ИНТЕРВЬЮ

Боря кинул беглый взгляд на телефон, будто опасаясь, что тот может исчезнуть.

– Расскажи подробнее, как это происходило?

– Если честно, это был ад. Спасало, что я и до этого максимально редко контактировала с людьми. Всё же отсутствие возможности видеть и слышать другого человека пробуждает внутри что-то нехорошее.

В первые дни я поняла, насколько мы зависимы от смартфонов. Сначала казалось забавным, когда руки непроизвольно двигались в поисках чего-то твёрдого и гладкого. Через три дня у меня началась настоящая ломка. Серьёзно, меня прям тошнило. Я пыталась читать, но от чтения словно начиналась морская болезнь. Я даже решила, что подцепила ротавирус и мой план полетит к чертям, если придётся идти за лекарствами или, ещё хуже, вызывать врача.

– Что – реально рвало?

– Нет, но казалось, что это может случиться в любой момент. Знаешь, было такое чувство, мерзкий такой мандраж, будто должно произойти что-то страшное.

Я старалась больше спать, ела по минимуму, надолго погружаясь в размышления. Мне казалось, чем дальше я уйду от реальности, тем в большей безопасности буду. Понимаю, это звучит иррационально, но почему-то сработало.

– Как ты это поняла?

– В одно утро я проснулась и посмотрела на старые настенные часы. Было две минуты девятого. Я поднялась и почувствовала такую лёгкость, словно я дух, который вышел из тела и полетел в безмятежное никуда. Точнее, на кухню. Я поняла, что готова поглощать еду и литературу. Книг было припасено немало.

Начав читать, я осознала, что дни полетят незаметным барсом. Опасность миновала.

– Что ты читала?

– Сначала я решила перечитать «Путешественника по снам» Джека Лондона. Когда-то давно меня эта книга сильно впечатлила, хотелось понять, произойдёт ли магия теперь.

– Произошла?

– Ты когда-нибудь перечитывал книги?

– Ну, может, было два-три раза, что-то из школьной программы.

– Тебе казалось, что читаешь впервые?

– Конечно. Что я мог понять из «Евгения Онегина» в шестнадцать?

– Именно! На каждом этапе жизни ты готов принять только одну из бесконечного множества граней произведения. Остальное для тебя пока скрыто, притаилось и выжидает своего времени.

– Что ещё читала?

– Последние работы Пелевина, которые почему-то обошла стороной.

– Нравится его творчество?

– Не всё, но он кумир моей юности. Знаешь, когда тебе пятнадцать и ты всегда с дребезжащим панк-роком в наушниках и книгой Пелевина под мышкой, кажется, что жизнь принадлежит тебе одной. Юность такая стрёмная, но искренняя до головокружения.

Боря еле заметно кивнул, в глазах что-то заискрилось.

– Наконец осилила «Улисса» Джойса. Это мой личный Эверест, несколько раз топталась у его подножья.

– Назови пять твоих любимых авторов или книг.

– Прям так с ходу… – занервничала Ева, – подожди, сейчас они подерутся в моей голове за первенство.

Её взгляд забегал по полу.

– Пусть это будут Милан Кундера и его книга «Бессмертие», Тони Моррисон «Возлюбленная»… и-и-и… – нараспев проговорила она, – «Братья Карамазовы», хотя Достоевского я не люблю.

– Почему? – нахмурился парень.

– Это экзистенциальный вопрос, – рассмеялась Ева.

Боря молчал. Манера шутить этой женщины приводила в ступор.

– Извини, – почувствовав, что забрела не в ту степь, Ева попыталась свернуть с опасной дорожки. – В съёмной квартире, где я жила, оказалась небольшая библиотека с ноткой советского колорита, там я нашла вполне читабельные вещи, Набокова, например.

– «Лолиту»? – интервьюер встрепенулся. – Как относишься к этому произведению?

– Омерзительный шедевр – вот как отношусь. Такие вещи нужно читать не ради сюжета, а в исследовательских целях, чтобы понимать, насколько крутым автором можно быть, как ловко создавать не просто истории, а вселенную внутреннего мира человека. Гениально. Отвратительно и гениально.

– Я не просто так спросил именно об этой книге. Понимаешь, наверное.

– Не совсем.

– Ты не находишь, что у «Лолиты» и твоего бестселлера есть общие черты?

– Ну знаешь, можно бесконечно проводить параллели с вещами, которые повлияли на моё творчество. Почти всё прочитанное повлияло.

– Мы вернёмся к этому чуть позже, я попытаюсь показать, что я имею в виду. Кстати, не мне одному такое сравнение пришло в голову.

– Окей, не стану спорить. Хотя не согласна.

– Когда ты начала писать книгу? Как это было? Опиши процесс.

– Когда почувствовала, что она из меня выплёскивается. Я не различала ни одного конкретного слова, но ощущала, как внутри шевелится нечто целостное, готовое прорваться.

Классное такое чувство. Ты неспешно слоняешься по квартире, гладишь обложки книг с выпуклыми буквами, поливаешь цветы. А оно всё время беззвучно колышется внутри. В мыслях полная тишина. И вот ты садишься за стол, берёшь ручку (именно так мне пришлось работать в условиях отсутствия гаджетов) и осторожно приоткрываешь дверь подсознания. Сначала лишь щель, чтобы тебя не сбило с ног. Потом всё шире и шире. И тут начинается такой гам в голове. Одни кричат одно, другие – другое. «Мы хотим жить! Нам тоже есть что сказать!» – Ева выкрикивала слова сдавленным полушёпотом и забавно потрясала руками. – В общем, поплясала я под их дудку. Пришлось потрудиться, конечно.

– Под чью дудку? О ком ты говоришь?

– Я бы могла просто назвать их «голоса», но это было бы слишком… не знаю… по-киношному, что ли. Нет, не голоса – как же объяснить?.. – вехи. Каждая фундаментальная мысль, обросшая человеческим опытом, ошибками, трагедиями. Для себя я называла их блоками. Блок первый: детские травмы. Блок второй: сексуальность и насилие. И так далее.

– И они как бы говорили с тобой?

– Скорее, они спорили между собой. Слушай, ты так передёргиваешь, будто я сумасшедшая. Нет, ты спроси любого писателя! В моменты так называемого вдохновения в голове происходит кровавое месиво. Даже если ты пишешь сказку о зайчатах. Слова борются за существование на бумаге. Они настоящие герои.

– Когда дописала, что почувствовала?

– Голод. Я всегда после творческих излияний ужасно хочу есть.

– Было чувство, что ты создала что-то выдающееся?

– Нет, конечно, – засмеялась Ева, – я половину потом перечеркала, даже больше. Книге, как дрожжевому тесту, нужно дойти. Я оставила рукопись полежать, а когда вернулась к нормальной жизни, если можно её так назвать, стала переносить в электронный формат, и вот тогда, можно сказать, я её переписала заново.

– Ты уложилась в то время, которое было обозначено для эксперимента? Сколько дней ушло на первый вариант?

– Да, у меня даже осталось два дня. Я закончила тринадцатого мая, а пятнадцатого должна была выйти из дома. Работа над книгой заняла сорок дней.

– Символично, – хмыкнул парень. – Что делала последние два дня?

Ева задумалась.

– Помню, у меня сильно болели пальцы от шариковой ручки. И вообще всё тело. Когда пишешь, не чувствуешь напряжения, а потом приходит расплата. Лежала просто, отсыпалась.

– Представляла, чем займёшься после? Что-то планировала?

– Очень хотелось за руль, погонять по городу, в кафе сходить.

– Получилось, учитывая, какая ситуация была в стране на пятнадцатое мая?

– Рассказать о моём первом дне в мире, где все сошли с ума из-за коронавируса?

– Конечно! Блин, ты же вообще ничего не знала?

– Вообще ничего.

– В Москве и Питере самая жопа началась где-то в двадцатых числах марта: обращения Путина, длинные «выходные» и прочая шляпа. Ты всё это, получается, пропустила?

– Да, я как Фрай из «Футурамы» очнулась в будущем, а там…

– Как ты поняла, что всё изменилось? Включила телефон?

– Не совсем, до телефона нужно было добраться. Я вышла на улицу, вдохнула утреннюю прохладу солнечного майского утра, голова закружилась, и я подумала: «Вот она – жизнь, очищенная от примесей».

Первое время я не могла избавиться от чувства, что меня будто кроет после эксперимента. Восприятие было сильно искажено.

Путь до парковки занял минут пять: пара-тройка домов и светофоров. Я тогда ездила на «Шкоде-Октавии», моей любимой «Пуле».

– Пуле? Почему? Пуляла шустро?

– Ага, турбированный движок один и восемь, шестиступенчатый робот DQ250, – Ева мечтательно улыбалась.

Многозначительная пауза. Короткий кивок.

– Так, ты пошла на парковку…

– Ну да. Только вышла из подворотни, смотрю – дедуля ковыляет с палочкой. Классический такой дед алкаш в трениках с авоськой и – в медицинской маске.

Его вид меня сначала даже позабавил. Но вдруг кольнуло неприятное предчувствие. Реальность будто начала обрастать новыми деталями, пространство деформироваться.

Я ускорила шаг, оставалось завернуть за угол, и вот она – парковка. Сквозь стекло по-деревенски обжитой будки охранника мелькнула синяя «морда» медицинского средства защиты. За маской скрывался смотритель – добродушный бурят Дархан. Он вывалился из тёплого убежища вагончика и направился ко мне.

«Пропуск заказала?» – «Какой пропуск? Я машину забираю», – недовольно буркнула я. «Ты где пропадала так долго? Машину прогревать надо», – пожурил меня Дархан. «Дела были». – «Уезжала, что ли?» – подозрительно прищурился бурят. «Нет, тут». – «А про пропуск не слышала?» – покачал он головой. «Выпустишь меня?» – «Конечно. Делай как знаешь».

Я прыгнула на водительское сиденье. Несмотря на то что безумно хотелось поскорее завестись и рвануть вперёд, навстречу шершавой дороге и пролетающим мимо столбам, я замешкалась. Внутри копошились вопросы.

«Зачем пропуск?» – обратилась я к Дархану через открытое окно. «Остановят, пропуска не будет – штраф заплатишь. Четыре тыщи». – «За что?» – «За несоблюдение режима… этого, как его… самоизоляции». – «А маску зачем нацепил?» – «Маску обязательно носить сказали». – «Зачем?» – Он пожал плечами.

Меня прошиб пот.

«Блин, – думаю, – ну всё, наверное, кукуха поехала взаперти. Моя самоизоляция окончена, почему я должна какой-то штраф платить? И откуда они вообще про это знают? И кто эти они?»

«Спасибо», – сказала я и нажала кнопку стеклоподъёмника. Резинка со свистом вытолкнула гладкую поверхность, и мир затянуло мутной плёнкой. За два месяца машина превратилась в пыльную каракатицу.

«Пуля» неслась по оголодавшим улицам. Не покидало чувство, будто я во сне или параллельной реальности. То там, то тут невесело мелькали люди в медицинских масках.

«Господи, что я пропустила?» – крутилась назойливая мысль.

Я свернула на обочине. Меня вдруг осенило! Что же я сразу не включила телефон! Привычка в любой непонятной ситуации хвататься за мультифункциональное средство связи пропала за шестьдесят дней без следа. Я нервно запустила руку в бардачок под торпедой и нащупала заветный прямоугольник. Почувствовав, как энергия всемогущества перетекает по моим пальцам прямо в мозг, я тихонько застонала. Согласитесь, информация дарит возбуждающее ощущение превосходства.

Следующие сорок минут были для меня непростыми. Я пролистала твиттер и новостные телеграм-каналы, посмотрела несколько роликов на ютуб. После чего закрыла глаза, представляя себя выжившей после зомби-апокалипсиса. Мысленно я пыталась восстановить цепочку событий, чтобы прийти к тому уровню смирения или паники, в котором люди пребывали естественным образом.

Я представляла, как изменились жизни моих сестёр и брата, друзей и знакомых, абстрактных представителей разных профессий. Я моделировала немые сцены с хватающимися за волосы главами государств и генеральных директоров крупных компаний. Но вместе с тем моему мысленному взору предстали бабушки и дедушки в глухих сёлах, которые наблюдают по телеку за безумием, поглотившим мир. Они не сомневаются, что их это не коснётся. Весь этот коронавирус где-то там, в Москве, где метро и самолёты. Они и представить не могут, что осенью катастрофа доберётся до регионов и приведёт к вымиранию целых деревень.

Я вдруг поняла, что не знаю, где мои дети и бывший муж. О том, что меня не будет на связи два месяца они знали и не беспокоились. Когда же я созвонилась со Стёпой, он посмеялся, сказав, что я всегда была торопыгой, даже на самоизоляцию ушла раньше всех. Дети заверили, что сидят дома, учатся и работают удалённо.

Напряженно разглядывая проезжающие мимо машины, я думала, что будет со мной теперь. Понимаю, в точности так же размышлял каждый человек, столкнувшийся с новой реальностью. Но мне-то что было делать?! Править рукопись, рассылать редакторам и издательствам? Пожалуй, так. Как же мне не хотелось возвращаться в состояние, из которого я только что вырвалась. Казалось, вселенная издевается надо мной.

Я поставила машину на парковку и, удручённая, поплелась домой. Дархан с молчаливым пониманием проводил меня взглядом.

Следующие несколько дней я сидела на новостной игле. Было ли мне страшно за жизнь и здоровье, своё и близких? Не особо. Страх был совсем иного рода. Я вдруг поняла, что не успела попрощаться с тем, что было раньше. С миром, где слово «коронавирус» не звучит из каждого утюга, где люди не сторонятся друг друга, не боятся обняться или хотя бы пожать руки.

Я понимала, что значит закрытие границ и остановка производств, – это сулило ещё бо́льшую нищету тем, кто и так бедствовал, и ещё большее ожесточение тех, кому было что терять.

Постепенное снятие ограничений началось с середины июня. Люди вырвались из лап собственного страха, нагнетаемого с профессиональной расчётливостью. После бури всегда хочется смеяться, чудить, радоваться любым мелочам. Это чувство витало в воздухе. Ничто больше не могло удержать изголодавшийся по нормальной жизни народ от активности и общения. Слово «коронавирус» вдруг стало антитрендом.

Тогда я поняла, что самоизоляция по собственному желанию и вынужденная изоляция совсем непохожи. Помню, как быстро летели дни, когда моё первое заточение перевалило через экватор. Я смотрела в календарь, и казалось, что мчусь с горы. Всё иначе, если есть уверенность в точке выхода из временных неудобств. Устанавливая собственные правила, ты ощущаешь самоконтроль, преодоление, выдержку. Но, оказавшись под властью даже не конкретных людей, а обстоятельств, при которых люди вынуждены проявлять в отношении тебя агрессию, ты испытываешь мрачные чувства: страх, отчаяние, неконтролируемую злость.

В тот месяц, когда из одного котла отчуждения мне пришлось прыгнуть в другой, я по-настоящему ощутила ценность общения с людьми. Я много переписывалась, особенно с теми, чьи посты в социальных сетях сквозили болью, похожей на помешательство. Я писала слова поддержки, но этого было недостаточно. Возобновив работу в такси, я начала испытывать неестественную эмоциональную близость почти к каждому пассажиру. Такой всеобъемлющей солидарности никогда прежде не чувствовала. Я разговаривала с людьми, слушала истории о том, как они пережили карантин. Было ощущение, будто весна две тысячи двадцатого уничтожила всё, что нас отталкивало друг от друга. Раздражение и брезгливость исчезли. Каждый человек стал восприниматься уникальной единицей, ценностью, которую надо оберегать.

Однажды я сидела дома перед ноутбуком, и в ночном отражении окна увидела решительную женщину, это была я, для которой страшнее бездействовать, чем наоборот. Тогда я начала обзванивать кураторов благотворительных и социальных организаций и узнавать, где могу быть полезной. Так я вышла на приют для женщин, оказавшихся в сложной жизненной ситуации.

Во время карантина по предписанию властей почти все такие приюты были принудительно закрыты. Это серьёзно усугубило и без того чудовищную ситуацию с домашним насилием. Единственный дом, который продолжал принимать женщин, находился в Москве. Я собрала вещи и поехала туда. Общаясь с руководством и обитательницами так называемого безопасного места, я была потрясена отсутствием законодательной базы, позволяющей хоть как-то защититься жертвам насилия. Каждая вторая рассказывала о случаях, когда участковые отказывались приезжать по вызову, так как факта совершения преступления пока не было. Им предлагалось обратиться в полицию после того, как их изобьют… или убьют.

Образование в сфере психологии помогло найти общий язык с некоторыми постоялицами, и мы неплохо поладили. Думаю, не стоит рассказывать истории, которые они мне поведали. Это такие истории, слушая которые многим захочется воскликнуть: «Ну как же так! Почему сразу не заметила? Почему не ушла? Почему молчала и терпела?!».

Особенность абьюзивных отношений такова, что никто не способен распознать их, а тем более самостоятельно прекратить. Никто, даже умные, образованные, знающие себе цену городские барышни.

Хорошо, когда можно запереться в уютной квартирке, снимать стресс во время пандемии чашечкой какао, отгородившись от родни и всего остального мира стеной монитора. Хорошо, когда после бешеной гонки, наступает время затишья, и ты можешь побыть наедине с собой, разобраться в том, что происходит внутри, заняться самообразованием, осуществить то, о чём давно мечтал.

Плохо, когда из-за вынужденной изоляции ты оказываешься наедине не с собой, а с человеком, которого в обычной жизни видел пару часов в день, и даже в эти часы старался с ним не взаимодействовать. Плохо, когда твой партнёр, потеряв возможность растрачивать энергию вне дома, отрабатывает её на тебе. Когда вы так подавлены потерей средств к существованию, что вините в этом друг друга и детей, которые без конца бесятся и орут.