Тела. Сказ 1

– Назвала тебя дотошной деревенщиной, что не умеет держать язык за зубами и ради правды цепляется в горло, – ругается Мамочка. – Бо, птичка! Я же сказала: не бери в голову. Или желаешь стать чьей-либо женой? Так скоро согласна покинуть Монастырь?

Видит скомканный взгляд, пущенный в пол, прихватывает за подбородок и велит отвечать:

– Что за мысли притаились, птичка? Делись немедленно, я помогу. Помогу: тяжёлый груз от дум распакуем по полочкам. Говори мне правду и сразу – так мы избежим недопонимания в будущем.

– Я могу отказаться от… операции? Меня страшит само слово.

– Всё страшит в первый раз, птичка, даже полёт. А вообще не можешь. Ты обязана, это прописано в договоре. А не желаешь перевязанной матки – умоляй папочку отдать тебя в жёны.

– В жёны я тоже не хочу.

– Бо! – восклицает Ману, пока мы поднимаемся к спальням, и причитает: – Не хочешь рожать, но и не рожать не хочешь. Что за похлёбка в головах у девственниц? Вирго, так вас называет Папочка. Зачем оно тебе, птичка? Не желаешь к мужу сейчас – потом не попадёшь, а, значит, позаботься, чтобы не плодоносить от каждого зерна. Монастырь – элитный дом, птичка. Если бы наши кошки несли потомство от каждого заблудшего кота…о, такие дома разбросаны по всему свету. По всему, но мы – отличительны. Папочка позаботился! И у Папочки много влиятельных друзей, которым требуются хорошие жёны.

Ману утаивает взгляд в проходящих мимо скромницах.

– Я оставлю тебя здесь, – добавляет женщина. – И ты сможешь познакомиться с сёстрами. Будь счастлива, птичка!

Моими соседками по комнате становятся три невинные (нет), сообразительные (возможно), очаровательные (да) девочки. Имена их Магдалена, Мириам и Муличка. Они прекрасны и различны: одна смеет хвастаться шапкой кудрей, другая сахарными губами, а третья – смеющимися и полными слёз глазами. Я отвечаю на девчачьи вопросы и отвечаю девчачьим возгласам.

К вечеру узнаём, что Хозяин Монастыря собирается продать меня на ужине, организованном в честь небесного пантеона и его земных представителей. Некто купит мою невинность, и после я смогу приступить к соответствующей работе Монастыря.

Мужчина

– Самое лучшее напоследок, – говорю я. – Эксклюзив не попадает в руки кого попало и как попало. Ты, Луна, вишенка на торте, а потому резать мы его будем медленно.

Кажется, девочка сравнение не понимает. Она с разрешения покидает кабинет – хороня на бледном лице растерянность и страх (сколько я их перевидал?!) – и до следующего дня не объявляется.

Я решаю сделать её лот заключительным: прошу Мамочку устроить особенное Шоу. Особенное – как если бы она продавала саму себя.

– Бо!, чем эта птичка так тебя подцепила? – с досадой – мнимой – восклицает женщина и примеряет цветастые боа.

– Своими отвратительно-умными глазами и своим отвратительно-очаровательным осознанием собственного достоинства. О, эта девочка знает себе цену.

– Девочки, которые знают себе цену, не продаются. И не только девочки.

– Правда? – с вызовом бросаю я и ловлю недовольный взгляд Мамочки. Вместе с тем ловлю скрученный вокруг шеи боа, который петлёй стягивается на горле. – Жаль, что мы не такие. У нас бы могло получиться, как думаешь?

Женщина в оскале смеётся. И посылает меня, и вырывается, и следом добавляет:

– Ты знаком с ней несколько часов, а со мной несколько десятков лет – не защищай её, обижая меня. Того не стоит.

Правда.

Я спешу извиниться, что делаю крайне редко и без искренности.

– А с чего это ты, – продолжает Мамочка, – решил, будто кому-то ещё понравится наличие мозгов у товара? Им же не разговаривать с ней, право…Ты делаешь большие ставки и – прости за мою резкость – делаешь их необоснованно. Она ещё не проявила себя, не показала, что может. Она лишь нагрубила и впитала твою симпатию.

– Уже что-то…

– Луна нарушит порядок здешних мест, помяни моё слово!

И я спешу убедить Мамочку в напрасности грузных дум. Всё будет хорошо. Луна – просто новая девочка. Луна – очередной товар. Луна – хороший лот, а тело её – прекрасная банкнота. Только-только отпечатанная, спешу заметить.

– Твоя садистская душонка, – спорит Мамочка, – требует садистских отношений, вот что я думаю.

– Не разбрасывайся подобными словами, – отвечаю я. – Отношения дальше рабочих никогда не заходят: ни одна из послушниц не способна тронуть меня, ты знаешь. Я продаю, не пользуюсь сам. Послушницы для меня одинаковы, едины: они прекрасны, но они прекрасны для приходящих в Монастырь, духовный же их наставник не нуждается в сложенных в молитву руках. Послушницы одинаковы, – заключаю я.

– Однако Луну на фоне других ты уже выделяешь. Этого я опасаюсь, – признаётся женщина.

– Потому что она выделяется на фоне других, как просто, – парирую со смехом. – Оставь своё волнение, Ману. Она – лишь монета, на которую следует ставить. А ты, Мамочка, устрой фееричное шоу, особенное, ещё невиданное. Больше костюмов, больше выпивки, больше музыки. Мы покажем новоприбывших девочек, предложим новых жён (они хотя бы есть?) и в заключении представим Луну. Много в век нынешний ты встречала зрелых и нетронутых? А действительно красивых? Боги, она красива!

– В любом случае продаётся, – настаивает женщина.

– А кто нет? Ты продаёшься. Я продаюсь. Каждый продаётся – разница лишь в цене. Ты не отдашься за купюру, я – за материальное, тебе будут платить влиянием, мне же – информацией. Не подкупаемых нет, ибо святые навсегда покинули наши земли. Боги – примеры и идеалы, и те повязли в собственных пороках, а потому подтрунивают над умами, неспособными то понять и принять. Люди молятся Богам, но Боги за людей не молятся.

– Они над ними смеются.

– И Богам приятно, когда людям больно, ведь через боль они познают природу вещей.

Ману подступает ко мне и, взяв за ворот рубахи, наспех признаётся в волнении.

– Не для того я растила своего мальчика. Мамочка есть мамочка.

– А Отец есть отец. Не забывайся.

Женщина растерянно пожимает плечами и отстраняется:

– Не погуби себя.

Я успеваю клюнуть в макушку убегающие дреды, после чего сажусь в соскучившееся кабинетное кресло, делаю свёрток высушенных трав и отдаюсь оплетающему дурману.

Девочка

Солнце прикасается к лицу, но прикасается ласково, осторожно. Не так, как это случалось дома, средь выжженных полей и погибающих древ. Это солнце заставляет поверить, что стихия может быть добра и щедра (вопреки зримому даже после молитв в адрес земли), потому что пригревающие руки обращают взгляд в сторону живописного сада.

Это неправда.

Ты никогда не видела сад, Луна.

Открываю глаза и наблюдаю трёх сестёр. Это не забытые в отчем доме сёстры, это сёстры приобретённые: уставшие, дремлющие, сопящие. Лучи рассветного солнца бьются о металлические жерди окна. Потому Мамочка называет послушниц птичками? Или именем этим она наградила лишь меня одну?

Магдалена, Мириам и Муличка отказываются просыпаться, ссылаясь на грядущую ночь без сна, посему я решаю прогуляться по Монастырю в одиночестве. До сего момента спутницами выступали упомянутые – дотошные и болтливые, журчащие «сюда нельзя», «это потом», «здесь неинтересно» и прочее. Умываюсь с вечера оставленной водой и пальцами разгребаю непослушные волосы. Монастырь неподвижен, спокоен, слеп. Я двигаюсь мимо спален и комнат для красоты, как вдруг замечаю красный, разделяющий коридор, балдахин. С любопытством двигаюсь к нему и, едва руки мои касаются ткани, на них приземляются чужие руки. Грубые, мужские. Вздрагиваю и желаю вырваться.

– Не спеши, Луна, всему своё время.

Руки принадлежат Хозяину Монастыря. Голос – ему же. Отрываю взгляд с балдахина – оказываюсь схвачена танцем мёда и рясы, следом – смотрю на представляемый шрам.

– Всё, Луна, случается в свой положенный час.

Завораживающий голос велит успокоиться, поддаться плавким, вылепливающим фигуры послушниц, рукам. Замираю и слушаю. И смотрю на собственные запястья, крестом схваченные единой ладонью. Хозяин Монастыря наблюдает ту же картину, смеётся и говорит:

– Какие у тебя тонкие запястья. Удобные, не находишь? Можно сделать так.

И, сжимая лапу, поднимает их у себя над головой, одаривая теплом очередной улыбки. Посторонний запах – сладкий и горький воедино – отлипает от одежд и прилипает к коже.

В ту же секунду красные ткани разрезает женский стан, а потому мы отстраняемся друг от друга. Нагая блестит масляным телом и скромным махом головы здоровается с Отцом. Нескромный мах бёдер намеренно прижигает хозяйское бедро. Мужчина не отвечает и ни единая судорога не проскальзывает на его холодном лице.

– Вот так, – жжёт Хозяин Монастыря и щёлкает меня по подбородку, дабы я закрыла рот. – Понравилась?

– Думаю, мужчины по ней с ума сходят.

– Не только мужчины, – восклицает девушка и пропадает в одной из комнат для красоты.

Я вновь смотрю на красные ткани за нами.

– Что там

Хозяин Монастыря игриво поднимает бровь и объясняет:

– Там, Луна, девочки обслуживают важных господ. Там важных господ будешь обслуживать ты. Не торопись, всему своё время: ты понесёшь Богам добрую службу.

И я представляю – нет, лишь пытаюсь – себя: разрезающую красные ткани. Раз за разом. День за днём. И разы, и дни друг с другом слипнутся, стянутся, скрутятся, потеряют значимость: я не буду помнить, сколько и когда там бывала – лишь факт возвращения. Привычный и бесчувственный. И он страшит меня. И страшат в особенности красные ткани.

– Это всё не я… – в шёпоте сползает с губ, а осознание колит в виски. – Всё это не взаправду.

– Что ты мямлишь? – сердится Хозяин Монастыря.

– Это не я.

– О чём ты, Луна?

– Я не хочу!

Оборачиваюсь к нему и повторяю:

– Не хочу. Всё это не хочу! Я передумала.

Плечи сжимаются острыми пальцами: встряхивают, будто бы веля угомониться и прийти в себя.

– Я жалею…

– Закрой рот, – перебивает само спокойствие.

– …о принятом решении.

Имело ли то смысл?

– Меня здесь быть не должно, поверь, – настаивает страх. – Я здесь лишняя, чужая, таковой и останусь. Я не послушница. Отпусти меня.

– Луна, я велел молчать.

– Отпусти!

– Молчи.

Хозяин Монастыря неприемлемо спокоен и малодушен. Его угнетающий взгляд демонстрирует, что сам он не впервой сталкивается с девичьими слезами передумавших послушниц.

– Отпусти, пока я не привнесла в твою жизнь бесконечные беды, – говорю я. О, глупые угрозы! Но помутнённый рассудок иного не приемлет.

– Сколько было велено молчать и сколько ослушания последовало? Тебя, Луна, плохо воспитывали и уважать богов не научили, верно? С кем мне об этом потолковать?

Я предупреждаю:

– С меня ты ничего не поимеешь, а вот я – твой мозг – более чем смогу. Не вынуждай.

– Заманчиво. Вот только ещё слово, Луна, и наказание.

И я отчаянно толкаю Хозяина Монастыря в грудь. Как и велено, без единого слова. И смотрю на него бесконечно жалобно, однако мужчина не сердится, нет. Глаза его пылают от восторга. Он улыбается. Он возбуждённо скалится и кусает губу, хочет, чтобы я повторила, а потому склоняется к лицу с готовой вырваться ядовитой фразой. Происходящее ловит взглядом выплывшая из комнаты красоты послушница, и, дабы не терять лица, Хозяин Монастыря швыряет:

– В кабинет, Луна. Быстро.

Он произносит это с такой намеренно безобидной и в тот же миг пристреливающей интонацией (и, право, безупречным, нетронутым эмоциями лицом), что я готова признаться во всех грехах и принять чужие. Эта интонация нагнетает ужас и навязывает вину, эта интонация принуждает. И, кажется, девочка узнает её – жмурится и прячется за красным занавесом.

– Ты услышала меня?

Я отворачиваюсь и бегу по коридору. Теряюсь за дверью, как вдруг лисий силуэт нагоняет, разворачивает за талию и пришибает к стене. Пальцы гневно сжимаются на горле, оскал нависает подле лица и тяжело дышит. Я впервой наблюдаю немую войну: войну с самим собой. Хозяин Монастыря препирается с моими нисколько не раскаивающимися глазами – потому что я скорее пьяна от касаний, нежели напугана – и, нервно глотая, отпускает шею. С носков приземляюсь на всю ступню и – глупая! – руками касаюсь скачущей от учащённого дыхания груди. Не своей. Мужчина роняет взгляд на тешащие его касания и резво отстраняется.

– Никогда больше, – зудит голос.

В следующие часы внимаю содержательным речам в отцовском кабинете. Хозяин Монастыря утверждает, что прощает меня на первый раз (это не первый), но впредь (тоже враньё) оценивать и обращаться будет как с другими (о, ложь на лжи и ложью погоняет; он сам себя слышит?).

– Поняла? – подводит мужчина и влетает кулаками в рабочий стол.

Я влетаю затылком в подушку и соглашаюсь скромным кивком.

– Словами, Луна, – добавляет он.

– Поняла.

– …прекрасно.

– Но не приняла.

– Повтори?