Когда уходит печаль

– Я это предполагал, – невозмутимо произнёс он. Девушка вскинула на него удивлённые глаза. – Но только ваш поступок зиждется на полном вашем незнании самой себя. И меня, разумеется, тоже. Люба, мы ещё поговорим с вами, а теперь прошу меня извинить. Я второй день на ногах, нужно хоть немного поспать.

И Глеб, одарив Любу с Васей всё понимающей улыбкой, скрылся в своём купе, задвинув за собой дверь.

Люба отпустила Васину руку. В ней как будто сразу выключился свет.

– Что происходит, Любаш? Ты зачем?..

– Пойдём отсюда!

Она потянула его за собой подальше от девятого купе и остановилась посередине вагона.

– Ты из-за него, да? Кто он такой? Он что, он… обидел тебя?!

– Тише, Васенька! – Люба за руку ухватила парня, готового броситься назад, чтобы ввязаться в бой из-за возлюбленной. – Никто меня не обижал. Наоборот…

– Что значит – наоборот?

– Ты иди к себе, Вася. Иди. У меня много дел.

– Люба! – вскричал Василий. – Ты только что сказала, что я твой будущий…

– Чш-ш-ш! – она приложила ладонь к его губам. – Не кричи, Васенька! Я прошу тебя, уходи, мы потом с тобой поговорим. Не сейчас. Сейчас я не могу. Потом! Хорошо?

Он кивнул, быстро моргая глазами. Люба отняла руку и улыбнулась:

– Вот и славно.

– Так я потом тогда зайду, Люб.

– Да, потом. Потом…

Она развернулась и почти бегом направилась в своё жилище, охваченная чрезвычайным волнением. Вася смотрел ей вслед, а затем вернулся к девятому купе, взялся за ручку и… решительно пошёл прочь, не оглядываясь и бурча что-то себе под нос.

Глава 10

Ночью Люба ни на секунду не сомкнула глаз. Хотя не её очередь была дежурить, но, заранее предвидев свою бессонницу, она отправила Антонину спать на вторую полку, а ту и не требовалось особо уговаривать.

И вот теперь Тоня похрапывала наверху, в окно заглядывали первые лучи солнца, а Люба сидела за столом, перед ней лежала её заветная тетрадка, а в тетрадке чернели зачёркнутые строчки. Ни одну из начатых фраз ей не удавалось закончить – быстро и густо Люба замазывала их ручкой и сама перед собой краснела за собственные признания. Никогда ещё с таким трудом не давались ей простые слова. Душевное смятение переполняло девушку, но облечь его в буквы, слова, предложения было никак невозможно. Наконец, она не выдержала. Выдернув из тетрадки злосчастный листок, она разорвала его в клочья, запихнула дневник под подушку и горько заплакала, уткнувшись в ладони.

Весь следующий день прошёл в каком-то тумане. Нет, на обычных обязанностях её состояние никак не сказалось. Как и прежде, Люба исправно тянула лямку проводника, улыбалась пассажирам, разносила чай, с ещё большим усердием драила места общего пользования, но в душе у неё точно застыло всё, заволоклось дымкой, замерло. С человеком, который смутил её неискушённую душу, она старалась не встречаться взглядом, не касаться рукой, хотя он попадался на её пути постоянно. Конечно, он хотел продолжить разговор и множество раз пытался обратить на себя её внимание, но она этого продолжения боялась, а потому сбегала каждый раз, набрасывая на себя маску невозмутимости и занятости. В такие моменты она удивлялась сама себе, обнаружившейся вдруг в себе способности к притворству, обману, но по-другому поступать не могла.

И ещё одна мучительная ночь прошла без сна, в какой-то полудрёме. Антонина почти не спускалась со второй полки, и Люба всю ночь просидела внизу – несчастная, измученная, но стойкая в своих убеждениях.

А следующим утром Глебу предстояло выходить.

Он поймал её в тот момент, когда Антонина вышла в соседний вагон. Люба сидела за столом, разбираясь с проездными билетами и ничего перед собой при этом не видя. Голова от двух бессонных ночей гудела колоколом, хотя в обычные дни девушка справлялась и не с такими нагрузками.

– Люба!

Он вошёл так тихо, что она вздрогнула и пачка билетиков выскользнула из её пальцев.

– Простите, что напугал вас, я не хотел…

Стараясь не показывать своей растерянности, она быстро подняла бумажки, нашла среди них одну и протянула Глебу.

– Вы, видимо, хотели свой билет забрать? Спасибо, что сами зашли…

– Люба, прошу вас, давайте поговорим!

Он решительно задвинул дверь.

– Мне не о чем с вами разговаривать! Всё, что считала нужным, я сказала уже вчера.

– Это было позавчера…

– Тем более!

Она вскочила, билеты опять рассыпались в разные стороны, но Люба не обратила на это внимания. Она смотрела в глаза Глеба прямым взглядом, лицо её побледнело.

– Я никуда с вами не пойду, Глеб Александрович! Повторяю вам это ещё раз, если позавчера вы меня не услышали. У нас с вами разные дороги, и они никак не могут пересечься.

– Люба, вы же сами не верите в то, что говорите! Я прошу вас, я умоляю вас – загляните в своё сердце! Неужели вы не видите там того смятения, которое сейчас вижу я? Вас тянет ко мне, Люба, и вы не можете это отрицать! Вас влечёт совсем иная жизнь, иные просторы, которые именно я могу вам показать! Не отказывайтесь от этого, Люба! Не обедняйте свою жизнь, ведь в ней столько всего необыкновенного, чудесного, которое вы не найдёте здесь, в этом поезде и на этой дороге! Она железная, Люба, а значит лишённая мягкости и нежности, которые предлагаю вам я!

– Вы заблуждаетесь, Глеб Александрович, – ровным голосом произнесла девушка. – Мне не нужна другая дорога, кроме этой, и мне не нужны вы. Это моё окончательное решение, больше мне вам сказать нечего.

– Ваша железная дорога делает вашу душу бесчувственной! – с горечью воскликнул Глеб.

– Позвольте мне самой разбираться с моей душой! – выпрямилась Люба, ещё более побледнев. – Я больше не желаю вас видеть, Глеб Александрович! Уходите! Уходите или… или я позову охрану!

Если бы их схватка взглядами длилась чуть дольше, Люба могла бы и сломаться, не выдержать, но Глебу в его горестном состоянии не хватило проницательности, чтобы это почувствовать.

– Вы разбили мне сердце, Люба! – выдохнул он и, повернувшись, вышел, с грохотом задвинув за собой дверь.

Любины глаза встретились со своими же, отражёнными в зеркале. Она не смогла выдержать этот взгляд, полный муки и отчаяния. Рухнув на сиденье, она закрыла лицо руками и закачалась из стороны в сторону в горестной тоске…

…Напрасно Глеб ловил её взгляд, стоя на платформе. Она так и не повернулась к нему, не дрогнула, продолжая возвышаться над ним с флажком в руке и с упрямо вздёрнутым подбородком. Такой и запомнил её несчастный влюблённый – натянутой как струна, с неприступным взглядом и твёрдо сжатыми губами.

Поезд отошёл, набирая скорость, а Глеб всё стоял, неотрывно глядя ему вслед. И черным-черно было у него на душе.

Глава 11

Ни одной слезинки не увидели окружающие на Любином лице. Она вновь превратилась в радушную хозяйку, готовую все свои силы прилагать для того, чтобы её гостям удобно и уютно было проводить минуты, часы и дни на временном отрезке своей жизни. Только по ночам, в краткие мгновения одиночества, радость оставляла её, и вместо неё появлялась тоска, которую нельзя было избыть никакими слезами – а уж сколько их приняла на себя единственная безмолвная свидетельница её печали, верная подушка! Даже заветная тетрадка была позабыта, глубоко спрятавшись на самое дно Любиной сумки, и ждала вместе со своей хозяйкой того времени, когда горе-тоска убежит, скроется вдали, и в сердце вновь вернутся свет и покой.

Не возвращались…

А тем временем колёса продолжали стучать, ветер стонал в проводах и поезд всё так же неумолимо спешил, разворачивая перед своими гостями новые картинки мира. Они уже не так трогали чуткую душу Любы, как раньше, и даже сменяющиеся друг за другом пассажиры порой сливались для неё в одно сплошное серое пятно. Но упрямая девушка старалась этого не замечать. Её лицо по-прежнему дарило улыбку всякому входящему, но только не могла уже она одарить их самым главным, чем когда-то обладала, – звенящей радостью жизни.

Лето пролетело как мгновение и показалась осень, расцвечивая мир вокруг яркими красками. На эту пору Люба возлагала особые надежды, ведь они с мамой так любили осень! Наверное, мама и раскрыла в своё время перед ней всю прелесть, всю пленительную красоту золотых деревьев, изменчивого неба и аромата плодоносящей земли, который не могли остановить даже плотно сцепленные двери поезда.

– Любаша, тебе надо отдохнуть! – сказал ей однажды Артём Петрович, с которым железнодорожная судьба столкнула Любу впервые за несколько недель – его временно перебрасывали на другой поезд. Он сразу обратил внимание на осунувшееся лицо своей любимицы, но сначала списал это на бессонную ночь, а сейчас, когда смог наконец увидеть её поближе, понял, что дело в чём-то другом. Безотчётная тревога сжала его сердце. – Ты похудела, круги под глазами, а всё это знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что совсем не бережёшь себя! Алина сказала, что ты уже третий рейс без напарницы работаешь!

– Разве раньше такого не было, дядь Артём? Вы же знаете, мне это даже в радость, люблю я полноценной хозяйкой в вагоне быть!

– В радость ли, детка? – охранник тяжело опустился на полку. – Что-то личико твоё бледное совсем о другом говорит!

– Просто я… ещё не ела сегодня, всё как-то некогда… – отвернула она взгляд в сторону.

– Похоже, ты не ела целый месяц, Люба! – Его ладонь, крепкая ладонь бывшего моряка, обхватила тонкие пальцы девушки. Она вскинула на него глаза. – Что с тобой происходит, Люба? Никогда я тебя такой раньше не видел. Заболела, возможно? Так давай на ближайшей станции к врачу забежим!

– Я себя чувствую совершенно здоровой, Артём Петрович! – искренне воскликнула она.

– Телом, возможно. А душой? Может, обидел тебя кто, Люба? Так ты признайся, я с этого негодяя шкуру спущу! Или это… Васька, подлец? То-то он от меня глаза отворачивает! Это он, Люба?!

– Да что вы, дядь Артём! Вася сам пострадал! – неосторожно вырвалось у неё.

– То есть как пострадал? – нахмурился охранник.

Люба прикусила язычок, кляня свою несдержанность. И как теперь ей выкручиваться?

– Понимаете, я по своей глупости дала Васе надежду, а потом… её забрала.

– Ничего не понял.

– Ну, – Люба с трудом подыскивала слова, – я ему сказала, что… выйду за него замуж, а потом… передумала. Вот. И он, конечно, теперь переживает из-за моей легкомысленности.

– Я никогда не считал тебя легкомысленной!

– Я тоже. Но так уж получилось, и ничего теперь с этим нельзя поделать. Поэтому Вася страдает, а я мучаюсь из-за того, что невольно его… подвела.

– Ты ведь не любишь его как мужчину, Люба. Ведь так?

– Вы правы, – не сразу ответила она, понимая, что следом за этим вопросом последует и другой. Разбивающий в пух и прах её враньё.

– Зачем тогда соглашалась на замужество?

– Из жалости, – быстро сказала она. – А потом одумалась и сказала «нет».

– Я тебе не верю. Ты не могла пойти на такой шаг из жалости, зная совершенно точно, что нет любви. Не такой у тебя характер, уж я-то тебя изучил, как никто другой! Нет, не сходится, Люба. Ты сейчас наводишь тень на плетень, но вот зачем ты это делаешь?

– Ничего я не навожу!

– И раньше ты никогда не врала! А сейчас что ни слово, то женское лукавство! – Он вздрогнул от собственных слов и, нахмурившись, вгляделся в Любино лицо. Она покраснела, но глаз не отвела. – Вот оно что! – выдохнул Артём Петрович. – Как же я сразу не догадался, старый болван? Ты влюбилась, Люба!

– Что?! – она вспыхнула и даже хотела выдернуть свою руку, но мужская хватка оказалась крепкой, как якорная цепь.

– Что слышала, голуба моя! Ты влюбилась! И человек, который забрал твоё сердечко, вовсе не Васька! Но парень наш, видать, попался под горячую руку, а после ты и опомнилась. Что, Люба, прав я? Умею я два и два складывать? Хотя тут, скорее, треугольник получается. Любовный!

– Никудышный из вас математик, Артём Петрович! – Люба упрямо вскинула подбородок, однако губы её задрожали.

– Согласен, совсем никудышный, – мягко сказал Шилов, – а психолог и вовсе никакой. Не разглядел, что девочка-то моя выросла…

Она отвернулась, сдерживаясь изо всех сил. Артём Петрович погладил её нежно по руке и спросил проникновенно:

– Что, Любаша, всё совсем плохо, да?

Она кивнула, не поворачиваясь. Слёзы подступили уже совсем близко, и гордая девушка боялась, что не сумеет справиться с ними. «Никто никогда не должен видеть тебя слабой!» – частенько повторяла ей мама.

– Он сейчас в поезде?

Она отрицательно покачала головой.

– Значит, ты отказалась выйти с ним, я правильно понимаю?

И тут Люба не выдержала. Она уткнулась в грудь Шилову и отдалась во власть жгучим слезам, которые, прорвав, наконец, преграду, рекой понеслись из её глаз, безудержные в своём потоке. Крепкие мужские руки обхватили её, словно убаюкивая своей защитой, а она всё плакала и плакала, остановиться не могла.

– Страшная штука эта первая любовь, – прошептал с тихой улыбкой Артём Петрович.

Но вот, наконец, рыдания стали стихать, Люба успокоилась и даже будто обычная радость вернулась к ней. Вот что значит искреннее участие друга! Шмыгнув носом в последний раз, она выпрямилась и посмотрела на Шилова своими прекрасными лучистыми глазами.

– Теперь готова рассказать, Любаша?

– Да!

И больше ни слова неправды не выскочило из её уст. Она поведала обо всём. О чувстве, вспыхнувшем внезапно, и о человеке, который это чувство вызвал. О собственной гордости, которая помешала ей обрести счастье, и о невозможности теперь это счастье догнать. Узнав о том, что виновник Любиного смятения – сын той самой пассажирки, что и его суровое мужское сердце захватила в плен, Артём Петрович смутился сам, однако не дал личным чувствам помешать дальнейшему разговору.

– Что мне теперь делать, дядь Артём?

– А чего ты сама хочешь, девочка?

– Ах, если бы знать!

Но, выпалив это, она тут же поняла, что знает – где-то в глубине своей измучившейся души. И Артём Петрович тоже почувствовал её внутренний ответ самой себе.

Он погладил её по голове, и она глубоко вздохнула.

– Я думаю, ты теперь лучше меня понимаешь, что дальше делать. Одно только скажу тебе, голуба. Решиться на поступок – дело непростое, конечно. Но если в душе есть ясное понимание своих желаний и устремлений, то первый шаг будет сделать совсем не тяжело. А дальше уж и того легче. Главное – эту ясность в себе видеть. Как маяк. Он не даст тебе сбиться с дороги.

– Я понимаю, дядь Артём…

– Эх, если бы и мне так же легко понимать свою жизнь, Любаша! – вздохнул Шилов. – Пойду я теперь, девочка. А ты знай: что бы ты ни решила для себя, я всегда буду на твоей стороне. Поняла?

– Поняла! И спасибо вам за всё!

Она порывисто обняла старого друга, и он поцеловал её ласково в русую макушку. Как будто прощаясь с ней, как будто предчувствуя скорое расставание…