Помоги проекту - поделись книгой:
— Умер художник Ротов. Один из корифеев «Крокодила». Мы хотели бы похоронить его на Ваганьковском кладбище…
— А кто он, этот Ротов? — поинтересовался зампред.
— Замечательный, всемирно известный художник, — объяснил Егор Горохов.
— А звания у него какие?
— Званий у него нет…
— Ну и что ж вы хотите? Вот умрет, к примеру, академик — пожалуйста, хоть на Новодевичье. — И зампред, расплывшись в доброй улыбке, широко развел руки, как это делают, говоря «Добро пожаловать!» или показывая, какие осетры водились когда-то в Волге.
Похоронили Константина Павловича на Введенском кладбище. Когда могила была засыпана и все, постояв немного, двинулись к выходу, высокий мужчина с пышной седой шевелюрой остался…
— Идите, — сказал он. — Я отпою Константина Павловича.
Это был отец Виктор. Тот самый ссыльный священник, который отпевал в Северо-Енисейске моего отца. И в могиле отца есть горсть земли, брошенная Константином Павловичем Ротовым.
И еще одна запись в дневнике Бориса Ивановича Пророкова:
А я и не знал, что Николай Александрович Соколов встречался с осужденным Ротовым!
Позвонил я Николаю Александровичу:
— Это ж мужественный поступок! В то время!.. Это ж риск!..
— Никакого героизма. Просто я очень любил Костю Ротова. И, главное, был убежден, что он ни в чем не виноват… Я полюбил его задолго до того, как мы познакомились. Еще в молодости, когда жил в Рыбинске. Вырезал из журналов его рисунки. Даже пытался ему подражать…
— Но ведь ваши воспоминания напечатать надо!
— Ну кто же, Женя, это напечатает?
И правда, в то время (1979 год!) о публикации такого рода не могло быть и речи… Но о встрече с Ротовым Николай Александрович мне рассказал:
«В 1943 году в «Крокодил» пришел майор, который сообщил, что служит в лагере в Соликамске, где находится Константин Павлович. Ротов работает в клубе и очень нуждается в материалах. Нет красок. Кисти он делает сам из конского волоса…
Мы передали Косте и кисти, и краски.
В том же году в Третьяковке готовилась наша, Кукрыниксов, персональная выставка. Часть картин была эвакуирована и хранилась в Соликамске. Мне предстояло туда поехать, и я решил, что должен повидать Костю. Понимая, что это не просто, я обратился в ГУЛАГ. Со мной поговорил большой начальник. Он сказал, что Кукрыниксов знает. Знает и наши работы. Знает и про танк. Дело в том, что незадолго до этого мы получили Сталинскую премию и денежную ее часть отдали на строительство танка. Я попросил разрешения на свидание. «Как правило, мы этого не разрешаем, но в виде исключения…»
Прибыл я в Соликамск в июне. Явился в контору лагеря. Оказалось, разрешение на свидание уже получено. До лагеря — три километра. Я было собрался туда идти, но мне сказали, что приведут Ротова сюда. И действительно, в сопровождении двух вооруженных конвоиров появился Костя. Мы обнялись, расцеловались.
В комнатушке, кроме нас, были два конвоира, майор, который приезжал в Москву, и еще кто-то в штатском в углу за столиком.
«Коля, я ни в чем не виноват!» — шепнул мне Костя. Я сказал ему, что мы хлопочем о пересмотре дела. Костя спросил о дочери. Я рассказал ему, что видел ее перед отъездом. Что она подросла и похорошела. Ротов рассмеялся: «Как она могла похорошеть, если она на меня похожа?»
Поговорили мы минут двадцать, и Костю увели».
В письме из лагеря Ротов сообщил дочери: «
«Когда я вернулся из Соликамска, — продолжал Николай Александрович, — крокодильцы по очереди тянули меня за рукав и, затащив в уголок, шепотом спрашивали: «Ну, как там Ротов?»
Отбыв срок, Ротов прописался в Кимрах. В городе, определенном ему для жительства. Костя нарушал порядок и бывал в Москве. Как-то он продемонстрировал мне, как в порядке конспирации ходил мимо окон, низко пригнувшись. Впрочем, вскоре его снова арестовали и сослали в Северо-Енисейск.
В 1954 году Ротова реабилитировали. Он пришел к нам в мастерскую и сказал: «Ехал я сейчас в троллейбусе и сидел разваляся, заняв два места сразу. Я же свободный человек! Так мне было хорошо!»
В те чудовищные времена находились люди, которые пытались помочь Константину Павловичу. Не раз писали в «инстанции» Кукрыниксы. Писали и другие.
В 1944 году поэт Василий Иванович Лебедев-Кумач обратился с письмом в Верховный суд СССР и получил от его председателя И. Голякова такой ответ: «Прокурор Союза ССР сообщил мне, что дело Ротова Константина Павловича проверено, вина Ротова установлена и оснований для пересмотра дела нет».
Василий Иванович писал еще, но ответы были такими же.
«Огонек» опубликовал главы из книги Камила Икрамова «Дело моего отца». Камил — сын посмертно реабилитированного первого секретаря ЦК КП (б) Узбекистана Акмаля Икрамова. Отец был расстрелян, а сын отведал и лагеря, и ссылки.
В «Огоньке» я прочел: «Я знал… что постепенно подбирают всех, кого выпустили из лагерей по окончании срока. Поживет человек год-два на свободе где-нибудь вдалеке от столиц, а его опять возьмут, а что сделают — неизвестно. Сгинет, и все. Так уж кое-кто исчезал. Дядя Костя Ротов, например».
Я позвонил Икрамову:
— Камил, здравствуйте. Моя фамилия Гуров…
— Женя Гуров? Я вас прекрасно помню. Помню, как был у вас дома. Рассказ Веры Серафимовны о пленуме ЦК партии Узбекистана, о том, как исключали из партии моего отца, я привел в своей книге.
Вера Серафимовна — моя теща. В трагические для Акмаля Икрамова времена она работала в Узбекистане.
— Камил, вы знали Ротова?
— Я встретился с ним в лагере, в Соликамске. Но встреча была короткой. Если хотите побольше узнать о лагерной жизни Ротова, поговорите с Таничем.
Я, конечно же, позвонил известному поэту Михаилу Таничу:
— Михаил Исаевич, Икрамов сказал мне, что вы знали Ротова…
— Знал ли я Ротова?! Да он жизнь мне спас! Но по телефону всего не расскажешь.
Мы договорились о встрече. И не только договорились, но и встретились. Вот его рассказ:
«Сначала о том, как я попал в Усольлаг МВД СССР, в котором отбывал свой срок и Константин Павлович. Демобилизовавшись после войны из армии, я поступил в Ростовский инженерно-строительный институт на архитектурный факультет. Проучился я недолго. Вскоре меня арестовали. Был я молод, наивен и рассказывал однокурсникам о том, какие великолепные автострады в Германии. А потом на вопрос следователя: «Что ж, наши дороги хуже?» — признался, что, конечно, хуже. И все стало ясно: воспевание капиталистического образа жизни и клевета на социалистический.
Я долго сопротивлялся, не подписывая протоколы допросов. На допросах, которые длились по многу часов, следователь не давал задремать. А надзиратель следил, чтобы я не заснул и в камере.
Тут прерву рассказ Танича, чтобы вставить цитату из недавно прочитанного романа М. Алданова «Ключ». Между письмоводителем и следователем по важнейшим делам происходит такой разговор: «—За границей, я слышал, их измором берут: круглые сутки допрашивают, напролет, пока не сознается. Сами сменяются, а ему спать не дают.
— Не знаю, как за границей, не думаю, чтобы это так было, хоть и я такие рассказы слышал. У нас, во всяком случае, эти способы не допускаются, и слава Богу».
Разговор этот происходил в России, накануне февральской революции. Во времена, когда следователь Ланцов и нарком Берия еще не приступили к своей страшной работе. Они-то зарубежным опытом не гнушались.
«Прокурор требовал пяти лет заключения, — продолжал рассказывать Михаил Исаевич, — но судья не пошел ему навстречу и дал шесть.
Наш этап двигался от Ростова до Соликамска целый месяц. На полустанках поезд останавливался, и заключенных пересчитывали.
«Влево, пулей!» — кричал конвоир, и мы выскакивали из вагона, пулей бежали влево. А конвоир для верности счета стукал каждого деревянным молотком по спине. В общем-то эти молотки служили для простукивания вагонных стен на предмет выяснения их надежности.
Когда мы прибыли в Соликамский лагерь, перед строем, кроме охраны и лагерного начальства, появился человек то ли в телогрейке, то ли в бушлате. Это был Ротов.
Он спросил: «Художники есть?» Я как бывший студент архитектурного факультета поднял руку. Поднял руку и мой однокурсник и подельник Никита Буцев.
Так мы попали в художественную мастерскую, которую возглавлял замечательный художник Константин Павлович Ротов. Чего только не делали в этой мастерской! Конечно, наглядную агитацию для лагеря. В мастерской писали копии с известных картин. Особенно котировались Шишкин и Айвазовский. Картины эти продавались в Перми. В лагере еще было налажено производство детских игрушек. Изготовитель на них писался скромно: «Усольлесотрест», а вовсе не «Усольлаг МВД». То, что дети радовались игрушкам, а взрослые могли украсить свой дом картинами, это прекрасно. Главное же то, что люди, делавшие все это, имели шанс выжить в отличие от работавших на лесоповале. У тех шансы на выживание были ничтожны».
Снова прерву рассказ. Танича и процитирую Варлама Шаламова: «Когда я кончил фельдшерские курсы и стал работать в больнице, главный лагерный вопрос — жить или не жить — был снят».
Одних спасала работа в больнице, других — в агитбригаде, третьих — в художественной мастерской и «шарашке», а на лагерном жаргоне звались они «придурками». Но не будь в ГУЛАГе «придурков», и не было б «Колымских рассказов» Шаламова, не сыграл бы Дикий адмирала Нахимова и вождя всех времен и народов, не написал бы Солженицын своих романов, не сделал бы Ротов великолепных сатирических рисунков и прекрасных книжек для детей.
«Были заказы, — продолжал Танич, — и весьма серьезные, к примеру, оформление Пермской областной сельскохозяйственной выставки. Константин Павлович делал и более ответственную работу. По докладам Сталина выпускались роскошные альбомы. Там были цитаты из доклада и рисунки Ротова. Альбомы эти переплетались в сафьян и отправлялись в Москву, в подарок вождю. Не знаю, держал ли вождь когда-нибудь в руках альбом, оформленный талантливой рукой «врага народа»?
Однажды Константин Павлович поручил мне расписать сани для начальства. Я покрасил их черным лаком. А по этому фону расписал желтыми и красными цветами. Получилось очень красиво.
Ротов пришел принять работу. Оглядел сани и сказал так: «Миша, вы добросовестно и со вкусом выполнили работу, но неужели вам не пришло в голову, что это цвета флага Германии?» К счастью, лагерному начальству это тоже не пришло в голову.
— Вот на этой акварели, — показывал Михаил Исаевич, — изображен Константин Павлович. Это работа художника Лебедева. Ротов играет в шахматы с Яковом Г».
Снова прерву рассказ Танича. Вот что писал жене из лагеря Константин Павлович:
«Я сейчас думаю, — продолжал свой рассказ Танич, — почему Ротов пришел тогда встретить наш этап. То ли он узнал, что прибыл этап из Ростова, а ведь он ростовчанин. Может, думал увидеть кого-то знакомого, земляка. То ли просто позарез нужен был художник. А может, и то, и другое?..
Надо сказать, что начальство относилось к Ротову уважительно. Несколько раз его даже выводили из зоны на этюды. Правда, в сопровождении двух вооруженных конвоиров.
Выпускали мы с Константином Павловичем и «Лагерный Крокодил» на внутрилагерные темы. К примеру, человек, который выдавал нам сахар, нещадно нас обжуливал. Ротов нарисовал на него очень похожую карикатуру, а я сделал подпись в стихах. Фамилия этого человека была Новак, и я, естественно, сыграл на этом. Он-де ловчее управляется со своими гирями, чем известный всему миру чемпион. Карикатуру повесили в столовой. Не знаю, стали ли мы получать больше сахару, но заключенные посмеялись, а смех, говорит наука, для здоровья даже полезней сахара.
В лагере была масса интересного народа. В составе агитбригады был Алексей Дикий. Большой артист, сыгравший (после лагеря) даже самого Сталина! В художественной мастерской работал бывший юнкер, с оружием в руках защищавший в семнадцатом Зимний дворец. А сколько в лагере было людей с другой стороны баррикад, которые Зимний брали?
Я отвлекся… Что же еще о Ротове? Да. Он очень любил насвистывать. И во время работы, и когда отдыхал. Причем, никаких шлягеров. Авторами его любимых мелодий были Вагнер, Григ и прочие классики.
Свяжитесь с моим однодельцем Никитой Буцевым. Я ведь недолго работал в ротовской мастерской. За провинность отправили меня в тайгу, на «общие работы», на лесоповал».
1948 год. Выйдя на свободу и собираясь в Москву, Константин Павлович писал из Соликамска жене:
«В Москву меня не пустили. Прописали в Кимрах, — рассказывал Константин Павлович. — Я часто бывал в Москве. И даже оставался ночевать, чего делать, конечно, не полагалось.
Однажды ночью раздался звонок. Вошли двое: «Живущие все прописаны?» «Все!» «Проверим!» И пошли по комнатам. За ними в квартире появилась дворничиха. За ней — понятые. И, конечно, обнаружили меня. А обнаружив, арестовали.
Когда я оделся и был готов идти, жена старшего брата сказала: «Костя, у тебя на пальто оторвалась пуговица. Снимай. Я пришью». И она сказала это с такой уверенностью в своей правоте, что люди, которые могли увести человека не только без пуговицы, но и без пальто, послушно сели на диван и терпеливо ждали, пока Лидия Ивановна не спеша делала свое дело.
Отправили меня в ссылку, в Красноярский край, в поселок городского типа Северо-Енисейск. Навсегда!»
1953 год. Умер Сталин. Прошло некоторое время, и начались пересмотры дел репрессированных в годы его кровавого царствования.
17 июля 1953 года Кукрыниксы снова пишут письмо о пересмотре дела Константина Павловича Ротова. 15 ноября они обращаются к Ворошилову с той же просьбой.
10 февраля 1954 года Военная коллегия Верховного суда СССР, рассмотрев дело Ротова К. П., исключает из обвинения две статьи. Отпали шпионаж и измена Родине. Но… Но осталась статья 58–10, часть 1—«пропаганда и агитация против Советской власти». Осталась «злополучная лошадь»…
Вот строки из протокола допроса Ротова К. П. от 31 мая 1954 года:
«Вопрос: Расскажите, какую карикатуру антисоветского характера вы нарисовали в 1934 году.
Ответ: Никаких карикатур антисоветского характера я не рисовал. Был такой случай в 1934 или 1935 году, точно не помню: я изготовил карикатуру юмористического характера, а именно — лошадь с торбой на морде. От головы до хвоста по спине растянулась очередь воробьев, ожидающих появления помета, которым обычно питаются воробьи. У хвоста лошади была сделана надпись «Закрыто на обед». Никакого антисоветского замысла в эту карикатуру я не вкладывал и вложить не мог. Эта карикатура юмористического характера мною исполнена была по собственной инициативе на темном совещании. Там же я ее показал редактору журнала «Крокодил» Мануильскому Михаилу Захаровичу. Мануильский посмеялся над рисунком и сказал, что этот рисунок можно напечатать. Я возразил ему, что печатать его неудобно, так как он имеет несколько вульгарный характер. Мануильский со мной согласился. Этот рисунок подклеили в альбом редакции, которым пользовались только работники редакции.
Примерно месяца через полтора-два после этого Мануильский мне сказал, что об этом рисунке он рассказал своему брату Мануильскому Дмитрию Захаровичу (секретарю Исполкома Коммунистического интернационала. — Е. Г.), который посмеялся над рисунком. Тут же Мануильский Михаил Захарович попросил меня нарисовать такой же рисунок с тем, чтобы он мог показать его брату. Я эту просьбу исполнил. Впоследствии Мануильский Михаил Захарович говорил мне, что он этот рисунок показывал брату, а брат, в свою очередь, показывал его И. В. Сталину, что Мануильский Дмитрий Захарович и Сталин И. В. остались рисунком довольны и от души посмеялись над юмором этого рисунка. На этом все и закончилось.
В печати этот рисунок не помещался, поэтому до широкого круга лиц он не доводился. Во всяком случае, никакого антисоветского замысла в нем не было. Начерченную сейчас мною схему этого рисунка я прошу приложить к настоящему протоколу. Обстоятельства изготовления этого рисунка может подтвердить Мануильский Михаил Захарович… Кто из сотрудников журнала «Крокодил» присутствовал на темном совещании в то время, я сейчас не помню. Сохранился ли подлинный рисунок в альбоме журнала «Крокодил», я не знаю».
А рисунок-то в альбоме сохранился! И Кукрыниксы его нашли. Нашли и отправили в прокуратуру. И наконец…
В определении Верховного суда СССР о реабилитации Ротова К. П. говорится: «… Главная военная прокуратура в своем заключении указывает, что проведенным дополнительным расследованием опровергнуто обвинение Ротова в том, что в 1934 году им была изготовлена карикатура антисоветского характера.
Дополнительным расследованием установлено, что карикатура, которая рассматривалась как антисоветская, в действительности не является таковой.
В настоящее время эта карикатура изъята из редакционного альбома и приобщена к делу».
В 1957 году к Константину Павловичу пришел молодой, никому тогда еще не известный художник Борис Жутовский. Тот самый Жутовский, творчество которого в присущей ему грубоватой манере заклеймил на выставке в Манеже Никита Сергеевич Хрущев. Но это было значительно позже, а в 1957 году Борис принес Константину Павловичу свои первые опыты в юмористическом рисунке. Показать и получить квалифицированнейший совет.
В первое же посещение, в первые же минуты Борис был потрясен доброжелательностью, вниманием и товарищеским отношением к нему большого мастера. «Я влюбился в него с первого взгляда», — говорил Жутовский. Впрочем, в Ротова все влюблялись с первого взгляда. И Борис стал бывать у него дома и носить свои рисунки.
Поделиться книгой: