Сны для героя

«Ситкевич! Ситкевич Николай Степанович! Это же Дед! Мой дедушка! Как же это? Почему?»

Мысли прыгали, как обезьяна в барабане. Сердце стучало. Илья вскочил с кровати, резко скрипнули пружины. Схватил сигареты и ринулся в курилку, не обращая внимания на усилившееся головокружение. Дрожащими руками зажег сигарету, затянулся. Если вспомнить всё, когда-либо прочитанное, услышанное и увиденное, в явлении умерших родственников во сне, особенно тех, с кем была близкая связь, нет ничего необычного. Но в таком виде являться. «Я же как будто проживаю его жизнь, причем самые сложные, жуткие моменты. Как будто сказать он хочет что-то…»

Сказать!!!

Илью накрыла такая волна стыда, как никогда раньше. До слёз из глаз и волны сквозь позвоночник. До красной кожи и зашедшегося снова сердца. «Болван ты! Придурок! Хмырь чмошный! Да как же ты сразу не допер до такой простой вещи». Сигарета давно обожгла пальцы, но Илья этого не замечал. «Ты что, урод безвольный, забыл, почему ты в больнице? Что ты сделал?»

Решение свести счёты с жизнью созрело в голове Ильи день на девятый беспрерывной пьянки. Или на десятый. Пил он тяжело и уныло, классическим запоем, когда сразу после пробуждения нестерпимо хочется снова занырнуть в мир грез и кошмаров. Действительность казалась невыносимой, мир чёрным, а забытье желанным . Где и с кем он за это время побывал, Илья так и не вспомнил более-менее подробно. Какие-то обрывки разговоров, встреч, жалоб и ругани. Впечатался в память только качающийся под ногами мир с высоты пятого этажа. Успел он влить в себя остатки водки из очередной бутылки или шагнул вместе с ней, но, в любом случае, получился какой-то гротеск. Черная комедия, а не трагедия. «Бездарь! Даже хлопнуться не сумел по-настоящему». Илья упал на дерево, росшее рядом с домом, рассадил серьёзно бок, получил огромный лиловый синяк на полбедра и сотрясение мозга. В «скорой», приехавшей на удивление быстро, Иль я сказал, дыша перегарищем, что никто его не толкал, и сам он не прыгал, а просто захотелось ему, с пьяных глаз, полюбоваться ландшафтом с высоты птичьего полёта. Но сам то, сам он все про себя понимал, и из-за осознания этого стыд давил и давил на душу. «Жизнь у тебя, блин, чёрная, сучонок! Да ты и не знаешь ее, жизнь, не хлебал полной ложкой. Сделал трагедию из ничего, интеллигентик паршивый! Дед с того света должен тебе мозги прочищать. Примером своей жизни, которая не сломала и не согнула. Дедушка! Боженька! Не знаю, от кого это зависит. Не прекращайте, продлите, не знаю, как сказать… Прочистите мне мозги, короче. А я пока сам ещё по полочкам всё разложу.

Так вот…»

– Ломов! Ты что здесь сидишь? Простыть ещё хочешь? Врач на процедуру тебя давно ждёт, обход уже был, а он всё сидит, курит! – медсестра была в гневе.

– Иду я, иду, задумался просто.

– Задумался! Мыслитель! Философ доморощенный. Ты хоть завтракал? – обдала она неожиданной лаской, когда Илья проходил мимо.

– Да всё нормально. Спасибо, Алён, не ругайся

– Ладно, иди уже.

Перевязки, электрофоресы, и прочая лабуда затянулись до обеда. Умяв кашу «с запахом мяса», и растянувшись на койке, Илья вернулся к «разбору полетов».

«Так, всё по порядку. Какие такие проблемы, пусть и рухнувшие, признаем в скобках, единовременно, привели тебя на столь позорный путь?

Предательство друзей. Наезд, разборки и почти одиночество среди этого. Ну и что. По большому счёту, банальности, случающиеся со многими. Досадно, конечно, когда те, кого ты считал друзьями, с кем было выпито и пройдено немало, обернулись упырями, жадными до денег. Досадно, когда другие, считающиеся друзьями, отскочили от тебя, как от прокаженного, едва запахло чем-то пострашнее разбитой морды. Шокирующе даже где то. Но ведь справился, разрулил. В чём помогли, кстати, другие друзья. Так что всё нормально. Остались, правда, враги и затаенная злоба, но хрен бы с ними! Вычеркиваем.

Родители. Илья любил и ценил обоих, но у них, похоже, что-то разбилось в отношениях так, что не склеить. Так бывает. С какого-то момента Илья стал замечать, что во время семейных ссор, случающихся всё чаще, и отец, и мать стараются не сколько переубедить в чем то друг друга, не доказать свою точку зрения, а побольнее, поглубже уязвить, унизить словами. Это были не те ссоры, после которых, как после летней грозы, воздух становится чище, выходят токсины и осветляются отношения, а что-то совсем другое. Битва врагов, война. Илья умел анализировать, и даже предполагал случай, ставший точкой невозврата. Но даже этот момент был, на его взгляд, скорее предлогом. Причины лежали где то глубже. Плохо. Грустно и печально. Но навряд ли можно чем-то помочь. Только сыновней любовью. Не склеит, так сгладит. Решаемо.

Работа. Тут вообще, если глянуть отстраненно, не о чем-то тосковать. И некого винить. Если тебя ценят, как специалиста, платят весьма солидно для молодого парня, и прощают мелкие огрехи – это не значит, что надо растить корону на башке и косячить по-крупному. Расстались без претензий и ладно. Впредь не вставать на те же грабли. Проехали.

Динка. Тут всё сложнее. Рана совсем свежая и кровоточит. Илья снова отправился в курилку. Помимо воли, опять нахлынули воспоминания.

Знакомство. Взгляд черных глаз, как удар молнии. Взмах белого подола. Банальности, но до чего ценны и милы они сердцу. Каждая встреча – как праздник, нервы, как у неопытного школьника и специально купленный «беломор» – обычные сигареты не унимали сладостно – нетерпеливого дрожания под ложечкой. Первый поцелуй и дрожь в руках. Дрожь в душе и мозг, унесённый от первого взаимопознания. А потом? Откуда пошла трещинка? Ревность? Конечно. Что за Любовь без ревности. Иногда до выжига внутренностей, до исступления. С обеих сторон. И снова мысли вразлет, а чувства вспенены. А иногда и вдребезги. А когда вдребезги, то нужен первый шаг. Делал он. Чаще, чем она. Может быть, и зря. Зато потом снова – водопад нежности впереход с океаном безумия. Как наркотик. Потом ломка. А потом опять навзрыд и на разрыв. И стало ясно – навсегда. Наверное.

Да, тут не скажешь «вычеркиваем» или «проехали». И не счесть мужчин за все времена, которые стрелялись, резались или давились, и всё из-за них – баб, женщин, девушек, дам, леди. Стоп! Это опять похоже на поиск оправданий. Лет тебе не так уж много, переживешь, найдёшь. Закрыли тему».

«Молодец!» – сказал себе Илья, в душе понимая, что с последней по счёту, но не по значимости проблемой он разобрался не так уверенно, как с предыдущими, но усиленно бодрясь перед самим собой.

40ггXXв.

– Расскажите, Ситкевич, – предложил капитан Цыганков, – о своём побеге из плена. Почему вышли именно к американским войскам? Кто ещё с вами был? Подробно.

Боже мой! Как же мне это надоело. За несколько месяцев прохождения Госпроверки я изложил свою биографию не менее десяти раз. Устно, письменно, по частям и полностью, бегло и с подробностями, причем такими, которых я сам сначала не очень помнил. Дислокация лагерей и клички сторожевых собак, фамилии товарищей и внешность вербовщиков – власовцев, данные родственников, одноклассниках и сокурсников, подробности деталей побегов, вид формы американцев и немцев, вплоть до количества пуговиц и т.д. Вопросы по ходу и в разбивку, вопросы в лоб и с подковыркой, игры в доброго и злого следователя и снова вопросы, вопросы, вопросы.

Умом я понимал, что иначе, наверное, нельзя, что государству необходимо выявить и отсеять тех, кто запятнал себя сотрудничеством с фашистами, кто дезертировал, мародерствовал, вредил, предавал. Что нужно не допустить, чтобы эти люди проникли в наше советское общество и отравили его своим ядом гнуси и двурушничества. А ведь наверняка есть ещё умышленно оставленные агенты, шпионская сеть врага. Умом я всё это понимал, но душу всё равно коробило от необходимости доказывать и оправдываться, от того, что, пока идет Проверка, я в одном ряду с уголовниками, трусами и перевёртышами. Как ни странно, но иногда единственным, что спасало от отчаяния, были глаза офицера – смершевца, ведущего дознание. В них видна была строгость, даже суровость, но не было злобы и подлости.

– Когда в апреле сорок пятого года часть завода, где я работал, была переведена из Нюрнберга в пригород, в лесной массив, мы увидели в этом свой шанс.

– Почему?

– А то вы не знаете, – усмехнулся я, – когда за несколько месяцев до этого в побег ушли несколько наших товарищей, то словили их не эсэсовцы или полиция. Добрые немецкие бюргеры азартно охотились на них, как на диких зверей и чуть не забили насмерть при поимке. Лес, это всё-таки не город, шансов больше.

– Кто ликвидировал часового?

– Я. Точнее, Валька Томилов огрел его железкой по голове, а я добил ножом.

– Каким ножом?

– Его же, часового то есть, штык – ножом.

– Не переживали потом?

– С чего бы вдруг? – искренне удивился я, – они для меня давно уже не люди, особенно после бюргерской истории. Манекены, как в учебке.

– Как вступили в контакт с американцами?

– Ну, как… Когда вышли, побродивши, к их расположению, ребята говорят мне – ты, мол, Николай, десятилетку закончил и курс в институте, английский учил, вперед. Я и пошёл. Слова с трудом вспоминались, конечно, но как-то объяснились. У них, знаете, форма с карманами такими широкими по бокам, в одном кармане сигареты, в другом – жевательные резинки. Тот, с кем я в основном говорил, горсть резинок этих мне протянул, рукой махнул – «ком, ком». Так и вступили в контакт.

– Что было потом?

– Да вы же знаете, – вздохнул я, – когда американцы заняли Айсбах, мы возвратились туда, все втроём. Там, в ожидании отправки, прожили три месяца.

– Вербовать пытались?

– Пытались, но как-то лениво, то ли специально обученных людей у них там не было на тот момент, то ли не до нас им было тогда. Не могу знать.

– Продолжайте.

– В июне американскими машинами привезли нас в город Хемниц и передали нашим войскам. В Хемнице сформировали эшелон и стали следовать в направлении Дрездена. Проехали Дрезден и повернули на юг. В Кракове узнали, что надо ехать в Хысов. В Хысове на пересыльном пункте нам дали направление ехать в Дрогобыч. Из Дрогобыча нас группой в двадцать человек направили в распоряжение Львовского коменданта, из Львова сюда, к вам.

Цыганков молчал, глядя на меня с каким-то непонятным выражением на лице. Коллега его – усатый кряжистый майор, так и пребывал всё это время в безмолвии.

– Сходите, Ситкевич, покурите. Нам надо с товарищем посоветоваться.

Я вышел в коридор и запалил папиросу. Курить я начал во Львове, когда обнаружил у себя, глянув случайно в зеркало, большую седую прядь.

Как-то странно себя ведёт сегодня Цыганков – не гоняет по деталям и подробностям с присущей ему въедливостью, даже слушал как-то отстраненно, как будто хотел ещё раз в чём-то убедиться или составить мнение. Не знаю, посмотрим.

– Заходите, Ситкевич, – в дверях стоял кряжистый майор, – присядьте.

Я присел.

– Товарищ Ситкевич, – голос Цыганкова был сух и строг, – по материалам Проверки вынесено решение о том, что вы, находясь в плену, вели себя достойно звания советского офицера и гражданина. Вы будете восстановлены в звании и допущены к продолжению дальнейшей службы без ограничений.

Я вздохнул. Формулировка какая-то странная, не совсем уставная. Да и чёрт с ним. Главное, всё! Всё закончилось.

– Есть только один нюанс, Николай Степанович.

– Что за нюанс? – насторожился я.

– Каковы ваши дальнейшие планы?

– Думал демобилизоваться и продолжить учебу.

– Хорошая идея, – одобрил Цыганков, – но мы вам предлагаем немного сдвинуть сроки её реализации. Вы будете откомандированы в НКВД. Конкретно – в Управление строительства Байкало-амурской магистрали, в город Комсомольск. Стране крайне необходимы грамотные специалисты на Дальнем Востоке. Послужите года три, – он внимательно взглянул мне в глаза, – а потом можете вернуться к своим первоначальным намерениям. Вам понятно?

– Так точно!

– Получите краткий отпуск, чтобы по пути в Комсомольск навестить мать.

– Спасибо, товарищ капитан. Разрешите идти?

– Минутку, – вступил в разговор усатый майор, – Цыганков тебе ещё устную благодарность объявить хочет. Персонально от СМЕРШа.

Я уставился на него непонимающе.

– Помните такого Панина Алексея Ивановича, – скупо улыбнулся капитан, – он пытался завербовать вас в РОА и разведшколу.

– Помню.

– Знатную отметину вы ему на щеке оставили. Отличная получилась особая примета, во многом по ней и вычислили. Давно охотились.

– Чем ты так его приложил то, лейтенант, – прогудел усатый, – и почему в щеку?

– Его же очками, товарищ майор. Хотел в глаз, но помешали. Разрешите идти?

– Идите, лейтенант Ситкевич, удачи.

Начало XXIв.

– Ломов, к тебе посетитель.

Странно, никто вроде сегодня не собирался. Оказалось – сестра.

– Привет, Илья!

– Привет, сестрёнка, – он обнял её, – как успехи в боевой и политической?

– Да всё хорошо. Ты как? Когда выписывают? У меня через два дня Последний звонок, ты придёшь?

– Конечно, приду! Сбегу через окно, если не выпишут.

– Правда?

– Обещаю! Как мама с папой?

– Да всё по-прежнему, у них как начнётся, я ухожу с собакой гулять, – не могу слушать.

– А ты попробуй наоборот, при тебе они не будут особо звереть.

– Думаешь?

– Конечно! А я выпишусь и присоединюсь к тебе, будем их разводить по углам, как боксёров на ринге, договорились.

– Ну, я попробую. Да, тебе тут Динка звонила, привет передавала

Илья промолчал.

– Так ты точно придешь на Последний звонок?

– Ну, я же обещал! В бинтах и гипсе буду сидеть в первом ряду.

Сестрёнка я счастливо засмеялась и убежала, унеся с собою купленный для Ильи сок. Он направился, улыбаясь, в палату. Хорошего настроения хватило ненадолго. В коридоре смотрели военный фильм, современный вроде бы. Илья прислушался. Какой-то замухрышистого вида старичок объяснял что – то девушке, советской снайперше, судя по виду. Снайперша была почему – то с макияжем и в гневе. «И что это вы, девушка милая, на постояльцев моих так взъелись, убить хотели. Они вон аж в сарайку от тебя сбежали. Ну и что, что власовцы. Молодые ведь еще, понимать надо. Сломали их в лагере, купили чем-то, бывает. Жизнь то она по всякому сложиться может. Проявить сострадание надо, понять, помочь». Актриса – снайперша кривила накрашенные губы и, вроде бы не очень соглашалась со старым мухомором. Но Илья не стал ждать, чем там у них дело закончится. С неожиданной для себя яростью он подскочил к телевизору, с корнем выдрал штепсель.

– Смотрите тут, бараны, фуфло всякое! Власовцев, предателей тут оправдывают, облизывают. А другие молодые – не ломались!

– Ты чего, парень, чокнулся что ли? Или колес пережрал. Иди отсюда, не мешай людям культурно отдыхать, – это интеллигент из «люксовой» палаты вякнул.

– Футбол смотри. Или Бузикову там, из передачи «Дам двум».

– Указывать будешь? Ты кто такой вообще? – злопамятные утырки поднялись с угрожающим видом.

Илья схватил табуретку, изготовился.

– Илюша! Ты чего, сосед, – неожиданно подошел сзади отставной майор, сопалатник Ильи, – давай я помогу тебе табуреточку на место поставить. Пойдем, покурим, не стоит оно того.

Курить Илья не пошел, свернул в палату.

«Вот ведь суки! Вливают в мозг людям такое дерьмо постепенно. А те хавают. Ия хавал! И не обращал внимания. Есть, конечно, современные фильмы, достойные даже советского кинематографа, «Брестская крепость» та же. Но их мало, как их мало, пальцев на одной руке хватит, чтобы пересчитать. А остальные шедевры – такие вот, как в коридоре. Делаа…»

50ггXXв.

Говорят, что такое бывает перед смертью. Жизнь вспоминалась картинками, а я все смотрел на Нее, не отрываясь. Любовался лицом, улыбкой, непослушными локонами растрепавшейся прически. Смотрел так долго, что это уже становилось неприличным. Плевать! Это именно для Нее, ради встречи с Ней я прошел через ад.

Жгучий, нечеловеческий холод промерзших окопов. Сапоги и перчаточки.

Голод, грызущий внутренности, как крыса. Товарищи, лежащие друг на друге вповалку. Тиф.