Если скажу, что еще хоть раз перед смертью надо встретиться нам, в ответ кивнешь ли?.. Справедливости ради надо сказать, что пророчества Такубоку сбылись лишь отчасти, и притом опрощение языка не привнесло ничего хорошего в лирику традиционалистов. Те из них, кто пошел по указанному Такубоку пути, очень быстро теряли достоинства классического жанра, не приобретая взамен ничего, кроме вульгарного социологизма. Однако тогда, в период зарождения демократических движений, казалось, что танка могут и должны стать авангардом прогресса. Рассуждая о роли писателя-творца, Такубоку не удовлетворяется общими местами, о нежном, чувствительном сердце, готовом воспарить над земной юдолью. В его понимании правда жизни диктует свои законы искусству:
Бесполезное самосознание «Я Литератор» – как отдаляет оно в наши дни литературу от того, что ей необходимо. Подлинный поэт должен быть таким человеком, который самосовершенствуется и проводит свою философию в жизнь, подобно политическому деятелю, который вносит в жизнь единство цели с жаром, подобным энергии предпринимателя, который имеет ясные суждения, подобно ученому…
Снова и снова обрушиваясь на поклонников утонченной лирики в классическом ключе, Такубоку призывает отказаться от всех и всяческих регламентаций во имя свободного чувства, выраженного свободным языком в свободно творимых образах.
Преклоняться перед поэзией значит создавать себе кумира. Стихи не должны быть напыщенны. Поэзия обязана лишь подробно фиксировать изменчивую эмоциональную жизнь человека, обязана быть ее правдивым дневником.
Сводя творчество к роли «правдивого дневника», сам Такубоку, в силу своего дарования, сумел создать действительно трогательную панораму короткой драматической жизни энтузиаста и мечтателя, сошедшего в могилу совсем молодым от скоротечной чахотки с социалистическими лозунгами на устах. При всей их сентиментальности, танка Такубоку, которые он в знак протеста против рутины записывал в три строки (а не в одну, как делали все его предшественники в соответствии с каноном), несли в себе свежесть и аромат новизны. Чего уже нельзя сказать о его сподвижниках и последователях, которые не жалели сил для дальнейшей вульгаризации жанра и адаптации его к нуждам обывателя.
Вслед за народно-демократической поэзией Такубоку пришли апологеты пролетарской культуры, которые призывали до основанья разрушить старую оболочку танка, наполнив древний жанр новым классовым содержанием. Когда навеянная русским ЛЕФом эйфория схлынула, все демократическое крыло поэтов танка оказалось фактически у разбитого корыта, поскольку использование пролеткультовского поэтического инструментария привело к разрушению самой лирической основы стиха.
Временное торжество идеологизированной поэзии танка не означало гибели жанра в целом, ибо разумное большинство в конце концов все же предпочло остаться в рамках лирической традиции с ее могучим арсеналом изобразительных средств. Однако тридцатые годы, отмеченные разгулом реакции и массовым – вынужденным или добровольным – «поворотом» деятелей культуры в сторону официозной идеологии, знаменовали закат утонченного эстетизма Серебряного века. Мировая война, в которую Япония начала втягиваться раньше прочих великих держав, стала водоразделом, навсегда отделившим блестящую плеяду переживших ее поэтов от прекрасной поры их артистической юности. Серебряный век ушел, чтобы вернуться после войны в отраженном свете иных стихов, в переизданиях старых сборников, в комментированных собраниях сочинений, в воспоминаниях современников, в многочисленных трудах литературоведов.
Лирика танка, как и многие другие феномены традиционной японской культуры, очевидно, обречена на бессмертие. К ней будут обращаться благодарные читатели в следующем тысячелетии точно так же, как обращались в тысячелетии минувшем. С течением времени случайное отпадает, вечное остается. Вечности принадлежат и лучшие строфы поэтов танка Серебряного века.
Масаока Сики
Из книги «Песни бамбукового селенья»
«Проступают вдали…»
Проступают вдали сквозь дымку вешние горы. Высоко в небесах, окаймленных нитью заката, звонко жаворонок распевает… «Садик мой невелик…»
Садик мой невелик. Вон розовый куст одиноко прислонился к плетню. Набухают бутоны на ветках – это значит, лето настало… В думах о родном крае
Из общего корня все восемь стволов вековых, нора барсучья… Сколько лет уже пролетело – ах, «железное дерево», где ты?!. «В комнатушке моей…»
В комнатушке моей собрались сочинители танка – и за чтеньем стихов не заметили, как подкрался солнца луч к фиалкам в горшочке… «Меж домов городских…»
Меж домов городских обитель моя затерялась. Садик мой неказист – и хоть радует взгляд цветами, что-то бабочек здесь маловато… «Открываю глаза…»
Открываю глаза – и вижу, что ливень, хлеставший двое суток подряд, наконец приостановился – безмятежно сияет солнце… «Звонко нынче поет…»
Звонко нынче поет на жердочке канарейка – как и я, человек, видно, радуется пичуга поутру хорошей погоде… Будда
Головы уже нет и руки давно откололись – каменный истукан на обочине у дороги превратился в обычный камень… «Новогодний денек…»
Новогодний денек. Солнце утреннее сияет. Сквозь стеклянную дверь,[1] сквозь прозрачные створки вижу в небесах воздушного змея… «Зимний пасмурный день…»
Зимний пасмурный день. В одиночестве чай распиваю и смотрю на цветок – одинокая роза в вазе лепестки свои растеряла… «Я в осеннюю ночь…»
Я в осеннюю ночь допоздна засиделся за книгой. Слышно издалека приглушенное стрекотанье – где-то мелют чай на продажу… «Сквозь стеклянную дверь…»
Сквозь стеклянную дверь ловлю за своим отраженьем пейзаж вдалеке – на деревьях в роще Уэно нерастаявший снег белеет… «Сквозь стеклянную дверь…»
Сквозь стеклянную дверь в дощатой стене моей спальни виден маленький сад – вот на сосенке у ограды воробьи спокойно расселись… 10 апреля
Сквозь стеклянную дверь любуюсь унылой картиной – под весенним дождем, вся усыпанная цветами, одинокая мокнет вишня… «Темно-красный цветок…»
Темно-красный цветок, распустившуюся хризантему я из сада принес и поставил перед собою, чтобы изобразить на картине… Циньчжоу[2] после боев
После тяжких боев у разрушенного домишки, где никто не живет, распустились и незаметно облетели цветы абрикоса… «Заглянул человек…»
Заглянул человек прямо после подъема на Фудзи[3], рассказал обо всем – я сижу и слушаю молча, протянув свои тощие ноги… «Вызвав переполох…»
Вызвав переполох в моем неказистом жилище, друг сегодня принес замечательный куст пиона в небольшом цветочном горшочке… Сливовая ветка в вазе
Облетает уже ветка сливы, стоящая в вазе, только слива в саду припозднилась нынче с цветеньем[4] – верно, слишком холоден ветер… «Потихоньку кропит…»
Потихоньку кропит бутоны пионов багряных дождик ранней весной, просочась сквозь туманный полог и соломенные покровы[5]. «Тучи легкой грядой…»
Тучи легкой грядой растянулись по вешнему небу, набухая дождем. Даже ветка не шевельнется на кустах ямабуки близ дома… Глицинии в цвету [6]
Глициний цветы, распустившиеся на вершине невысокой сосны, повернулись в одном направленье – это дует ветер вечерний… Ветвь глицинии [7]
Глицинии ветвь, что поставлена в вазу близ ложа, склонилась слегка – и густая гроздь ниспадает на страницы открытой книги… «Глицинии ветвь…»
Глицинии ветвь из вазы слегка наклонилась – и сизая гроздь осенила постель больного, о конце весны возвещая… «Распускается вновь…»
Распускается вновь в палисаднике ирис лиловый – только в этом году суждено мне еще любоваться уходящей весны цветеньем… «Дождь сильней и сильней…»
Дождь сильней и сильней. Я соломенный зонтик поставил, прикрывая пион, – будто ветреная красотка вышла из дому в непогоду… Ёсано Тэккан
Из книги «Север, юг, восток и запад»
Осенним днем думаю о родном крае
Этой осенью вновь я дом навестить не сумею – там, в селенье родном, не дождавшись меня, опадает у реки печальная ива… Песня, сложенная в связи с решительным столкновением Японии и Китая по корейскому вопросу в мае 1904 г. [8]
Право же, ни к чему разговоры вести понапрасну – все вопросы решить может только меч самурайский, только этот клинок заветный!.. Гора Фудзи
Вспоминаю стихи, чтобы с чувствами древних поэтов соразмерить восторг – предо мною в снежном убранстве гордый лик божественной Фудзи!.. «Взял я кисть – и теперь…»
Взял я кисть – и теперь пусть свершится веление рока! Если скажут: «Отдай плоть свою за клинок разящий», не пристало мне колебаться… Путевые заметки из Кореи
Над вершинами гор тоскливым и грозным призывом рык тигриный звучит[9] – все сильнее ветер вечерний, все темнее мрачные пади… Из книги «Пурпур»
«Говорить о любви…»
Говорить о любви[10] мы оба еще не устали. Что ж, удел наш таков – вновь и вновь умирать, воскресая под напев восходящего солнца… «По плечам, по спине…»
По плечам, по спине, словно шелковое покрывало, пряди черных волос ниспадают пышной волною в упоенье ночи весенней… «Я в объятиях милой…»
Я в объятиях милой о славе отчизны забыл – все померкло, поблекло. Лишь звезда в небесах багровеет, да белеют венчики лилий… «Мне изведать дано…»
Мне изведать дано зарожденье неясного чувства, что чуть брезжит во мгле – во врата этой вешней ночи я вхожу, объятый любовью… «Не оставлю ее…»
Не оставлю ее безответной любовью томиться на осеннем ветру – и сто двадцать ри не помеха для того, кто торопится к милой!.. «Осенило ее…»
Осенило ее томление страсти осенней – «Десять лет, десять лет!» – на руке моей пишет кровью из прокушенного мизинца… «Нет, тебе не к лицу…»
Нет, тебе не к лицу оттенки столичной помады – лучше губы окрась свежей густо-багряной кровью из мизинца, что мною прокушен!.. Ёсано Акико
Из книг «Спутанные волосы», «Маленький веер», «Отрава»
«Разве румянец…»
Разве румянец сумеет сказать обо всем – о буйстве крови, о неистовом токе жизни, из весенних грез сотворенной!.. «От любви обезумев…»
От любви обезумев, на огненных крыльях помчусь и сама не замечу, как растает за облаками расстоянье в сто тридцать ри… «Рассвет не наступит…»
Рассвет не наступит! Приникнув к плечу твоему, на смятой постели я слушаю в дреме ночной сладчайшую сказку любви…
