиться так, что премию мы вручим в Галерее У или вообще на ПЭНе. Мне даже было интересно, как это будет. Чтобы хоть формально обезопасить себя от газетного гнева, я написал в банк и в посольство официальные письма. В банк я написал, типа ничего ещё не знаю, согласны ли они дать денег на премию, как и в предыдущие годы – мне нужен был официальный ответ. В посольство написал, согласны ли они снять зал, как и прежде? Даже если бы они мне не ответили, эти письма можно было бы публиковать и посылать журналистов с теми же вопросами в посольство и банк. И вот, в день, когда банк обещал нам официальный ответ, мы собрались: я, Хадановіч, Пятровіч и Арлоў по телефону. Я рассказывал, что как только мы получаем письмо, то пишем пресс-релиз, так и так, банк не даёт бабла, но церемония будет, следите за рекламой. Пятровіч всё сокрушался, ну хоть бы сколько дали, ну хоть бы пять тысяч, что ж это такое. Арлоў пытался думать, где можно раздобыть приз, я придерживался мнения, что за такой короткий срок – нигде. Хадановіч предлагал какие-то альтернативные площадки для вручения и при этом смотрел на меня. Я говорил, да, Андрей, хорошие предложения, вот ты и узнай, сколько у них это стоит, ты ж организатор церемонии. И вот когда мы уже чуть ли не собрались разослать этот громогласный и печальный пресс-релиз, позвонили из банка: мы готовы выделить 5000 евро, говорят. Как же мы все обрадовались! Борис Пятровіч, ваши пожелания услышаны, говорим. Ха-ха! По сути дела премию уменьшили в два раза, а мы рады.
Параллельно со всеми нашими организационными проблемами радио Свабода делало сериал, такое расследование. С одной стороны я им за это благодарен – всё-таки внимание, а с другой, ну что это за внимание? Из-за того, что сроки постоянно переносились, все интересующиеся литературой понимали: что-то не так, но что? И вот журналистка Іна Студзінская делает свою первую попытку расследования.
04 сакавіка 2016, 08:30, Іна Студзінская – Склад журы прэміі Гедройця дагэтуль ня вызначаны. Уганараваньне пераносіцца на верасень.
Во как. В статье происходит глобальная попытка анализа того, что такое премия Гедройца. Вот, говорит Іна Студзінская, был Шарэпка – экскурс в историю создания – но Шарэпка уехал. Нового посла нет, но в посольстве отвечают, что премия будет, ей занимается ПЭН, а посольство только финансирует церемонию, про жюри они ничего не знают (хаха, ничего не знают, а кто интересно навязал нам двух поляков?). Потом журналистка подпускает такую штуку, что вообще-то странно, что в связи с премией вспоминают только ПЭН, ведь по положению в организаторах и Союз Писателей, и Институт Польский, и само посольство (мне тоже интересно, почему они в организаторах, но ничего не организовывают, вот было бы расследование!) и вообще, слышала она (журналистка), слышала она (от КОГО?!), что премию приватизировал ПЭН. Ээээ, что? Что значит приватизировал? Это хорошо или плохо? Впрочем, эти вопросы будут без ответа, дальше эта тема в расследовании не раскрывается. Дальше Студзінская обзванивает Хадановіча, Пятровіча (который, видимо, выступает тут как ПЭН, хотя он, мамой клянусь, Союз Писателей), звонит мне и пытается узнать, кто в жюри, а мы ей не говорим, потому что не связались ещё с поляками и не знаем, согласны ли они работать бесплатно, потому что отказался от участия Чарнякевіч, который справедливо посчитал, что больше заработает рецензиями на книжки Гедройца, чем в жюри. Не мог же я ей это всё рассказать? А, впрочем, надо было.
Вторая серия: 07 сакавіка 2016, 09:56, Іна Студзінская – Уладзімер Арлоў пра прэмію Гедройця: «Праца журы і не павінна быць празрыстай»
Не понятно, что имеют в виду интервьюируемый и интервьюёр под «прозрачностью», но видимо одно и то же, если согласны, что её нет. По мне так прозрачность, конечно, есть. Но вот тут красной линией у Студзінской
– Я чула шмат меркаваньняў даволі аўтарытэтных людзей, што прэмію прыватызаваў ПЭН-цэнтар. І што няма празрыстасьці…
Кто? Кто эти авторитетные люди? Какие у них имена и фамилии, и что они понимают под приватизацией? Собрали по сусекам чеки Имущество и зарегистрировали право собственности в госкомитете? Странно, получается, я веду разговор с журналисткой, хотя она выражает мнения каких-то определённых людей. Впрочем, непонятно каких.
Ну и заключительная серия: 30 жніўня 2016, 14:20, Іна Студзінская – «Прыходзілі да кансэнсусу цяжка. Але цяпер усё абсалютна ясна і празрыста» – Ігар Бабкоў пра прэмію Гедройця
О, снова «прозрачность»! Теперь она уже появилась. А приватизация исчезла. Тут мне особо интересны вот какие слова Бабкова про заседания жюри: «Мне крышачку шкада, што сама вось гэтая кухня, якая, можа, нават цікавейшая, чым усе гэтыя сьпісы, яна не фіксуецца, ня будзе фігураваць, ня будзе прыгадвацца. (С чего он взял, что это не фиксируется? Я говорил всем, что процесс обсуждения стенографируется и оформляется Дашей в протоколы, но ладно) Хаця, можа, хтосьці ва ўспамінах калі-небудзь напіша, як выбіралі, як дыскутавалі. (Может быть, может быть)»
На этой статье расследование зашло в тупик.
Последнее заседание жюри было 10 октября, за 2 дня до вручения. Оно длилось три часа. Я сразу сказал, что прошлое заседание оставило меня в замешательстве, мне показалось, что произошёл компромисс, а не консенсус. В этот раз я хотел бы консенсус. Аня заявила, что консенсус это невозможно. Я всё-таки предложил попробовать, и попросил назвать победителя. У каждого был свой: Дубавец выбрал Адамовіча, Янкута – Бахарэвіча, Рублеўская – Шчура, а Бабкоў, выслушав всех, назвал Акудовіча. Неназванных Пашкевіча и Скарынкину я предложил, в таком случае, исключить из обсуждения. Все согласились. А теперь, говорю, давайте обсудим каждого из четырёх, почему вы его видите на первом месте и почему не видите, начнём с Ігара. Какой это кайф: сидят четыре литератора и рассуждают о литературе, а я им задаю вопросы. Я могу задать какой хочешь вопрос – это очень круто. Я даже иногда забываю, что цель выбрать победителя. Например, когда обсуждают Таўсцілу Адамовіча, Бабкоў говорит, что это такой намеренный стиль, что там специально сделано так, чтоб было противно. Я спрашиваю, кому противно, Бабкову? Ну да, мне и всем. Я спрашиваю у всех, и все говорят, что ничуть не противно. Бабкоў, конечно, удивляется. Я ему напоминаю про прошлогоднюю Бухалик, которой так же противно было от Бахарэвіча. О да, литературная дискуссия, как её не хватает, стоило стать организатором премии Гедройца, чтоб на четвёртом году наконец-то поучаствовать в настоящей литературной дискуссии!
В общем, сложно пересказывать протокол, да и ни к чему. После двух часов три члена жюри сошлись на кандидатуре Шчура, Янкута была абсолютно против, она была только за Бахарэвіча. Я же говорила, что не будет консенсуса, давайте голосование. Я говорю, какое голосование, мы что, зря тут обсуждали два часа, я не согласен на голосование. В общем, я так понимаю, Аня изначально не была настроена на консенсус из-за того, что на прошлом заседании выбили её фаворита. В итоге мы залезли в википедию и в огромной статье про консенсус нашли формулировку «Консенсус минус один», ей и воспользовались. Первое место Шчур (консенсус минус одна Янкута), второе место – Бахарэвіч (консенсус), третье место – Адамовіч (консенсус минус один Бабкоў).
Перед церемонией Хадановічу, так как он в этом году был наиполнейшим организатором, надо было собрать подписи под дипломами. Он, видимо, подумал, что времени так мало, а тут ещё думай, как с этими людьми встретиться перед церемонией, и ему пришёл в голову отличный вариант. Коля, написал он, а нельзя ли из макета диплома убрать эти подписи. Но Коля, помня прошлый скандал с подписями, ответил: Нет, Андрей, в этих дипломах весь дизайн завязан на подписях.
Так как новый состав посольства не знал, что представляли из себя предыдущие церемонии, а в предыдущих бюджетах у них были строчки аренда зала и фуршет, то они и заказали зал с фуршетом. Зал с фуршетом! То есть любой зритель, любой литератор и читатель, который захотел бы прийти на премию, мог на этот раз отведать с посольского стола. В зале, где проходила прошлая церемония, была демонтирована перегородка, в результате чего зал стал раза в три больше. Всё пространство заставили столиками, за которыми могли сесть человек 130. Мест на всех не хватило и ещё человек 50-70 стояли. Всё вокруг сверкало: люстры и какие-то композиции из стеклянных шаров на столах, на сцене пела Shuma. Многие гости сомневались, можно ли им зайти в этот блестящий зал, можно ли им сесть за столик, если они без галстука или не в вечернем платье. Мне было весело. Наверняка, складывалось впечатление, что у премии гигантский организационный бюджет.
Из шорт-листеров пришло только три человека. Ну, Шчур-то ладно, ему из Праги далеко. Но не пришёл Пашкевіч, хоть Пятровіч и рассказывал, что его уговорили. Бахарэвіч наоборот с самого начала распространял информацию, что не придёт, потому что свои вторые места уже воспринимает как оскорбление. Есть вот такой человек Премия Гедройца и он не любит Бахарэвіча, а потому каждый раз присуждает ему второе место, хоть хорошо знает, что у Бахарэвіча самые лучшие книги. Не важно, что жюри каждый раз меняется, всё равно единолично решает мистер Премия Гедройца, а Бахарэвіча он не любит. С одной стороны, Бахарэвіч имеет право на обиду, это, наверно, и впрямь неприятно, когда считаешь себя лучшим, а главная премия тебе никогда не достаётся. С другой стороны, с моей, организовываешь, бля, этот праздник сраной литературы, впахиваешь каждый год за 400-800 евро, всё ради того, чтоб твою работу обосрали комментаторы нашейнивы, и на церемонию не пришли лауреаты, вот нахуя это нужно? И никто тебя не пошлёт ни на какой даже Готланд. Заебало. И я даже что-то в таком духе хотел произнести со сцены – Хадановіч решил, что я должен вручать диплом Бахарэвічу. Но подумал, ладно уж, что с того, что литература сраная, это её праздник, зачем я буду его портить, и просто рассказал, что Бахарэвіч для всех жюри, в которых я работал, фигура противоречивая. Всегда были те, кто заявлял, мол, Бахарэвіч объективно крут, тут даже разговаривать не о чем, а другие так же безапелляционно утверждали, что Бахарэвіч пустышка. В итоге Бахарэвіч получал всегда либо первые, либо последние места, и то, что он при всём при том выходил на второе место – это же о чём-то говорит!
Мне же пришлось получить за Бахарэвіча его сертификат на посещение Готланда. Это был еготретий Готланд. И я тогда сказал, что я понимаю Бахарэвіча, ехать третий раз на Готланд, наверное, скучно, и я не буду в обиде, если он этот Готланд отдаст мне, раз уж я вынужден получать за него дипломы. А Пятровіч, который вручал диплом, сказал мне уже не со сцены. Я, говорит, не знаю, насчёт твоего предположения, всё равно я сюда имя Бахарэвіча вписал. В итоге я завёз дипломы в книжный Логвинова и предложил поднести им ещё диплом Станкевіча и создать, так сказать, коллекцию из отвергнутых дипломов. Однако через пару дней дипломы Бахарэвіча исчезли. Сказали, Бахарэвіч забрал. Эх, прощай холодный остров!
Польский фуршет был очень правильно рассчитан: таким образом, что к концу церемонии ни еды, ни вина уже не осталось, а потому публика стала расходиться. Особы, приближённые к Логвинову, поехали к нему в магазин – там было афтепати. Должен был подойти и Бахарэвіч. Он и подошёл. Но только он увидел Бабкова (члена того самого жюри, которое отдало ему второе место!), развернулся и вышел в ночь. Какие-то там были ещё приперательства на крыльце, я уже не следил за этим сюжетом. Во время афтепати интернет стал потихоньку заполняться статьями под названием «хто такі Макс Шчур?» Надо сказать, что Шчур был известен только в узких кругах узких кругов, а в широких кругах узких кругов известен не был. И премия тут очень хорошо сработала, потому что действительно популяризировала этого победителя насколько смогла. Дорской, которая тоже была в Логвинове, позвонил Кашликов и заказал статью с таким же названием, типа, кто такой. Ну и все, кто его хоть мельком видел, рассказали о своих впечатлениях. А так как нам было хорошо, то мы рассказывали легко и непринуждённо. Дорская эту непринуждённость очень точно передала в статье. Адамовіч сказал, что бухал со Шчуром пиво в Праге, я рассказал, что случайно был с Женей и Вераснем в его квартире, где он пытался нам понравиться (может не нам, может только Жене или только Верасню), а в книге и в интернете он такой ироничный, а в личном общении такой вот, типа, открытый. Шчур на это разразился постом, мол, кто вы такие, сынки, Адамовіча не знаю, вообще не пил с ним, Антипова в своей квартире не помню, хотя помню, что он был соплив (надо же, думаю, совсем я забыл про свой Пражский насморк, значит), ну и прочее. Короче, чувак, который ещё секунду назад был таким контркультурным непризнанным гением, попал чуть-чуть в то, что можно назвать мэйнстримом, и уже возмущается, что к нему не относятся, как к бронзовому. Забавно.
Послесловие
Из декабря 2016 года перспективы премии вырисовываются довольно туманные. Банк ясно дал понять, что это были последние 5000, которые он потратил на белорусскую литературу. Посольство согласно поддержать церемонию, но только в том случае, если найдётся кто-нибудь, кто профинансирует приз. У премии в распоряжении остаются резиденции в Берлине и на Готланде. Но это всё. По-хорошему, должен появиться какой-то человек, который разыщет приз, разыщет деньги на организацию, и тогда всё срастётся. Но этим человеком буду уже не я. Благодарю покорно. 4 года я на это угрохал, а потому устал и ухожу.
Не хочется делать каких-то выводов. Для меня очевидно, что премия стала крепче в организационном смысле: положение, процедуры, то, сё. Но это для меня. А кому-то, я знаю, это не нравится. Вот он пусть и займётся делом.
Четыре года назад, когда я бегал в мыле от ПЭН-цэнтра к посольству и обратно, брал на себя невыполнимые обязательства и выслушивал полуторачасовые мемуары Щепаньской, боясь вставить слово – именно тогда, Щепаньска сказала, заметив мой измученный вид: не переживайте, подумайте лучше о книге, которую вы об этом напишете.
Поделиться книгой: