Дорога в никуда

Полина словно сбросила свою полудрёму, едва услышала звуки вальса и потянула Ивана за собой в пока ещё не тесный круг танцевальных пар. И здесь сразу стало ясно, что танцевать вальс, как танцует его невеста, здесь не умеет никто. Иван в кадетах и юнкерах никогда не считался искусным танцором. И сейчас только отсутствие настоящих ценителей среди большинства зрителей позволили ему избежать неодобрительных отзывов, ибо уж очень он был неловок рядом с виртуозной и какой-то вдохновенной Полиной. Впрочем, один ценитель среди гостей всё же нашелся – Василий Арапов. Он в отличие от Ивана, танцор был искусный, лучший в их кадетском классе. Сейчас он стоял в стороне, с презрительной усмешкой смотрел на танцующих и с откровенной ненавистью на Ивана. Он бы сейчас всем здесь показал как надо «вести даму» в вальсе, тем более такую как невеста, он бы станцевал с нею…

Володя не любил спиртное и старался пропускать тосты, хотя некоторое его ровесники из прежних станичных друзей уже пристрастились к зелью, и в охотку под хорошую закуску могли выпить немало. Когда вышли во двор, и после плясок и «Бури» началось «вальсирование», кадетское воспитание сказалось. В корпусе регулярно устраивались совместные балы с гимназистками, но там танцевали, как правило, кадеты двух старших классов, а младшие, в том числе и он, в основном подглядывали из-за спин. Здесь он неожиданно для себя смело шагнул к девушке в нарядном с кружевными оборками платье и толстой рыжей косой, увлеченно следящей за танцующими. По виду она где-то была его ровесницей.

– Позвольте вас пригласить на тур, барышня? – он специально старался придать мужественности, басовитости своему голосу.

Володя не сомневался, что девушка, судя по платью дочь какого-то небедного казака, и скорее всего учится либо в старших классах станичного училища, или в Мариинке, а раз так, то должна быть польщена, что ее приглашает не кто-нибудь, а сын атамана, кадет омского кадетского корпуса. Если же она по каким-то причинам не умеет вальсировать, он заранее продумал, что вызовется тут же ее и научить – уж больно она ему глянулась. Девушка застенчиво зарделась и совершенно неожиданно в ответ сделала настоящий, полный книксен. «Ого, не иначе это ее моя сестрица в училище выучила так приседать», – удивлённо подумал Володя.

– Извините, я… я не очень хорошо танцую, – как и предполагал Володя смущённо ответила девушка.

– Ничего, здесь почти все не очень, – Володя снисходительно кивнул в сторону танцующих. – Я вам помогу, вы не бойтесь, вальс не такая уж трудная наука.

Девушка вдруг со смешинкой в глазах оглядела Володю, и уже совсем не робко, а как будто даже привычно подала ему руку… Когда они вышли в круг танцующих, неожиданно выяснилось, что танцует она не то что не хуже, а заметно лучше его. От такого «открытия» Володя так растерялся, что несколько раз едва не наступил партнёрше на ноги.

– Где вы научились так танцевать? – не мог не спросить Володя, когда они кружились уже под музыку штраусовского «Голубого Дуная».

– В Усть-Каменогорске, в гимназии, Владимир Тихонович, – проказливо потупила глаза девушка.

– Так вы учитесь в гимназии… а я думал… Тогда позвольте спросить ваше имя, – Володя уже не изображал из себя бывалого кавалера.

– А вы разве не помните меня? – девушка вновь смотрела на него лукаво.

Теперь уже Володя смущённо покраснел, силясь вспомнить, где он мог ее видеть… но так и не вспомнил.

– В позапрошлом году, так же летом вы со своими батюшкой и матушкой приходили на именины моей мамы… Мой папа хорунжий Щербаков Егор Иванович, – решила помочь ему девушка.

Володя с трудом припомнил, как ходил вместе с родителями в 16-м году на именины жены начальника местной самоохраной сотни, тогда только недавно комиссованного с фронта хорунжего, и там видел его 12-летнюю дочь. Она показалась тогда ему такой маленькой, что он не запомнил ее имени… Надо же как выросла, всего-то ей сейчас 14-ть, а не скажешь, настоящая взрослая барышня. Девушка, тем не менее, не называла своего имени, а он, ну хоть тресни, не мог его вспомнить…

Домна Терентьевна долго уговаривала мужа пройтись с ней в вальсе. Их встретили одобрительным гулом:

– Во хозяйка… вот это баба, царица, всем молодым воткнет… А атаман-то наш, смотри тоже умеет, орел…

Но вальсировать долго не дали. Основная масса гостей, немного передохнув, и ещё выпив и закусив, вновь потребовала гармонистов и пляски… До поздней ночи продолжался этот «похмельный» день, угощение, пляски, гулянье. Жители станицы, не приглашённые на свадьбу, в основном новосёлы: сезонные и постоянные батраки, арендаторы земельных участков у казаков, или казачьих вдов, а также приблудные люди, перебивавшиеся случайными заработками, мелкие ремесленники… Все они тоже не могли уснуть из-за этого затянувшегося за полночь веселья. Таким как они казаки не раз говаривали: не ставь своего грязного лаптя на казачью землю мужик, с ногой отрублю. Потому радости от этого веселья они испытывать никак не могли. Когда бессонно ворочались под звуки доносящихся переборов гармоник, разухабистых частушек и песен многих посещали мысли типа: «Порадуйтесь пока… недолго вам осталось жрать, петь, плясать, жиреть…»

23

В доме Решетниковых Полину встретили с радушием и предупредительностью. Молодым отвели комнату, где спали раньше сыновья и работой по дому невестку не нагружали. Об том заранее ещё до свадьбы долго вели «переговоры» Домна Терентьевна и Лукерья Никифоровна. Понимая, что непривычная к «черному» труду Полина, к тому же большую часть года занятая в школе, вряд ли «потянет» обычные невесткины обязанности: доить, кормить скотину, стирать, мыть полы в доме… Обе сватьи пришли к выводу что Решетниковы должны взять в дом «черную» работницу и таковая довольно быстро нашлась.

Двадцатипятилетняя Глаша Зеленина не была «классической» батрачкой, она являлась по рождению казачкой, дочерью однопризывника Игнатия Захаровича, утонувшего в проруби во время зимней рыбалки лет пятнадцать назад. Мать Глаши, бабу не видную, никто больше замуж не взял, и ей одной с дочерью приходилось туго, несмотря на помощь станичного общества. Едва девочке исполнилось тринадцать лет, мать стала отдавать ее сначала в няньки, то в одну, то в другую семью, а потом и в работницы, фактически в батрачки. Глаша тоже выросла некрасивой и угловатой, к тому же за ней не давали никакого приданного, кроме «сиротского» пая земли, ежегодно сдаваемого в аренду. Потому замуж выйти ей было сложно. Когда Лукерья Никифоровна «сторговала» ее у матери за обычную цену, десять пудов зерна и два воза сена, то Глаша пребывала вне себя от счастья…

Нет, она не горела желанием «вламывать» в чужом доме, или быть на побегушках у атаманской дочки, она просто хотела попасть именно в этот дом, к Решетниковым. Глаша давно, с самого детства была тайно влюблена в их старшего сына Степана, и не признаваясь сама себе лелеяла призрачную надежду, что он на нее обратит внимание. Здесь ее «шансы» заметно увеличивались, ведь Степан когда-нибудь вернется в родительский дом и обязательно там ее увидит. О ее чувствах догадывался Иван, он молча жалел сироту, но никому об этом не говорил, даже матери и Полине, не сомневаясь, что эти мечты неосуществимы. Если бы мать узнала, она бы никогда не взяла Глашу, ибо не желала в невестки своему сыну бесприданницу, да ещё уродину. Лукерья Никифоровна вообще в последнее время думала о другом, она боялась, что Степан больше вообще не женится, потому, как всё никак не навоюется. Писали ему письмо, что свадьба Ивана состоится в июле, то ли дошло, то ли нет, да и где он сейчас. Так и не приехал.

Проворную в домашней работе, безответную Глашу, можно было нагружать ничуть не меньше, чем в атаманском доме нагружали прислужницу Настю. А что касается Полины, то ее заставлять работать по дому не столько не хотели, сколько не смели, не имели морального права. Ведь за ней приданного дали, как, наверное, ни за одну невестку по всей Бухтарминской линии: тридцать десятин лучшей пахотной земли, не юртовой, а личной, атаманской, причём совсем недалеко от станицы, семьдесят голов овец, двух бычков и двух телок, трёх молодых жеребцов из атаманского табуна, в том числе «Пострел» Полины. Всю эту скотину ещё до свадьбы пригнал на двор к Решетниковым атаманский батрак Танабай. К тому были добавлены и немалые деньги, двести золотых империалов, да три тысячи николаевских рублей, не говоря уж о трёх шубах, двух полушубках, шапок собольих и сурчиных, посуды, подушек, перин, постельного белья, да ещё сверх того сепаратор-сыродел датской фирмы. Если к этому добавить щедрые денежные подарки именитых гостей на свадьбе, то невестка по дореволюционным ценам принесла в дом добра больше, чем в совокупности стоимость всего прежнего решетниковского имущества.

Неспроста Тихон Никитич отдавал некоторую часть своей собственности, чтобы она вместе с дочерью перешла к Решетниковым. Он инстинктивно чувствовал, что его положение по-прежнему очень шаткое, не большевики, так свои выскочки могут обвинить в чём угодно. А по таким тревожным временам, можно запросто и имущества и жизни лишиться. Но Игнатий Захарович и Лукерья Никифоровна особой тревоги пока не ведали, и не могли нарадоваться на приращение своего достатка, ну и конечно на невестку, ставшую причиной оного. Потому, они оба считали вполне естественным не поднимать Полину по утрам, позволяя спать так, как она привыкла летом спать дома, пока не было школьных занятий. Но Иван дольше семи часов утра спать не мог, и его молодой жене тоже с первых дней пришлось приноравливаться, хоть он и уговаривал ее не подниматься вместе с ним…

Но в тот день и Ивану и Полине подняться пришлось намного раньше, чем обычно. Уже в пять утра в дверь их комнаты негромко но настойчиво постучал Игнатий Захарович. Иван спал по– офицерски чутко, проснулся мгновенно, но сразу встать ему было сложно, ибо разметавшиеся ночью тёмно-русые волосы Полины буквально оплели его правую руку, к тому же на нём лежала ее нога. Он попробовал осторожно высвободиться. Стук в дверь повторился. Полина спала крепким сном здоровой молодой женщины, до устали насладившейся любимым. Но как бы крепок не был ее сон, она сразу почувствовала, что перестала ощущать то, что ощущала всю эту ночь, все ночи после свадьбы: своим телом его тело, его тепло… Полина тревожно вскинулась. Иван в одних подштанниках стоял возле двери и, чуть ее приоткрыв, о чём-то говорил с отцом. Вернулся он с озабоченным лицом и принялся споро одеваться.

– Вань, что случилось?– Полина потянулась, непроизвольно зевнула, думая, что мужа вызывает отец по какой-то обычной хозяйственной надобности.

– Тихон Никитич сбор по тревоге объявил, надо срочно на площадь явиться, отец уже мою кобылу седлает, – не переставая одеваться, ответил Иван.

– Что… сбор? Почему же папа не предупредил нас вчера? – с Полины быстро сошли остатки сладкого сна. Она вскочила со своей «приданной» перины и, сняв через голову тончайшую ночную рубашку, тоже хотела одеваться, чтобы бежать уже к своему отцу и всё разузнать…

Иван в гимнастёрке и шароварах, спешивший в сени, где у него стояли сапоги, висели портупея с кобурой, и шашка… Он шагнул к двери, обернулся и увидел, наклонившуюся над выдвинутым ящиком комода и перебирающей свое бельё, обнажённую Полину… Он не смог выйти, его потянуло обратно. В одних носках, неслышно, по-кошачьи подкрался сзади, обхватил одной рукой за грудь, второй за живот, приник губами к ложбинке на спине. Полина охнула и выпустив из рук тряпки выгнулась назад… У молодых супругов очень быстро восстановились силы. Несколько часов сна, даже после интенсивных любовных утех, оказалось вполне достаточно, чтобы вновь возжелать любимую… любимого…

На общий сбор сотник Решетников прискакал во весь опор, но всё равно с опозданием, вызвав усмешки и подмигивания в основном уже собравшихся казаков:

– Кажись, от молодой жены никак оторваться не мог, Иван Игнатьич?

Иван, покрасневший от смущения, отнекивался, что с конем завозился, не признаваться же, что так оно и было на самом деле, не мог оторваться. Лишь тесть Тихон Никитич не проявил понятливости, нахмурившись, он выразил явное неудовольствие:

– В чем дело, господин сотник!?… Вы же офицер, а прибываете позже рядовых. Какой пример подаете!?…

Отчитав Ивана и ещё нескольких также припозднившихся казаков, атаман несколько успокоился. Поднявшись на крыльцо станичного правления, он приказал всем спешиться, взял поданную станичным писарем телеграмму, пришедшую из штаба отдела и зачитал ее:

– Согласно постановлению 4-го войскового круга Сибирского казачьего войска от 12 июля 1918 года, приказываю возобновить сбор арендных платежей с лиц, которые в текущем году пользовались распашкой, покосами и пастьбой на войсковых землях. Чиновничьи, высочайше пожалованные в награду и прочие потомственные и кабинетские участки, находящиеся на войсковой территории объявляются войсковой собственностью. Лица, которые своевольно захватили и поселились на вышеозначенных участках, подлежат выдворению с них. В случае неповиновения их надлежит арестовывать и этапировать в Усть-Каменогорск, для осуществления следствия и суда. Подписано, атаман третьего отдела Сибирского казачьего войска генерал-майор Веденин.

Тихон Никитич закончил читать и выдержал паузу, давая возможность казакам осознать услышанное. Но все ли поняли смысл приказа, осталось неясно – над площадью повисла тревожная тишина. Атаман решил не ждать и сам пояснил предписания вышестоящего штаба:

– Господа казаки, нас касается только конец этой телеграммы, насчет захвата кабинетской земли питерскими коммунарами. Раз теперь эта земля передается во владение Войску, то нам предписано коммунаров с нее согнать. – Тихон Никитич вновь взял паузу. -… Ну, что будем делать господа казаки!?…

– А что делать? Раз ты Тихон Никитич, выборный обчеством атаман, и у тебя есть выборные старики, вот с ними и решай. А нас зачем собрал? – раздался, было, недовольный голос из толпы держащих в поводу коней казаков.

– Да погодь ты, тут такое дело… Никитич прав, это надо всем вместе решать, тут с бухты барахты нельзя, – подал голос и стоявший за спиной атамана писарь.

– Правильно, что нам старики, мы сами с усами! – это уже кто-то кричал из особо разболтавшихся бывших фронтовиков.

– Ты Тихон Никитич ставь вопрос ребром, будем мы признавать власть войскового правительства, али нет. А если будем, так надо как оно в телеграмме прописано, идти громить комунию, а ежели нет, то в большевики записываться, так я думаю, иного пути у нас нету, – это вышел вперед и с мрачной улыбкой поигрывая плетью с наборной рукояткой сказал своё веское слово Егор Иванович Щербаков.

– Так, да не совсем, – вновь возвысил над толпой голос атаман. – Мы, конечно, признаём власть Временного Сибирского правительства по гражданской части и Атамана Сибирского казачьего войска по военной, иначе и быть не может. Но они все сидят далеко отсюда, а нам братцы ведь тут, а не в Омске жить. Потому я и решил собрать вас всех, чтобы этот вопрос решить сообща. Может, кому и в охотку кровь-то лить, и у него руки чешутся, но покуда я здесь атаман, то не позволю лить кровь ни свою, ни чужую без пущей надобности.

Атаман замолк, оглядывая с высоты крыльца всё увеличивающуюся толпу, собиравшуюся перед правлением. Уже подошло немало баб и детей, у большинства на лицах тревожное любопытство. Минут пять толпа многоголосно приглушенно гудела-переговаривалась, но выступать больше никто не вышел, ни старики, ни фронтовики, ни Щербаков. Тихон Никитич с удовлетворением констатировал, что станичники, всё-таки ждут его слова, его мнения. Он заговорил вновь:

– Нам господа казаки надо так всё сделать, чтобы и приказ исполнить, и чтобы никаких жертв не допустить. Потому, коммуну питерскую разгоним, а их самих арестовывать не станем. Пускай как хотят, либо в Питер возвращаются, либо здесь по деревням обустраиваются, но не скопом… Да, и ещё, прежде их разоружить надо, чтобы оружие, то какое они с собой привезли, не дай Бог, к нашим местным варнакам не попало, а то уже некоторые объявились в горах.

Площадь вновь наполнилась людским гомоном – обсуждали слова атамана. Сразу обозначился раскол: старые казаки твёрдо держали сторону атамана, к ним примкнули третьеочередники, среди которых было много сослуживцев Ивана по 9-му полку. Второочередники не выразили единства, но и они, проведшие почти три года на фронте, тоже в основном не рвались в бой. И только многие молодые первоочередники, ввиду того, что их 3-й полк всю войну нес охранную службу на территории Войска и настоящего пороха не нюхавшие, были не прочь помахать сабелькой. Видя, что большинство явно склоняется в сторону атамана, Щербаков, сам зарящийся на атаманский пернач, попробовал изменить складывающуюся тенденцию. Он вышел вперед и встал на нижние ступеньки крыльца:

– Вот что, господа казаки, такое дело сразу не решить. Давайте пока разойдёмся, покумекаем, посоветуемся, а назавтра опять спокойно без всякого сбора тревожного соберёмси и всё порешим как нам…

– Нет, так не пойдёт, резко перебил хорунжего Тихон Никитич. – Я для чего сбор в такую рань объявил без всякого предупреждения!? Чтобы сразу всё на месте решить и тут же действовать. Если начнём годить, у нас ни по какому ничего не выйдет. В станице у нас всяких людишек полно, которые нас не больно любят. Они с первой оказией сигнал в коммуну подадут. Наши же батраки их упредят. И если мы завтра-послезавтра соберемся, нас там встретят пулеметным и винтовочным огнем, или заранее в горы с этим оружием уйдут, а нам потом по тайге да белкам бегать придётся, их отлавливать. Я и так-то распорядился разъезды по всем дорогам выслать, чтобы пока мы тут совещаемся, со станицы ни одна душа не прошмыгнула, но целый день и ночь никакие разъезды за ними не уследят. Решать надо немедля, сейчас и сразу выступать, пока нас там не ждут, и об телеграмме этой не знают. Егор Иваныч, – атаман обратился к Щербакову, – сколько твоей сотне понадобиться, чтобы собраться с полной боевой выкладкой?

– Часа полтора-два… у меня же статейников много, оне быстро сбираться не приучены, можно и быстрее, да с патронами беда, не у всех они имеются, пока на складе получим, то, да сё, – не очень уверенно отвечал хорунжий, смущенный тем, что вынужден был признать не совсем полную боевую готовность своих самоохранников.

– Иван, – обратился атаман уже к зятю,– начинай формировать вторую сотню из фронтовиков, одной не обойдемся. У них у многих оружие и патроны дома есть, они быстрее должны собраться. – И уже громче на всю площадь провозгласил: приказываю, кроме самоохраной сотни прямо здесь сформировать вторую, командир сотник Решетников, добровольцы подходите к нему.

Задание оказалось не из лёгких, но Ивану помогло то, что в толпе нашлось немало его бывших полчан. Он тут же призвал к себе знакомых урядников и вахмистров, и те уже сами приступили к формированию взводов и отделений. Вскоре разъезд, дежуривший на зыряновской дороге, пригнал на площадь батрака с лошадью, которого они там перехватили. Хоть тот и отнекивался, но было ясно, ехал предупредить коммунаров. Прямо тут же под улюлюканье и бабьи возмущённые крики батраку ввалили двадцать плетей. Тихон Никитич приказал Щербакову выслать дополнительные разъезды и поторопил:

– Сбор обоих сотен через час, поспешите братцы, не дай Бог упредят! – после чего повернулся и ушёл в правление, за ним потянулись старики, члены станичного Сбора.

А на площади стеклось уже до тысячи человек и в гомоне всё больше стали преобладать женские голоса.

Полина на этот раз оделась как казачка, в кубовое платье в каких ходили большинство станичниц в будние дни, сверху в обтяг, с широкой в складках юбкой, на голове вишнёвый с цветами платок. И всё одно она смотрелась какой-то нездешней, выделялась нежной, необветренной, непрожаренной полевым солнцем кожей лица, узкие, покатые, хоть и полные плечи свидетельствовали, что их обладательница не то что никогда сено на воз не грузила, но и вряд ли «балансировала» с вёдрами и коромыслом наперевес. Не «выручали» Полину ни высокая грудь, ни широкие бёдра. Подавляющее большинство «рядовых» казачек, с измальства работающих по дому и в поле, хоть и не в такой степени как крестьянки из новосельских деревень, но имели, как правило, лица обветренные, плечи широкие, ладони от стирки шелушащиеся. И лишь выражение лица у Полины сейчас было точ в точ как у других казачек – тревога за мужа, за отца.

Тихон Никитич не мог такое дело как разгон коммуны никому перепоручить. Иван все же ещё слишком молод, Щербаков вполне может «наломать дров», к тому же явно «копает под него». Потом дело уж очень такое … его надо сделать деликатно, чтобы не возникло никаких осечек. Получив телеграмму из отдела, он полночи просидел без сна, продумывая каждую деталь, после чего в пять утра объявил «тревогу». Формирование второй сотни и назначение ее командиром Ивана, было вызвано не только тем, что коммунаров с семьями слишком много и одной не очень боеготовой самоохраной сотни могло просто не хватить, таким образом, в корне пресекалась возможность «самодеятельности» Щербакова.

Из станицы отряд выступил ровно в семь часов утра, чтобы за час рысью дойти до лагеря и застать там всех до того, как они успеют разойтись по работам…

24

Уже не первый день в коммуне царило пасмурное настроение. Как ни пытался Василий пресекать слухи, но известия о свержении советской власти в большинстве губернских центров Сибири продолжали распространяться. Эти известия приносили в основном крестьяне-новосёлы, кто желая предупредить, кто со злорадством: готовьтесь, скоро вас всех в расход. Среди коммунаров тоже началось брожение умов. Некоторые горели желанием бросить уже успевший опостылеть им крестьянский труд, разобрать оружие, и пока не поздно уйти в горы, в тайгу, партизанить. Другие с ними не соглашались, они наоборот хотели оставаться на месте, убрать хлеб, продолжать строительство жилья, чтобы было, где перезимовать. Находились и такие, кто втихаря предлагал убрать из руководства коммуны всех коммунистов, дабы не провоцировать казаков, дескать, мы к советской власти уже никакого отношения не имеем. Но почти ни у кого не было желания возвращаться в холодный и голодный Питер. Увидев дружные всходы пшеницы все окончательно уверились – здесь куда легче можно пережить лихолетье. К тому же во всей округе, окрестных деревнях запасено пропасть хлеба от прошлогоднего урожая, и не потому, что он был очень уж богатый, напротив, и засеяли и собрали куда меньше чем до войны. Просто, всегда оставались большие излишки, которые сбывались купцам, а в прошлом году всё так и осталось в амбарах да скирдах – какая торговля, если в стране неразбериха и транспорт стоит. Грибунин на заседаниях совета коммуны вел себя очень осторожно, стал тайно собирать собрания партячейки, чтобы, случай чего, выступить единым фронтом против поползновений внутренних антибольшевистских элементов. За всеми этими «комунными» интригами как-то ушло на второй план очевидное, что после свержения советской власти в области и уезде над коммуной повис вполне реальный «домоклов меч»…

Едва конный строй появился ввиду лагеря, он сразу же из походного развернулся в лаву, охватив палаточный городок полукольцом. Коммунары, позавтракав, собирались расходиться по работам. Они растерянно смотрели на приближающихся всадников. Раздались крики, женские визги, детский плач…

– Казаки! Казаки!… Ну вот и дождались, надо было ещё на той недели в горы уходить… Эх Грибунина-то снять не успели, а то бы нам может и не было ничего… – слышались возбуждённые реплики.

Впереди на рыжем жеребце атаман Фокин, одетый по полной форме, рядом с ним молодой сотник с напряжённым лицом. Казаки окружили лагерь, но шашек не обнажали, винтовок из за спин не доставали. Навстречу атаману вышел Грибунин, за ним сбились, словно стадо баранов, коммунары, мужчины, женщины, дети, испуганно озираются, о сопротивлении никто и не помышляет.

– Ну, что господин председатель, я ведь вас предупреждал, добром просил,– к лицу атамана прилила кровь. Он снял фуражку с красным околышем, достал платок вытер вспотевшие лоб, шею и обильно посеребренные волосы. – Раз вы не прислушались к моим уговорам раньше, то сейчас я уже выступаю от имени Временного Сибирского правительства, и вынужден в отношении вас применить силу. Объявляю, что ваша артель-коммуна упраздняется, ввиду того, что согласно постановлению 4-го войскового круга все бывшие кабинетские земли передаются в собственность Сибирского казачьего войска. Об этом имеется приказ войскового атамана, – конь под атаманом явно волнуется, прядает ушами, в какой-то степени и ему передаётся волнение хозяина. – На основании вышеизложенного, приказываю, наличное оружие сдать и всем разойтись, куда вам будет угодно. Сельхозинвентарь, вещевое имущество, лошадей и скот разрешаю поделить и забрать с собой. Ну, а походные кухни и хлебопекарню мы у вас реквизируем. Мой вам совет, всё продайте и на вырученные деньги уезжайте откуда приехали. Если же намереваетесь остаться, то только небольшими группами, не более десяти семей в одной деревне, будем проверять и выселять. Но сначала немедленно сдать всё имеющееся у вас оружие.

– Господин атаман, мы люди мирные,– Грибунин стоял перед восседающим на лошади Фокиным и, задрав голову, старался смотреть ему в глаза. – Мы приехали пахать землю, работать, и никому здесь не причинили никакого вреда, никого не стеснили, – голос Василия срывается, но он до конца пытается изображать наделенного властью и доверием людей лицо.

– Господин председатель, мирные люди не начинают с того, что захватывают им не принадлежащее. Неужто, вы думаете, что мы бы сами тут эту землю не смогли бы распахать и засеять? Она была императорская, потому мы ее и не смели трогать. Мы чтим закон, а вот вы нет, – укоризненно покачал головой атаман.

– Царя уже второй год как нет, – дробным голосом возразил Грибунин.

– Ну, так считайте, что и власти, приславшей вас сюда, тоже нет!…

Тихон Никитич по пути мучительно думал, что и как сказать коммунарам, чтобы они обязательно, добровольно выдали оружие, толком так ничего и не надумал. Получилось, как получилось, но впечатление его слова произвели. Коммунары стояли как оглушённые. Они не могли не понимать, что это конец всему тому, чем они жили последние полгода, ради чего приехали сюда за тысячи вёрст, во что вложили столько сил…