– Знакомая картина. – Согласился Сохань. – Наверное, все, больше нам здесь делать нечего.

И направился к «рафику».

* * *

Белоштан пришел в прокуратуру не сказать что взволнованный, но с неспокойным сердцем. Потому что вот так, повесткой, его еще никогда не вызывали. Звонили, извинялись, приглашали или просто ставили в известность: такое или иное совещание состоится тогда-то, и он сам решал, идти или нет. Одного можно просто проигнорировать, другого послать ко всем чертям, а перед третьим расшаркаться и поклониться: сложная наука – жизнь…

Коридор на третьем этаже – темный, узкий, и номера на дверях еле видны. Пятьдесят седьмая комната оказалась предпоследней справа. Георгий Васильевич постоял перед дверью, хотел постучать, но взял себя в руки и распахнул дверь без стука. Стал на пороге: кабинет узкий и темный – письменный стол у грязного окна, выходящего во двор на облупленную и обшарпанную стену соседнего здания, несколько стульев вдоль стены и сейф в углу. А за столом – черноволосый мужчина, оторвавшийся от бумаг и внимательно вглядывающийся в него.

Убогость и замызганность комнаты пробудили у Белоштана обычную уверенность, он вытащил из кармана мятую повестку, помахал ею в воздухе, спросил:

– Вызывали? Здесь написано – «пятьдесят седьмая»… Человек, не поднимаясь, протянул руку, и Георгий Васильевич вынужден был преодолеть расстояние от дверей к столу с повесткой в руке. Однако сразу взял реванш: не подал повестку, а бросил ее на стол – небрежно и даже с омерзением.

Но Сидоренко не обратил внимания на демонстрацию Белоштана. Не встал, не подал руки, произнес сухо и официально:

– Я следователь республиканской прокуратуры Иван Гаврилович Сидоренко. Прошу садиться…

– Конечно, сяду, если уж предложили… – Белоштан все еще надеялся перевести разговор на интим, даже оперся локтями на стол и уставился в следователя, как в старого знакомого. – Даже из республиканской? – Сделал вид, что копается в памяти, и спросил, будто речь шла о лучшем друге: – Как там Михаил Федотович?

С Михаилом Федотовичем Шкуратовым, начальником управления республиканской прокуратуры, его когда-то познакомили в какой-то компании. Белоштан уже не помнил, где именно, кажется, на вечеринке или во время ресторанного застолья, но, собираясь к Сидоренко, выудил из памяти эту фамилию, не поленился позвонить в Киев и уточнить имя и отчество Шкуратова – все может пригодиться, знал это отлично, особенно намек на близкие отношения с непосредственным начальством Сидоренко.

– Михаил Федотович жив и здоров… – Сидоренко понял намек и внутренне улыбнулся. – Сейчас он работает юрисконсультом, кажется, в министерстве коммунального хозяйства…

«Осел, – обругал сам себя Белоштан, – Грицко осел, – недобрым словом помянул киевского приятеля, у которого спрашивал о Шкуратове, – не знать, что того уже поперли из прокуратуры!»

– Проштрафился? – выразил удивление.

– Ну что вы! Просто перестройка коснулась и нас… Теперь и Белоштан понял намек.

– Все под одним богом ходим, – примирительно произнес. – Судьба что весы: то вознесет, то опустит… Итак, чем могу быть полезен?

– Поговорим пока что, Георгий Васильевич, неофициально. Без формальностей. Если не возражаете?

– Зачем же возражать? – Белоштан внимательно рассматривал столичного следователя. Не зря сказал Сашко: керамика. Ни одного раза не улыбнулся, лицо каменное, смотрит не мигая. – Если приехали из Киева в наш медвежий, то не для душеспасительных разговоров. Я так понимаю.

– Правильно думаете, Георгий Васильевич. Привели в ваш угол… Хотя тут не могу с вами согласиться: город произвел на меня приятное впечатление – очень мило, река, вокруг леса… Так вот, привели нас сюда дела. Перестройка и гласность: люди проснулись, пишут, жалуются, а кому же отвечать на жалобы? Нам, грешным. Вот и хочется кое-что уточнить именно у вас. Поскольку занимаете должность в масштабах города солидную, в курсе всех дел – знаю, с вами здесь считаются, начальство уважает…

«И ты бы зауважал, если не был бы дураком, – не без раздражения подумал Белоштан, – достопримечательности города, и природа, как изволил выразиться, заиграли бы для тебя иными красками. Вывез бы я тебя в дубовый гай с девочками, устроили бы детский гомон на полянке – растопилось бы твое керамическое сердце, так как мои девочки и не такие растапливали. Лариса и Вероника, имена только какие! Не говоря уж обо всем другом… Лариса в бикини – богиня, умереть можно, развращенная, правда, но для одноразового пользования незаменима».

Наверное, Сидоренко что-то прочитал в глазах Георгия Васильевича, поскольку спросил:

– Считаете, говорю не то?

– Почему же, – овладел собой Белоштан, – в конце концов, так оно и есть. В Городе меня знают, как-никак, я бывший член горкома партии, здесь недодашь и не отнимешь, член мэрии…

– Рассчитываю на вашу откровенность, Георгий Васильевич.

«Рассчитывай, – чуть не вырвалось у Белоштана, – я сам с собой бываю откровенным раз в год. А фигу с маслом не хочешь?»

– Конечно, – ответил он, и глаза его засветились искренностью. – Можете на меня рассчитывать.

Сидоренко переложил какие-то бумаги на столе, заглянул в них и спросил:

– Георгий Васильевич, что у вас на Индустриальной улице?

«Прямо в яблочко!» – подумал Белоштан и почувствовал, как екнуло у него сердце. Но ни один мускул не дрогнул на лице.

– Цех детского трикотажа, – объяснил.

– И что он выпускает?

– Я же сказал: детский трикотаж.

– А можно конкретнее?

– Детские костюмчики – для младшего и среднего возраста. Пуловеры, джемперы, разные кофточки, шляпки… Разве все запомнишь.

– Где реализуется продукция цеха?

– Это зависит не от нас. Есть плановые органы…

– Поставим вопрос по-иному: какая часть продукции реализуется в области и непосредственно в Городе?

Белоштан пожал плечами. Понимал: пока идет пристрелка, все это – ради одного или двух вопросов, которые Сидоренко поставит позже.

– Я в эти тонкости не вхожу, – объяснил. – Этим занимается мой заместитель. Сейчас, правда, придется самому во все дырки заглядывать, хозрасчет, вертеться надо… По крайней мере, на этот цех мы не обижаемся. Продукцию выдает первосортную, модную, сравнительно дешевую – в магазинах она не залеживается.

– Вчера я обошел несколько магазинов: действительно, нет ни детских костюмчиков, ни джемперов, ни даже шляпок… Неужели так быстро распродаются?

– Дефицит, – вздохнул Белоштан. – Мы любим своих детей и стараемся красиво их одевать…

– И все же, где и когда можно увидеть продукцию, которую выпускает цех на Индустриальной?

– Хоть сейчас… – Белоштан даже сделал попытку встать, но, увидев, что следователь никак не отреагировал на его готовность, опять опустился на стул… – Сколько угодно! Не только посмотреть, но и потрогать.

– В каком же магазине?

– Ну, Иван Гаврилович, я удивлен. Я же сказал: дефицит! В выставочном зале нашей фабрики…

– А посмотреть цех можно? Ознакомиться с его работой? Когда?

«Правильно копаешь, – согласился в душе Белоштан, – но если бы ты приехал и неделю назад, когда цех еще не прикрыли, все равно ничего не раскопал бы. Две или три работницы на самом деле гнали детскую продукцию, которая все равно шла потом налево и по повышенным ценам, хотя документы в ажуре, продукция есть, попробуй прицепиться! А то, что остальные работницы производят дамские костюмы, роскошные мужские свитера, кофточки из мохера, то, извините, и эта продукция также запланирована… Конечно, официально для цеха она второстепенная, но случилось так, что немного забыли о ней, вот и приходилось наверстывать…»

Георгий Васильевич внимательно посмотрел на Сидоренко. Как сказал Сашко: керамический? Но берут почти все, за редким исключением, и нужно только знать, сколько дать. Не продешевить, прицениться… А если Сидоренко предложить, скажем, тысяч триста. Однако одернул сам себя: не сейчас, не горячись, Жора, дать всегда успеешь, так как суета нужна только при ловле блох…

Белоштан вздохнул:

– К сожалению, посмотреть цех нельзя: он прекратил свое существование…

– Как прекратил? – не понял следователь.

– Приняли решение о закрытии цеха. Посоветовались с местными органами и ликвидировали его.

– Извините, но вы сами только что сказали, что цех выпускал крайне необходимую для населения продукцию?

– А кто сказал, что мы остановили выпуск этой продукции? – Георгий Васильевич не смог скрыть торжества (на тебе фигу под нос, ищейка проклятая). – Наоборот, цех закрыли, поскольку решили увеличить выпуск трикотажа для детей.

– Не понимаю.

– На базе цеха по требованию трудящихся открывается кооператив, – сообщил Белоштан. – Кооператив, который будет выпускать все для детей. «Красная Шапочка», разве плохо?

«Запоздал, – промелькнула у Сидоренко мысль, – немного запоздал… Да не все потеряно. Не так просто закрываются у нас предприятия. Профильтровать всю документацию, опечатать склады, проверить наличие пряжи, готовой продукции.

– «Красная Шапочка»? – переспросил. – Красиво звучит. Даже немного вызывающе. Прошу вас, Георгий Васильевич, задержитесь на несколько минут. Тут есть представители республиканского управления, им поручено произвести ревизию на фабрике – поедете вместе.

– Не смею отказываться, – лучезарно улыбнулся Белоштан. – Мы привыкли к ревизиям. Честно говоря, жизни от них нет. Сколько контролеров в стране развелось – с ума сойти можно!

«И все хотят жить, – добавил про себя. – Хорошо есть, обставлять мебелью квартиры, одевать жен и детей, забавляться с ларисками и верониками. И живут, сучьи дети, едят и забавляются – за наш-то счет…»

Георгию Васильевичу внезапно сделалось противно, но только на какое-то мгновение: в конце концов, надо любить все человечество, даже контролеров…

* * *

Псурцев чистил спичкой ногти и слушал Опичко, косо поглядывая на капитана. Когда тот доложил, как они с Соханем обнаружили следы через проселочную дорогу, бросил спичку в корзинку и насторожился. А вывод Опичко о том, что эти следы могут принадлежать цирковому эквилибристу или строителю-монтажнику, заставил полковника даже немного забеспокоиться.

«Свинья! – разозлился он. – Этот Филя-прыщ типичная свинья – оставить такую улику. Однако не так страшен черт, как его малюют», – успокоил себя.

– Следы… – пробормотал безразлично. – Сыщики, следы нашли… Я ту поляну знаю – царское место! – Вспомнил, как в приятной компании пил коньяк, развалившись на разостланном под дубом брезенте. Белоштан доставал из машины все новые и новые бутылки, а наливала черненькая с многообещающими глазами, он несколько раз похлопал ее по бедру, и, наливая ему в очередной раз, та прижалась к нему. Чертова девка, жаль, что жена у него психованная и контролирует каждый его шаг… – Так, – продолжал дальше задумчиво, – я на той поляне бывал и знаю, сколько там людей шастает! Туда-сюда, туда-сюда… Где же гарантия, что эти следы оставил преступник?

– Может быть, убийца ждал Хмиза в орешнике, – высказал мнение Опичко. – Там Сохань примятую траву обнаружил, а от того места до следов несколько шагов.

– Эту версию надо прорабатывать, но могут быть и другие, – заявил Псурцев. – Ты моей интуиции поверь, Опичко, и опыту. Следы следами, а искать надо и в другом месте. Друзей и недругов у Хмиза было много. Всех их следует просеять. Через мелкое сито. Не поделили что-нибудь торгаши, запутались в своих махинациях, вот и закономерный конец. Мой тебе приказ такой, Опичко: завтра поедешь на базу людей порасспрашивать, может, кто угрожал Хмизу.

Капитан немного помялся и осмелился возразить:

– Но ведь, товарищ полковник, из пистолета стреляли. Вряд ли у торгашей есть оружие. Бандитом тут пахнет.

– Сейчас у торгашей можно найти все, потому что деньги у них есть, а за деньги роту солдат вооружить можно. Разве не так?

– Так, – опустил глаза Опичко, – деньги – всему голова.

– Вот именно! – поднял указательный палец Псурцев. – Из-за денег все это и произошло. Скорее всего не поделили прибыль…

– Вот и мне так кажется.

– Конечно, не поделили. Вот тебе, Опичко, и еще один ориентир для поиска…

– Та-ак… – сказал Сохань, узнав, что утром дежурному по городскому управлению милиции звонила какая-то девушка. Назвалась Светланой. Она заявила, что Степан Святославович Хмиз исчез вчера вечером – выехал по делам на час и не вернулся. – Так-так, – повторил. – Что же это за девушка?

– Сказала, что нареченная Хмиза, – объяснил дежурный. – Звонила из его квартиры.

Сохань заглянул к прокурору, взял ордер на обыск, и через несколько минут машина с опергруппой стояла у девятиэтажного дома, на втором этаже которого жил Хмиз.

Дворничиха быстро собрала понятых, и Сохань позвонил в обитые белым дерматином двери. Открыла красивая девушка, Сохань даже удивился, что есть такие на свете – ее красоту даже не портили распухшие и покрасневшие от слез глаза. Тревога читалась на ее личике.

– Что? – спросила девушка и отступила в прихожую. Увидев людей в милицейской форме, догадалась, что произошло что-то страшное, сжала виски ладонями и побледнела.

«Правильно говорят, – подумал Сохань, – стала белая как мел».

Девушка пошатнулась, Сохань поддержал ее за локоть, и вовремя, ибо чуть не потеряла сознание, прислонилась к нему.

– Что со Степаном? – спросила девушка.

– Воды, – попросил Сохань дворничиху.

Та метнулась в кухню, принесла стакан, Сохань заставил девушку сделать глоток-другой… Глаза ее ожили, и пунцовые пятна выступили на щеках.

Сохань провел девушку в комнату, посадил на диван. Сам примостился на пуфик напротив.

– Что со Степаном? – повторила вопрос девушка. Глаза ее округлились, сделались темными – она сжала губы и тревожно уставилась на Соханя.

– Случилось несчастье… – осторожно начал следователь. – Вы только не волнуйтесь…

– Неужели Степан погиб? Не может быть! – вырвалось у девушки.

– Не нужно… не нужно… не нужно, прошу вас, успокойтесь… Не нужно.

– Погиб?.. Степа?.. – Светлана, очевидно, все еще не могла поверить в это. – Но как? Каким образом?

Сохань дал ей еще раз глотнуть воды. Увидев, что девушка пришла в себя, сказал:

– Ну вот, стало лучше. Я понимаю ваше состояние, но что поделаешь; так уж случилось… Представьтесь, пожалуйста, кто вы?

– Мы со Степаном… – Девушка отняла руки от лица, вытерла щеки тыльной стороной. – В субботу мы должны были расписаться… – Видно, наконец до нее дошло, что она уже никогда не увидит Степана. Это снова повергло ее в отчаяние – протянула руки, словно отталкиваясь от Соханя, пробормотала: – Не может быть.

– В котором часу Хмиз уехал вчера? – спросил Сохань. Думал, что своими вопросами хоть немного сможет отвлечь девушку от страшных мыслей.

– Вечером.

– А точнее?

– Еще было светло. Даже солнце не село. Часов в восемь.

– Куда он поехал?

– Не знаю.

– Чем был вызван отъезд?