Ящики и крышки

– Со мной все в порядке. Только… голова болит. Воды…налейте.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась я.

Пожалев, что нет пипетки, я смочила водой, которую предусмотрительно захватила с собой, носовой платок и осторожно выжала его на дно коробки. Мужчина жадно слизывал капли.

Понимая, что медлить нельзя, я закрыла коробку и, прижимая ее к груди, заторопилась обратно. Я припозднилась, исследуя квартиру, на улице появились первые прохожие, поэтому мне пришлось спускаться осторожно. На мое счастье лестница стояла на прежнем месте, и никто не успел позариться на нее. Я боялась, что на меня будут показывать пальцем, или хуже того, арестуют за незаконное проникновение. Коробка выскальзывала из рук, а шатающаяся лестница ходила ходуном, оказавшись гораздо менее надежной опорой, чем я рассчитывала, но все обошлось. Я спрыгнула на землю, а чтобы замести следы, спрятала лестницу во дворе.

В метро было больше народу, чем обычно.

– Кто там у тебя, черепаха? – спросил меня какой-то малыш, усевшись рядом и тыкая пальцем в коробку, которую я поставила на колени, бережно обхватив руками.

– Секрет, – я поднесла палец к губам.

Это действительно был мой секрет. Пожалуй, единственный за всю жизнь.

VI

А еще это был первый мужчина, которого я привела в свой дом. Ему не пришлось наклонять голову, чтобы пройти в дверь под низким потолком. Обычный мужчина вряд ли захотел бы жить со мной, ведь невозможно все время ходить согнувшись. Нам не пришлось расчищать место в шкафу, делиться вешалками и ссориться из-за ящиков.

Я принесла его, как Иван-царевич лягушку в отцовский терем, бережно укрыв ладонями. У лягушки не было ничего, кроме стрелы во рту и выпученных лишенных век глаз. Представляю, как юный Иван, почти мальчик, безусый и тонкошеий, посадил ее на ладонь и, вытянув руку, с упрямой обреченностью показывал всем, а лягушка скользила по их лицам невидящим взглядом, наводя оторопь. Пока все переглядывались и пожимали плечами, он зло выпалил: «Вот моя невеста», сдерживаясь, чтобы не разрыдаться от обиды.

У меня все было наоборот. Меня никто не встречал, когда я входила в квартиру, не заглядывал под крышку, да и стрелы никакой не оказалось, мы были безоружны друг перед другом.

Дома я достала мужчину из коробки и приготовила ужин: накрошила сваренной в мундире картошки с остатками сыра и сарделькой. Он ел руками, хватая куски, давясь без разбора всем, что я выкладывала перед ним: долька огурца, очищенное яблоко, кружок колбасы с кончик ногтя.

Утолив первый голод, мужчина вопросительно взглянул на меня, и я поняла намек, капнув водки в колпачок от зубной пасты.  Он выпил, крякнув, и продолжал жадно есть, повернувшись ко мне спиной. Я завороженно смотрела, как движутся его уши, мускулы перекатываются под футболкой и наливается силой загривок.

Мужчину не заботило, что на него смотрят, он утирал губы краем футболки, несколько раз громко рыгнул. Вскоре глаза его замаслились, голова отяжелела. Он снял кеды, оставшись в носках, от которых, несмотря на кукольные размеры, шел плотный запашок.

Я подумала, что он захочет вымыться, набрала воду в канистру, отколупнула ногтем мыло, капнула пены.

Он наблюдал за моими приготовлениями, привалившись к стенке коробки и сложив руки на животе.

– Я вам тут ванну налила… Если захотите искупаться, – я пододвинула канистру и поспешно добавила: – Не стесняйтесь, я отвернусь.

Мужчина хмыкнул:

– Да смотри, если хочешь, жалко что ли. Давно, поди, мужика голого не видела?

Он разделся, ловко подтянулся, держась за горлышко канистры и нырнул, сверкнув пятками. Вода доходила ему до шеи, он намылил голову, отфыркиваясь, а утреннее солнце осветило стол, делая его похожим на пляж.

Я старалась не разглядывать своего гостя слишком пристально, хотя умирала от любопытства. Что у него внизу? Все как у нормальных людей или гладкое ровное место, какое бывает у кукол? Мужчина мылся шумно, с удовольствием, забрызгал пеной стол так, что я еще несколько дней ощущала привкус мыла в еде.

Я расстелила большой носовой платок, мужчина, не обращая на меня внимания, вылез из канистры, прошлепал босыми ногами по столу, растер спину платком, довольно похрюкивая, брызги от него летели во все стороны. Он поворачивался ко мне то одним, то другим боком, наклонялся, чтобы вытереть пальцы на ногах, бесстыдно подставляя моему взгляду свои причиндалы, как дитя на пляже.

– Одежда есть у тебя? – спросил он ворчливо. – Или мне голым ходить? Футболка, джинсы нужны, на мой размер.

Он говорил буднично, словно речь шла об обычной одежде, которую можно найти в магазине.

– А где… где вы покупаете себе одежду? – запнувшись, спросила я.

Он расхохотался.

– Я? Покупаю себе?

VII

На следующий день я зашла в «Детский мир» и выбрала набор кукольной мебели. Больше всего мне понравился трельяж, похожий на настоящий, но распаковав коробку, я едва не расплакалась от досады: зеркало в нем заменял кусок фольги.

Старую обувную коробку я выбросила, заменив на просторный фанерный ящик. Сняв верхнюю крышку, чтобы мужчина был виден как на ладони, устроила внутри спальню. Стенки ящика оклеила фантиками от конфет, поставила кукольную кровать с пологом и высокой спинкой, нарисовала окно, которое обрамлял плюшевый занавес, для чего без сожалений изрезала любимую кофту. На полу лежала медвежья шкура (кусок меховой опушки от жилетки), а на стене висела картина в раме (вкладыш из-под жвачки).

Я чувствовала себя настоящим дизайнером, пока вырезала, капала клеем, растирала указательным пальцем. С работы я летела как на крыльях, бежала к своему герою из обувной коробки, задыхаясь от счастья.

Пока я уснащала семейное гнездо пухом и блестками, мой гость сидел, брезгливо скривившись, не принимая участия в хлопотах. Я нашла мастерицу по интерьерным куклам, которая взялась сшить ему гардероб. Разумеется, я скрывала, зачем мне это нужно, и хитрая швея, сообразив, что дело темное и нужно к спеху, заломила непомерную цену. И я заплатила – есть сделки, заключая которые не принято торговаться.

Ждут ли нас те, кто не может уйти? Или просто заполняют время как пустоту, которую так и тянет набить до отказа чем угодно, даже ненавистью?  Первое время, возвращаясь с работы, я находила мужчину сидящим на подоконнике, с наперстком, который он использовал в качестве рюмки, и к моему приходу был уже вполпьяна. Он дремал где угодно – возле цветочного горшка или на холодильнике, но только не в любовно обставленной мной спальне.

Меня это обижало, и я решила поселить его там насильно. В первый же день, запертый в ящике против воли, мой мальчик с пальчик разгромил мебель, сорвал нарисованное окно и растоптал занавески.

– Если ты еще хоть раз, еще хоть раз, – он раздувал ноздри, сжимая крохотные кулаки, – запрешь меня в четырех стенах, я уйду!

Хотя я ухмыльнулась, его слова напугали меня. Я врезала в дверь квартиры дополнительный замок, перед уходом проверяла, закрыта ли форточка, даже заткнула тряпкой вентиляционную решетку. На работе я то и дело трясла головой, отгоняя наваждение: мой мальчик с пальчик выбрался из ящика, проскользнул к двери незамеченным, ушел крысиными тропами. Что ему стоит встать у двери, карауля мой приход, держа иголку наперевес как шпагу? Как только я войду, он с размаху воткнет ее в большой палец моей ноги, благо на дворе лето, и я хожу в босоножках. Я взвизгну и на мгновение потеряю бдительность. Этого достаточно, чтобы он успел прошмыгнуть в дверь и брызнуть по лестнице, только его и видели. Его не ухватить цепкой пастью металлического совка, как пылинку на полу ткацкого цеха.

Когда мы завтракали вместе, я будто невзначай рассказывала, какой у меня зоркий глаз, ведь я, работая уборщицей на фабрике, видела каждый клочок мусора в дальнем углу, и от моего пристального взгляда ничто не укрывалось.

Мужчина хмуро молчал. Мне так хотелось узнать, какие мысли роятся в его голове, и будь на его месте действительно кукла, я бы подцепила ножичком черепную коробку, и заглянула туда, в еще один загадочный ящик, только сдвинь крышку.

А пока я радовалась, что моя квартира настолько мала, и даже мальчик с пальчик в ней как на ладони: если нет на столе, посмотри на подоконнике.

VIII

– Какая же ты женщина, – однажды сказал он. – Если у тебя даже духов нет.

– А тебе зачем? – я ела суп, пристально глядя на него. Я вообще не сводила с него глаз с тех пор, как приходила домой, боясь, что потеряю, как иголку в стогу сена.

– Вот у моей бывшей были, – его взгляд потеплел. – На туалетном столике целая шеренга стояла. Я ходил и флаконы нюхал.

– Она красивая была? – спросила я, перестав жевать.

– Ну такая, – он пожал плечами. – Ничего.

– А чего же она тебя в коробку засунула? Чуть не уморила до смерти? – спросила я. – Твоя красавица?

– Так получилось, – мужчина поерзал. – Дом расселяли, переезд. Она поздно спохватилась, уже машина приехала. А у нее ничего не собрано. Вот и сунула меня в коробку, чтобы грузчики не наступили. А потом забыла.

– Не оправдывай ее! – у меня перехватило голос от злости. Среди склянок с духами у его предыдущей владелицы был явно припрятан пузырек с серной кислотой. – Как можно забыть живого человека? Ведь ты мог погибнуть!

– Она балерина, – сказал мужчина, как будто это что-то объясняло, и в его голосе я уловила нотку гордости. – То есть она хотела стать балериной, поступила в училище, но сломала лодыжку. Кость неправильно срослась, не до балета. Ее отчислили, а она за дверями учительской ревела, не хотела уходить.

Я представила пустой коридор балетного училища, где на лавке сидит, горько рыдая, девочка в пачке и грязных белых колготках.

– В училище сторож работал. Я у него тогда жил, в спичечном коробке, – продолжал мужчина. –  Он подозвал ее, хотел утешить, смотри, мол, что у меня есть. Она подошла, хоть ее и учили быть осторожной, взрослые всякие бывают. Встала на цыпочки, вытянув шею, что он ей там покажет, глаза зареванные. Потом открыла коробок, увидела меня и взвизгнула. Я тогда мальчишкой был, не больше жука.

– Так и остался у нее. Она сразу про балет забыла, – мужчина улыбнулся. Ему льстило, что с его появлением у кого-то все вылетело из головы.

– И сколько ты у нее прожил? – спросила я.

– Лет десять, – посчитал мужчина. – Сначала она играла со мной. Как с куклой. В дочки-матери или в прятки. Я в лошадки больше всего любил. Посадит меня на колени и раскачивается, аж полозья скрипят. У меня дух захватывало. Но потом выросла и дразнить стала. Разденется перед зеркалом и давай крутиться, а меня на подушку посадит, отворачиваться и глаза закрывать нельзя. Как тебе, говорит, моя фигура? Нравится? Обалденные сиськи, правда? Поднимет свое добро обеими руками и пихает мне в лицо, соски огромные, пупырчатые, каждое с тележное колесо. – Он гадливо поморщился.

– Потом стала новые игры изобретать, обидные. Огородит подушками диван и заставляет меня по нему бегать, пока ладонью не прихлопнет, как муху. А потом еще хуже придумала: снимет трусы и садится на меня, вот-вот раздавит, – мужчина бросил на меня быстрый взгляд. – Я по дивану бегаю, ноги подкашиваются, а она хохочет, надвигается смердящей щелью, заслонив все вокруг. Она бы, конечно, меня не раздавила, но пугать любила.

– Отвратительно! – я поморщилась. – А никто больше про тебя не знал?

– Она меня прятала. Если гости приходили, сунет в шкатулку – и на замок. Бросит хлебных крошек, поставит полиэтиленовую крышку с водой, вода прогоркнет за сутки, а приходится пить. Так в темноте и сидел. Балерины они вообще такие, – он прищурился, – жестокие.

– А потом что?

– Она настоящей красавицей стала, – мужчина мечтательно растягивал слова. – Гуляла ночи напролет, жених у нее появился. И потеряла ко мне интерес. Нашла на антресолях аквариум, старый, с позеленевшими стенками, туда меня и сунула, чтобы по квартире не искать. На дне аквариума были разбросаны камни, даже стена замка сохранилась. Рыбы там, наверное, красиво плавали. А я просто ходил по дну, спотыкаясь о руины. Однажды, пока ее дома не было, решил булыжники друг на друга сложить, чтобы выбраться, жаль, закончить не успел. Целый день камни таскал, пальцы ободрал в кровь, пот лил градом, спину не разогнуть. Немного оставалось, до воли рукой подать, но она пришла. Всегда за полночь приходила, а тут, как на грех, вовремя.

Мужчина сгорбился, обхватил колени руками.

– Разозлилась, конечно. Разрушила мою башню, аквариум закрыла стеклом, оставила узкую щель вроде форточки, чтобы я не задохнулся, но и протиснуться не смог. В аквариуме и так воздух был застойный, гнилостный, а тут и вовсе дышать нечем стало. Я снулый стал, заторможенный, голова тяжелая от духоты, куда такому бежать. Только и смотрел сквозь мутное стекло, прижавшись к нему носом, как она приходила, садилась к зеркалу, волосы расчесывала, прыскала духи на запястье, поднося ладонь к лицу. Через размытое стекло она мне еще красивее казалась, я ее такой и запомнил.

– Вот оно что, – протянула я, чтобы хоть что-нибудь сказать.