Помоги проекту - поделись книгой:
Правду! Ничего, кроме правды!!
Из всех крепостей самой неприступной является человеческий череп.
Драматурга — или, как выражался Пушкин, драматического писателя — ожидает суд «по законам, им самим над собою поставленным». Поскольку это так, мне полагается слово, чтобы кратко разъяснить «законы», которыми я руководствовался в работе над пьесами сборника. В данном случае это важно.
Предлагаемые вниманию читателя пьесы близки друг другу по содержанию. Автор попытался изобразить в них существенные моменты великой битвы идей, красной нитью пронизывающей историю человечества. В этой битве можно оказаться победителем, будучи узником, закованным в цепи на дне мрачного подземелья. А можно оказаться побежденным в момент громких побед на поле боя или находясь на высшей ступени власти.
На страницах этой книги читатель встретится не только с героями вековой борьбы за справедливое социальное переустройство мира — с такими, как Томас Мор, Александр Герцен или Джон Рид, но и с их противниками, среди которых такие фигуры, как Николай I и Наполеон Бонапарт. Но пусть читатель не удивляется, увидев в ряду последних нашего современника Иннокентия Крошкина.
Казалось бы, что общего между императором Наполеоном, стяжавшим огромную славу и огромную империю, и мелким стяжателем, каким является Крошкин? С какой стати попали они в один переплет? Разумеется, это не случайно. Построение общества, о котором веками мечтали лучшие умы человечества, стало сегодня в нашей стране делом практическим. Но, как хорошо известно, недостаточно завоевать права для свободного и гармонического развития личности, мало создать для нее изобилие материальных благ. Надо создать и саму личность человека, достойного жить в обществе, где будет осуществлен великий принцип: от каждого по способностям — каждому по потребностям.
Борьба за победу человеческого в человеке столь же благородна, сколь и трудна. Вспомним слова Маркса, приведенные в качестве эпиграфа. Недооценивать Крошкиных как социальное зло, махнуть на них рукой по причине мелкости каждого из них так же неосмотрительно, как, скажем, отмахнуться от опасности болезнетворного вируса по причине его микроскопических размеров. Поэтому история, приключившаяся к Крошкиным, присутствует здесь с полным правом и основанием.
Пьесы «Правду! Ничего, кроме правды!!» и «Первая глава» строго документальны. Сразу же возникает необходимость условиться, что понимать под документальностью.
Широко распространено представление о том, что произведению документальному противопоказан вымысел. Рассуждают так: если автор вымышляет своих героев, их слова и поступки — это не документ; если же автор берет все это из документов, а тем более воспроизводит документы в их подлинном виде — это не вымысел. На основании такой чисто внешней логики вошло в обиход разделение литературы на две категории — «литература вымысла» и «литература факта» («литература без писателя»). Во избежание недоразумений я должен признать со всей откровенностью, что пьесы «Первая глава» и «Правду! Ничего, кроме правды!!», которые названы выше строго документальными, отнюдь не свободны от вымысла. Как раз напротив. Разве не является вымыслом сам факт соединения в пьесе «Первая глава» исторических лиц, живших в различные века? Главные герои в этой пьесе говорят подлинным языком своих сочинений, писем, дневников, выступлений. Но ведь одновременно с этим палач, беседующий с Томасом Мором перед тем, как отрубить ему голову, — персонаж вымышленный, так же как и служанка Шарля Фурье Клодетт, и сановник, докладывающий Наполеону, и генералы, сопровождающие Николая I при посещении им образцовой фабрики Роберта Оуэна…
В пьесе «Правду! Ничего, кроме правды!!» мера документальности выше. Ведущий от лица автора заявляет читателям и зрителям: «Прошу вас все время помнить: все участники процесса — сенаторы и свидетели — говорят только подлинным языком стенограмм. Языком исторических документов говорят и другие персонажи, появляющиеся в спектакле. Поэтому я не буду говорить вам: «Документ номер такой-то», ибо документ — все!» И это совершенно точно. Но ведь это только одна сторона дела. Есть и другая.
Работа комиссии проходила в течение двух месяцев. В пьесе весь огромный материал сведен к двум «заседаниям», то есть к двум актам. Многие участники этих заседаний вообще не встречались друг с другом, так как вызывали их в разные дни. Здесь же — хотя каждый говорит только то, что он говорил в действительности, — они сталкиваются в ожесточенных спорах. Таким образом, звучащие в пьесе диалоги одновременно и документальны и вымышленны.
Далее. По ходу заседаний Юридической комиссии Сената Соединенных Штатов, где в 1919 году происходил «суд» над Октябрьской революцией, на сцене появляются такие персонажи, как автор «Робинзона Крузо» Даниэль Дефо, как Максимилиан Робеспьер, президент Авраам Линкольн, Георгий Димитров и другие. Разумеется, это возможно только по воле автора.
Самое же главное — в произведениях документальных широко применяется метод монтажа разнородных документов. От их соединения, подобно тому как от удара железом по кремню высекается искра, возникает новое содержание, которого нет ни в одном из сочетаемых документов, так называемый «третий смысл». Происходит как бы «направленный взрыв» — достигается необходимое эмоционально-смысловое воздействие на зрителя.
Как видим, в названных пьесах документы и вымысел нерасторжимы.
«Если все это так, — может спросить читатель, — в чем же подлинность и правдивость документального произведения?» Отвечаю: отнюдь не в самом факте обращения к документам. Документ играет роль художественного средства, привлекаемого автором для воплощения своего замысла. Объективность документального произведения, как и вообще всякого художественного изображения действительности, зависит прежде всего от позиции автора, от его объективности и правдивости. Кроме того, читатель видит тот строительный материал, из которого автор возводит свое здание. Большой массив документов проходит перед его глазами. Каким бы ни был смысл, возникающий от их сочетания, каждый документ имеет свой прямой смысл. Благодаря этому читатель активно вовлечен в процесс формирования авторских оценок и выводов. Последнее особенно важно. Именно этим, как мне представляется, документальное произведение отвечает одному из важнейших требований читателя к литературе о прошлом, — требованию правдивого, предельно достоверного изображения.
А теперь, уважаемый читатель, мне остается пригласить вас в театр, в Театр вашего воображения. Это хороший театр. Он представит вам героев в очень достоверном исполнении. Вы услышите их голоса и различите тончайшие интонации их речи. «Декорации», то есть обстановка, в которой происходит действие, предстанут перед вами куда более масштабными, яркими и вместе с тем более подлинными, чем на сцене обычного театра…
Словом, все представление будет в вашем вкусе. Это произойдет потому, что в этом театре вы не просто зритель, но и режиссер. Притом вполне опытный. Автор в этом нисколько не сомневается и с полным доверием вручает вам свои пьесы.
Т о м а с М о р
Д ж о
Т о м м а з о К а м п а н е л л а
Ж е н щ и н а
Г р а к х Б а б е ф
Ф и л и п п е Б у о н а р р о т и
Л е т и ц и я Б у о н а п а р т е
Н а п о л е о н Б о н а п а р т
С а н о в н и к
Ш а р л ь Ф у р ь е
К л о д е т т
Д ю ж а р д е н
Ф р а ж о н
Р о б е р т О у э н
Р о б е р т О у э н-младший
Н и к о л а й П а в л о в и ч, великий князь (затем Николай I)
П е р в ы й г е н е р а л
В т о р о й г е н е р а л
А н р и С е н - С и м о н
П р о с п е р
А л е к с а н д р Г е р ц е н
Н и к о л а й Ч е р н ы ш е в с к и й
Ш е ф ж а н д а р м о в
Ж а н д а р м с к и й г е н е р а л
П е р ч а н к и н
Г е р м а н Л о п а т и н
Э л е о н о р а (Т у с с и) М а р к с
М о л о д о й р е в о л ю ц и о н е р (его голос за сценой)
ПРОЛОГ
На сцене под звездным небом герои пьесы — люди разных эпох, соответственно одетые. Это: Томас Мор, Томмазо Кампанелла, Гракх Бабеф, Филиппо Буонарроти, Шарль Фурье, Роберт Оуэн, Анри Сен-Симон, Александр Герцен, Николай Чернышевский, Гавриил Перчанкин, Герман Лопатин.
Т о м а с М о р. Меня зовут Томас Мор. В свое время я прославился в Лондоне как честный адвокат и меня сделали лордом-канцлером Королевства Английского… В благодарность за такое повышение полагалось бы расстаться с привычкой быть во всем честным и справедливым… Но я не пожелал этого сделать… Как и всякому человеку, мне хотелось счастья… Но было так, как было.
Т о м м а з о К а м п а н е л л а. Как странно — и мои лучшие друзья, и мои злейшие враги советуют мне одно и то же: «Кампанелла, смирись!», «Кампанелла, покайся — и ты вернешься к жизни…» Вернешься к жизни? Но разве я с ней расставался? Если меня терзает боль пыток — значит, я жив! Если меня пронизывает холодная сырость моего подземелья — значит, я жив! Если каждому моему движению мешают кандалы — значит, я жив! Все тридцать три года, проведенных в каменных гробах тюрем и подземелий, я жил! Я думал, я сочинял ученые трактаты. Я писал стихи… Я любил… Так было!
Г р а к х Б а б е ф. Добрый вечер, друзья мои. Я готов к тому, чтобы погрузиться в вечную ночь. Меня связывает с жизнью лишь тонкая нить. Завтра она оборвется, и человека, которого звали Гракх Бабеф, не станет. Когда-нибудь, когда утихнут преследования, когда люди вздохнут свободнее, они разыщут мои рукописи… И они осуществят то, о чем мы мечтали… Они узнают, что мы не только мечтали, но и беззаветно боролись за свои идеалы… Но победить мы не смогли… Так было! Историю не переделаешь!
Ф и л и п п о Б у о н а р р о т и. В этот день мы ждали приговора. На скамье подсудимых я, Филиппо Буонарроти, верный друг и соратник Гракха Бабефа по заговору во имя равенства, поклялся — если останусь жив — поведать потомкам о нашем времени, о нашей борьбе за справедливость. И если иной, услышав мой рассказ, недоверчиво воскликнет: «Неужели это не выдумано, неужели именно так и было?» — я с чистой совестью отвечу: именно так!
Ш а р л ь Ф у р ь е. Еще в ранней юности я, Шарль Фурье, сын купца, выросший в лавке, поклялся в вечной ненависти к торговле… Позднее я понял, что ненавидеть надо весь наш общественный строй, основанный на эгоизме и лжи… Тогда я стал искать путь к другой, честной и справедливой, жизни. И я нашел его!
Р о б е р т О у э н. Господа! Или лучше я скажу — товарищи мои! За мою долгую жизнь меня не раз безудержно нахваливали, а еще чаще поносили и третировали… Не мне судить — чего я больше заслуживал… Но не будь я Робертом Оуэном, которого вы все хорошо знаете, если я хоть когда-нибудь был не честен и хоть когда-нибудь подумал о своем благе раньше, чем о вашем… Я надеюсь, у вас нет сомнений, что так оно и было…
С е н - С и м о н. Вот уже две недели я — Анри Сен-Симон — питаюсь хлебом и водой, работаю без огня; я продал все, вплоть до одежды, чтобы оплатить переписку моих трудов. До такой нужды меня довела страсть к науке и к общественному благу. Многое было в моей жизни… было и это…
А л е к с а н д р Г е р ц е н. Я горячо люблю Россию, но вынужден жить на чужбине… Я так верил в победу новой революции в Европе, а увидел ее разгром… Я одинок, в душе моей разлад и смятение… К концу жизни у меня даже было искушение переписать некоторые страницы моих воспоминаний… Но тогда перед вами предстал бы не я, не Александр Герцен, а кто-то иной… Нет! Будущему важно знать прошлое таким, каким оно было. Историю не перепишешь!
Н и к о л а й Ч е р н ы ш е в с к и й. У нас будет скоро бунт… И я — Николай Чернышевский — буду непременно участвовать в нем… Нужно только одно — искру, чтобы поджечь все это… Меня не испугают ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня.
П е р ч а н к и н. Личное мое имя мало кто знает. Зовут меня Гавриил. По отечеству Константинов. По фамилии буду Перчанкин. Но звание мое известно всему роду людскому. Я — русский рабочий. А то, что из русских рабочих именно я, Перчанкин, оказался первым, до кого дошли идеи пролетарского Интернационала, основанного Карлом Марксом, — так что ж тут скажешь? Кто-то ведь должен быть первым. Так было.
Г е р м а н Л о п а т и н. В Третьем отделении собственной его величества канцелярии хранится мое дело. В нем записано: «Герман Лопатин опасный враг установленного порядка… подвергался арестованию шесть раз, из коих единожды был освобожден за недостатком улик и пять раз совершал дерзкие побеги…» После седьмого ареста мне бежать не удалось. Я был приговорен к пожизненному заключению… Но если бы мне выпало начать жизнь сызнова — я бы сказал себе: пусть все будет так, как было!
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Томас Мор сидит в кресле, возле невысокого столика, на красных бархатных подушках. Он одет в дорогой камзол, отороченный мехом, на нем широкая (типа берета) шапка, вокруг шеи золотая цепь с орденом подвязки. В руке у Мора гусиное перо. Перед ним толстая стопка исписанных листов. Напротив него сидит человек в простой одежде. На коленях он держит узелок. Мор перевернул лист.
Т о м а с М о р. …И ни одного нищего, понимаете, Джо?! На острове Утопия нет ни одного нуждающегося, ни одного нищего. Каждая семья занимает уютный дом, причем во всех окнах вставлены стекла!
Д ж о. И всего вдоволь? И еды, и питья, и одежды?
Т о м а с М о р. Секрет прост: там все работают. В работе выявляются способности людей. Если какой-нибудь кузнец, сапожник или столяр проявит себя на научном поприще — его переводят в ученые.
Д ж о. Это же замечательно, сэр Томас!
Т о м а с М о р. И напротив, если ученый долгое время ничем себя в науке не проявит — его переведут обратно в ремесленники.
Д ж о. А это еще замечательнее! Моя бы воля — я бы у нас, в Англии, тоже завел такой порядок!
Т о м а с М о р. Денег в Утопии не существует вовсе. За ненадобностью.
Д ж о. А как же тогда вот с этим?
Т о м а с М о р. Золото у них идет главным образом на кандалы. В тяжелые золотые цепи заковывают опасных преступников.
Д ж о. Подумайте!..
Т о м а с М о р. Драгоценностей жители Утопии тоже не признают. Зачем, говорят они, восхищаться сомнительным блеском жемчужины или самоцветного камушка, если можно созерцать звезды и даже само солнце! Не признают они и разницу в одежде как признак достоинства или недостатка. И в самом деле — разве не безумие думать, что ты более благороден, если носишь одежду из тончайшей шерсти? Ведь эту шерсть, хотя бы и самую тонкую, носила овца, но при этом оставалась глупой овцой…
Д ж о. Остроумно сказано, сэр Томас!
Т о м а с М о р. Утопийцы не могут понять, почему какой-нибудь медный лоб, у которого ума не больше, чем у пня, и который столь же бесстыден, как и глуп, имеет у себя в подчинении многих умных и хороших людей исключительно по той причине, что ему досталась куча золотых монет?!
Д ж о. В самом деле — почему, сэр Томас? Почему в нашей жизни все совершенно наоборот?! Да провалиться мне, если я вижу в ней хоть какой-нибудь след справедливости. Можно ли назвать справедливым, что одни ничего не делают, живут только лестью да изобретают лишь новые удовольствия — про это вы верно написали, — а другие — земледельцы, угольщики, рабочие, без которых не было бы вообще никакого общества, — живут как скоты?!
Т о м а с М о р. Поэтому я и утверждаю, что все нынешние правительства являются не чем иным, как заговором богачей, заботящихся о своих личных выгодах.
Д ж о. Как это верно все, что вы говорите, сэр Томас. Как смело… Хорошо, что у нас есть люди, которые не боятся так говорить и писать. Но как жаль, что не все думают так же, как мы с вами…
Т о м а с М о р. Вы в самом деле верите мне, Джо? Вы верите, что справедливые порядки, описанные в моей книге, восторжествуют?
Д ж о. Верю. В хорошее всегда охотно верится. Правда, вера это одно, а жизнь — совсем другое. Мне каждый день надо и есть, и пить, и семью напитать. Вот почему, сэр Томас, вы уж не обижайтесь на меня, взял я этот мешочек с золотыми… Работа есть работа. Пойдемте, сэр Томас.
Т о м а с М о р. Знаю, Джо. Работа есть работа.
Бьют часы.
Джо развязывает узелок, встает и надевает темную рубаху, натягивает на руки черные перчатки по локоть, набрасывает на голову мешок с прорезями для глаз. Он поднимается и глухо произносит:
Д ж о. Сэр Томас Мор, бывший председатель палаты общин и лорд-канцлер Королевства Английского. По приговору суда ты подлежишь мучению и четвертованию. Однако, по милости короля, эта казнь заменена тебе простым отрубанием головы, каковое и надлежит мне над тобой совершить сего дня, седьмого июля, от рождества Христова тысяча пятьсот тридцать пятого года.
Т о м а с М о р. Избави, боже, моих друзей от такой милости!
Д ж о. Сэр Томас Мор, пойдемте. Пойдемте, сэр Томас Мор.
Т о м а с М о р. Да, Джо, пора… Впрочем… подожди чуть-чуть. Я должен дописать последнюю страницу.
Д ж о
Томас Мор пишет, потом читает вслух.
Т о м а с М о р. Если смотреть в чистую гладь озера, можно увидеть небо. Глядя в честную книгу — люди могут увидеть будущее. Пусть правда не в том, что страна Утопия где-то есть, а в том, что к такому разумному порядку придут все государства. Я твердо верю в это.
Томас Мор посыпает бумагу песком. Джо снова надевает на голову черный мешок и протягивает руки.
Д ж о. Сэр Томас Мор, пойдемте. Пойдемте же, сэр Томас Мор.
Т о м а с М о р. Пойдем, палач. Ты поможешь мне взойти на помост. Обратно я уж как-нибудь сам спущусь.
Уходит, сопровождаемый палачом, вытянувшим вперед руки.
На столе, в луче света, остается стопка листов — книга.
Поделиться книгой: