ИНТЕРВЬЮ

– Отношения «власть – народ». Как будто все мы заведомо находимся в положении провинившегося ребёнка. Несмышлёного запуганного малыша, который мог бы прийти к маме с повинной и рассказать, как было на самом деле, но он не идёт, потому что знает, что мама занята, устала и не станет разбираться, а сгоряча отругает или вообще накажет. Среднестатистический россиянин привык решать проблемы самостоятельно, потому что так проще и безопаснее.

– И быстрее.

– Точно. Постепенно я стала замечать определённые закономерности в работе не только правоохранительных, но и всех провластных структур. Они похожи на абьюзивные отношения, когда о тебе вроде бы заботятся, но делают это так, что перестаёшь верить в себя, в свои права и возможности. Чтобы защититься от внешних опасностей, ты подпадаешь под влияние внутреннего тирана. В нашем случае это – путинский режим.

Боря молчал. Его взгляд можно было бы расценить как осуждающий, если бы не было очевидно, что он считает так же.

– Я понимаю, почему ты так смотришь, но меня приводит в бешенство мысль, что нас унижают за наши деньги. Когда для красивого отчёта в инстаграм чиновник фоткается с сердобольными старушками или на фоне только что открывшегося парка, а после вся бутафория сворачивается: бабушки идут доедать свои сухари, а вход в парк затягивают оградительной лентой, потому что там, оказывается, ещё ничего не готово.

Когда во время карантина вместо того, чтобы обеспечить сохранность рабочих мест или как-то иначе поддержать людей, оставшихся без дохода, включилась беспощадная карательная машина в виде кордонов на дорогах и штрафов. Когда, вместо конструктивного разговора с представителями малого и среднего бизнеса, в преддверии Нового года в кафе и рестораны вламывался омон и гости укладывались лицом в пол. На мой взгляд, всё это очень унизительно.

– Чиновники в соцсетях, на мой взгляд, это шаг к открытому диалогу. Разве нет?

– Да, как и батюшки в тикток. Всё это хорошо, если не происходит подмены понятий. Если забота не становится погоней за подписчиками.

Слушай, на самом деле я не такая лютая оппозиционерка, как может показаться. Иногда я ставлю себя по другую сторону воображаемых баррикад, и в целом могу понять мотивацию и доводы людей у власти. Нас действительно много, и все мы чего-то хотим. Угодить каждому невозможно. За усталостью приходит раздражение, а за ним безразличие. Такова природа человека – до бесконечности ковыряться в дерьме и жаловаться на то, что кто-то в этом виноват. С этой позиции всех становится жалко.

С другой стороны, не жалко никого, потому что все мы взрослые люди и каждый несёт персональную ответственность за то, что происходит в стране и обществе.

Знаешь, как часто, вращаясь среди людей достатка ниже среднего, я слышала слова: «Так исторически сложилось», «Придут другие – тоже начнут воровать». Или вот, моё любимое: «Зато нет войны». Так говорят те, кто не готов разбираться и лезть с вопросами к серьёзным дядям в пиджаках.

– А ты готова?

– Да, представляешь, я сама от себя в шоке. Сейчас я делаю такое, о чём раньше не могла даже подумать.

– Например?

– Публично высказываю своё мнение, вступаюсь за тех, кто стал невинной жертвой судебной мясорубки. Разве этого мало?

– Нет, я считаю, достаточно. Как думаешь, почему люди боятся прихода новой власти?

– Пропаганда. Нам записали этот страх на подкорке: «Помните, как было раньше? Вы что, хотите так же?!» Многие даже не понимают, откуда берутся эти мысли, но неосознанная убеждённость – вещь въедливая и страшная. Да я и сама так размышляла, когда на первом месте были вопросы выживания.

Понятно, почему бедняки не протестуют. Какое им дело до таких метафизических явлений, как права женщин или допуск кандидатов, – о чём это вообще? – когда надо раздобыть денег на гречку с сосисками. Или фанфурик боярышника. Кому что. На протесты выходят в основном представители среднего класса и выше. Те, у кого в голове звучит фраза «я хочу, чтобы мои дети жили в справедливом обществе», а не «я хочу, чтобы мои дети были сыты и не замёрзли».

– Есть ещё одна классная фраза, которую часто повторяют с экранов: «Но при нём же стало лучше!»

Ева подхватила:

– Хочется рассмеяться в ответ: «По сравнению с чем?» Если сравнивать с беспределом девяностых, возможно. Или с пустыми прилавками восьмидесятых. Но люди должны понимать, что сравнивать надо не с тем, что было, а с тем, что могло бы быть. Кстати, помнишь начало двухтысячных? Как блистательно Путин начинал свой путь?

Боря утвердительно качнул головой.

– Я была девчонкой, когда случился дефолт, в квартирах отключали свет, а очереди в сберкассу выстраивались на несколько километров. А потом белобрысый старик, разговаривающий на непонятном ребёнку диалекте, сказал: «Я устал – я ухожу». Вдруг появился рыцарь, окружённый ореолом света, полная противоположность старому обрюзгшему первому лицу государства. И люди поверили в светлое будущее. Это был чудесный момент в истории страны. Ни у кого не возникало сомнений, напротив какой фамилии ставить галочку в бюллетене.

– Раз уж речь пошла о голосовании: до две тысячи двадцать четвёртого осталось три года. Как думаешь, мы увидим Владимира Владимировича в списке кандидатов?

– Ты бы ещё спросил, кто может стать его преемником? – рассмеялась Ева. – Он годами создавал вокруг себя ауру непредсказуемости. Мне кажется, из пятидесяти возможных вариантов, которые мы можем предположить, он выберет семьдесят второй. Вот скажи, до выступления Терешковой мог кто-то представить вероятность обнуления сроков в поправках?

– Может, кто-то и мог.

– Я думаю, не произойдёт ни одного прогнозируемого сценария. Случится что-то совсем иное.

– Ты рассматриваешь вариант насильственной смены власти?

– Революция?

– Да, или «дворцовый переворот».

– Слушай, я, конечно, тот ещё «диванный политик», но такие предположения строить не стану. Единственная очевидная для меня вещь, что когда-нибудь эпохе правления Путина наступит конец. Это неизбежно, как ноябрьский снег, которого коммунальные службы каждый раз не ждут.

Дело в том, что ни один человек, ни при каких внешних условиях не должен находиться у власти так долго. Люди портятся, как переспелые помидоры, на раз-два. Да, в начале правления он был чудо расчудесное, и это прекрасно. Но то – было. А сейчас – это сейчас. Сам видишь.

Появятся новые такие же красавчики, а может, лучше. Или нет. Это не страшно, ведь за ними придут новые. Главное, понимать, что держаться за кресло не надо. Президентский срок – это не миссия и не призвание, а работа, которую нужно постараться сделать хорошо, а потом уйти под рокот благодарных аплодисментов, чтобы заниматься не менее важными вещами.

Гарантия сменяемости власти позволяет государству копить опыт и, следовательно, развиваться. Это как история с бабушкой, которая пугает внука плохой погодой и не выпускает гулять, ни зимой, ни летом. Мальчик начинает верить, что снаружи действительно плохо, но плохо всегда внутри.

– Мне кажется, ты немного идеализируешь всю эту историю. Очевидно, что многие процессы не зависят от властных структур и даже президента. Есть более могущественные силы, которые прилипли к бюджетной «кормушке». Даже если к власти придут другие люди, элита постарается сохранить всё как есть.

– Я думала об этом. И знаешь, что я тебе скажу? А прикинь – нет. Прикинь, всё это не так, нет никакой организованной элитарной власти. Вдруг это часть пропаганды?

– И коррупции нет, и нет досье на каждого единоросса, с помощью которого его контролируют?

– Это просто размышления, может, я ошибаюсь. Вот тебе простая аналогия: когда нужно сделать что-то неприятное, что ты не до конца понимаешь, или то, что пугает тебя, ты сам придумываешь преграды. Возможно, здесь так же. Мы боимся и оттого придумываем врагов, которых не существует.

Интервьюер задумчиво потирал губы указательным и средним пальцем.

– Навального рассматриваешь в качестве нового президента?

– Знаю, что многие на него уже не ставят, но могу сказать, что после возвращения с того света его путь стал менее очевиден. Если честно, я никогда ему не симпатизировала, но он крутой персонаж. Не знаю, смог бы он стать президентом, но символом честности и открытости – сто процентов.

– У меня есть ощущение, что для нового поколения путинский режим – что-то вроде мема, не подвержено тем убеждениям, о которых мы говорили чуть ранее. Они никогда не жили при другой власти и не видели, что может быть хуже того, что происходит сейчас. Есть ли у тебя оптимистичные мысли по поводу роли молодых ребят в грядущих переменах?

– Я отвечу тебе историей из личного опыта. У меня с сыном однажды произошёл такой разговор.

«Почему нужно бороться за то, что называется «правом»?» – спросил меня одиннадцатилетний мальчик.

Сначала я даже не поняла, о чём речь. Но Мир терпеливо объяснил, что в «Википедии» написано: «Права образуют основу статуса личности».

«Я имею статус личности?» – спросил он. «Конечно, как и другие люди», – ответила я. «Тогда почему так много шума вокруг этой борьбы за права? Мы же не можем учиться или работать, не имея прав?»

Они совершенно особенные. Именно поэтому, глядя на современных детей, у меня не возникает вопроса «Будет ли лучше?», для меня это вопрос «Когда?».

Боря довольно кивнул.

– О чём ты мечтаешь?

Ева задумалась.

– Наверное, вернуться в родной город, но уже не запуганной неуверенной в себе девочкой, а человеком, способным решать реальные проблемы. Я мечтаю найти в себе силы взаимодействовать с неудобными людьми: стариками, живущими за чертой бедности, детьми из неблагополучных семей и теми, кто за них отвечает.

Ещё я хочу начать делать что-то своими руками, мечтаю о своём маленьком производстве. Не знаю, чего именно, но внутренний запрос есть. Мне кажется, в этом заключена большая сила.

Интервьюер смотрел на собеседницу, по привычке задрав подбородок и машинально прокручивая обручальное кольцо.

– А ты сам о чём мечтаешь?

– Блин, неожиданно. Меня обычно не спрашивают.

– Я знаю. Поэтому и спросила.

Боря оживился, выпрямил спину и затараторил:

– Однажды я брал интервью у одного парня. Он высказал такую мысль: было бы круто, спустя годы, когда ты уже стал успешным состоятельным человеком, уметь воспринимать всё, как в начале пути. Не костенеть умом, оставаться способным рефлексировать на действительность. Вот это меня прям вдохновляет. Я бы тоже так хотел.

Оба испытующе смотрели друг на друга.

Внезапно Боря привстал и протянул руку:

– Ну что ж, был рад пообщаться. Спасибо за эти несколько часов.

– И тебе спасибо, – выдохнула Ева.

Оператор выключил камеру. Каждую по очереди.

– Что-то ещё будем дописывать? – спросил он уставшим голосом.

Ева извиняющимся взглядом посмотрела на обоих парней:

– Давайте передохнём и, думаю, кое-что ещё надо будет добить.

Часть 5. Главная

Ребята переместились на кухню и расположились за массивным обеденным столом. Ева выгрузила на него кое-какие продукты, и все трое начали неразборчиво закидывать в себя еду. Молчаливое жевание прервал Боря:

– Пожалуй, это была самая странная съёмка, в какой я участвовал. Когда до меня дошло, что ты хочешь сделать, меня аж пот прошиб.

– Жалеешь?

– Пока нет, но что будет в ближайшие дни и недели, боюсь представить.

Скептически настроенный оператор пробурчал:

– Ты же понимаешь, что шансы пятьдесят на пятьдесят. Либо нас захейтят и видео придётся удалить, либо это действительно взорвёт интернет и ты станешь знаменитой в одно мгновение.

– Не худший расклад, – спокойно отозвалась Ева. – Боря, ты как вообще?

– Думал, будет хуже. Я так погрузился во всю эту историю, что на полном серьёзе добивал вопросы и делал уточнения. Безумие, конечно, но я даже сопереживал, будто слышу ответы впервые.

– Да, видела, это было круто! Я чувствовала, что некоторые импровизации идут от чистого сердца. Спасибо.

– Многое из того, что мы обсуждали правда?

– Почти всё. Хотя…

Ева усмехнулась и облизала пальцы.

– Что?

– Я не стала бы ждать одиннадцать лет для реализации идеи. Это безумие! Точку кипения невозможно перенести во времени.

– Почему нельзя было просто написать книгу и попытаться издать её?

– Потому что это другой вид творчества.

Ева помолчала, затем добавила:

– Я всю жизнь думала, что я писатель, но это не так. Моя цель продвигать мысль, а как я буду это делать, зависит только от моей фантазии.

– И в чём главная мысль? Что должен понять зритель, когда посмотрит этот выпуск?

– Ребят, я понимаю, что все устали, но давайте запишем последний короткий кусок с моим обращением. Знаю, что так не принято, но это нестандартный случай, и, мне кажется, так будет правильно.

Парни пожали плечами.

Группа вернулась в просторный зал, подсвеченный холодными фарами осветительной техники. Чернота за окном создавала зябкое ощущение наготы. Ева задвинула шторы и уселась в то же кресло, где провела почти весь день.

Крупный план. Немолодая женщина в сером балахоне оверсайз и в узких чёрных джинсах, наклонилась чуть вперёд, локти упёрла в колени, пальцы скрестила между собой, но не сжала, а растопырила, словно иглы дикобраза.

«Люди, я обращаюсь к вам, потому что больше не боюсь себя и того пути, который мне предстоит пройти.

Я решила, будет честно признаться, что вопросы к интервью были написаны мной заранее, что не было никаких одиннадцати лет ожидания, эксперимента с самоизоляцией, работы в такси и феи-крёстной. Не было книги, сделавшей меня суперзвездой. Я купила возможность привлечь ваше внимание, обратившись за помощью к самому известному интервьюеру в стране. И он не отказал мне.

Понимаю, что вы можете чувствовать себя обманутыми. Возможно, вы разочарованы. А может, хотели бы прочитать мою книгу? Так вот, она перед вами. Просто не в том формате, к какому вы привыкли.

Это интервью и есть – книга».

Ева на несколько секунд опустила голову, прервав речь. Парни переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Но она снова вцепилась взглядом в объектив и заговорила:

«Раньше мне казалось, что у меня катастрофически мало времени. Я боялась потратить его на то, что не принесёт результата. А поскольку я не могла знать, что именно сработает, металась от одного дела к другому, чем сводила с ума себя и окружающих.

Прошли годы, и я научилась контролировать эти процессы. Я сознательно замедлялась, когда чувствовала, что меня несёт. Стараясь концентрироваться на чём-то одном, доводя каждое движение до совершенства, я словила что-то вроде дзена.

Десятки раз меня пронзало отчётливое понимание принципов бытия, но я отрицала саму идею, что этому есть практическое применение. Я, как обожравшийся сладостями ребёнок, испытывала бесконечное счастье и рвотные позывы одновременно.