Певец Волги Д. В. Садовников

Певец Волги Д. Н. Садовников

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ И ЗАПИСИ

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Литературное наследство Дмитрия Николаевича Садовникова разбросано по многочисленным журналам и газетам. Поэт умер, не успев издать книги своих стихов. После его смерти вышло два издания его стихотворений: «На старой Волге», Симбирск, 1906 г., и «Песни Волги», СПб, 1913 г., изд. Терновского. Первая книга заключает в себе цикл стихов, посвященных Волге и Степану Разину, во второй собрано почти все стихотворное творчество Садовникова, как самостоятельное, так и его переводы из иностранных поэтов; однако и это издание не является исчерпывающим. При сличении текстов изданий 1906 и 1913 гг. друг с другом и с прижизненными публикациями мы обнаружили большое количество разночтений, весьма существенных (опущение целых строф, наличие новых, замена слов и отдельных выражений, произвольная пунктуация), допущенных в издании 1906 г. и никак в нем не оговоренных. Остается неизвестным, какими материалами располагали составители данной книги. Тексты издания 1913 г., наоборот, совладают с первыми публикациями, вышедшими при жизни поэта.

Не располагая возможностью проверить издание 1906 г. по автографам Д. Н. Садовникова (нам, к сожалению, не удалось ознакомиться с его архивом), мы считаем прижизненные публикации более надежным источником и кладем их в основу текстов в выпускаемом нами сборнике. В тех случаях, когда нам не удалось разыскать первых публикаций, мы печатаем текст по изданию Терновского, в котором выдержан тот же принцип. По своей тематике раздел стихов в нашем сборнике совпадает с изданием 1906 г. Мы помещаем в нем тот же цикл стихов, — Степан Разин и Волга, — изменив лишь несколько их последовательность.

Цель нашего сборника — познакомить широкий круг читателей с самобытным творчеством незаслуженно преданного забвению поэта.

«Не зная хотя бы одной из песен Садовникова о Стеньке Разине, нельзя составить и сколько-нибудь близкого к действительности понятия о силе и самобытности его поэтического таланта», — писал поэт Ап. Коринфский.[1]

Садовников обнаруживает в своем творчестве глубочайшую связь с народом и не только теоретическое и книжное, но живое и непосредственное знакомство с народной жизнью и народным творчеством, наблюдая это последнее в обстановке его бытования.

Помещая в одном сборнике литературное творчество поэта и записанные им произведения устной народной поэзии, свидетельствующие об его научных и поэтических интересах, мы раскрываем этим одну из ярких и своеобразных страниц тесного взаимоотношения литературы и фольклора.

На примере Садовникова мы видим, как много может получить поэт, прильнувший к живому, неиссякаемому источнику народной поэзии, как мужает и крепнет его талант, как освежает он этим соприкосновением с народным творчеством свой поэтический язык и творчески его обогащает.

Образцы устного народного творчества в записях поэта в свою очередь показывают, как много может получить и наука о фольклоре, когда собирателями его являются не только ученые-фольклористы и этнографы, но и поэты, сильном глубоко воспринимающие жизнь, тонко чувствующие и понимающие художественную форму.

Считаю необходимым принести благодарность акад. Ю. М. Соколову и и. о. доцента В. И. Чичерову за ценные советы и указания, данные мне в процессе моей работы над сборником, а также внучке поэта М. М. Вологиной за предоставленный ею портрет Д. Н. Садовникова, публикуемый впервые.

В. КРУПЯНСКАЯ

ДМИТРИЙ НИКОЛАЕВИЧ САДОВНИКОВ

(1847–1883)

«Первая моя встреча с ней (Волгой. — В. К.) вызвала с моей стороны немое обожание к чему-то великому и живому. Полное сближение не замедлило последовать. Каждый временный разрыв болезненно отзывался на моем сердце и — помню — я ждал свидания с каким-то приятным трепетом. — Одним словом, Волга была, если хотите, моей первой любовью; первое представление о прекрасном неразрывно связано с ней».[2]

* * *

Так писал Д. Н. Садовников после одной из своих поездок в Поволжье, где он родился и вырос. Это признание чрезвычайно характерно для автора одной из популярнейших в народе песен «Из-за острова на стрежень».

Поволжье, его прошлое и природа, жизнь народа, его чаяния и в особенности те стороны народного духа и истории, которые отразились в народном творчестве, — вот что всю жизнь глубоко волновало поэта, вот что определило направление его научных интересов и дало мощный импульс к развитию его поэтического таланта. «Сердце поэта всегда ищет таких мыслей, с которыми бы могло нераздельно слиться, и все его тревоги, вся неудовлетворенность — часто от невозможности такого слития…»[3] «Только „живая любовь“ дает содержание и жизнь поэзии, а не холодная филантропия пера»,[4] — так писал Садовников о поэзии Некрасова. Эти слова характеризуют также и его собственное творчество. Содержание его поэзии бережно выношено поэтом. Сила и действенность поэтического таланта Садовникова заключаются именно в том, что поэт не механически черпает из сокровищницы народного творчества, а вживается в самый дух воспринятых образов. Воскрешенные из мрака прошлого образы «вольных людей» Поволжье облечены им в плоть и кровь, согреты подлинной, горячей любовью, и это делает его произведения сильными и яркими.

Кто песню вольную заслышит, Кто от души ее споет, — Любое сердце расколышет, Любые цепи разобьет…

* * *

Дмитрий Николаевич Садовников родился 25 апреля (ст. стиля) 1847 г. в Симбирске (ныне Ульяновск) в небогатой дворянском семье. Отец его, Николай Александрович, получил образование в Педагогическом институте при Петербургском университете и был человеком хорошо образованным. Мать Д. Н. — Татьяна Ивановна (урожд. Полянская), умерла, когда мальчику исполнилось 3 года. По словам людей, знавших ее, это была очень развитая женщина, много читавшая и даже писавшая недурные стихи.

Первые годы детства Д. Н. Садовников провел у своей тетки Юлии Ивановны Полянской. Семилетним ребенком отец взял его с собой в деревню, где жил в то время домашним учителем в семье помещика Дроздовского. Д. Н. рос болезненным, впечатлительным ребенком, обнаруживавшим раннее развитие, — пяти лет он уже читал, восьми сочинял стихи. Излюбленным чтением его в детстве была естественно-научная литература и описание путешествий. Литературные способности в нем пробудились рано. Девяти лет он преподнес отцу объемистую рукопись «Жаркие страны», а года через четыре — целую тетрадь о «Космосе для детей». Своему отцу Д. Н. обязан страстной любовью к литературе и основательным знанием нескольких иностранных языков (впоследствии он свободно читал по-французски, итальянски и английски, менее свободно — по-немецки).

В 1860 г. отец Садовникова умер, и тринадцатилетний мальчик остался всецело на попечении беззаветно его любившей тетки Ю. И. Полянской. Вскоре он поступил в 4-й класс симбирской классической гимназии. Учился Д. Н. прекрасно по всем предметам, кроме математики, которая ему не давалась и которую он не любил за ее сухость и, как он сам выражался, «за бессердечность».[5]В 1867 г. Д. Н., принужденный уйти из 7-го класса гимназии, уехал в Москву. Не попав в университет, способный и трудолюбивый юноша чтением книг и самостоятельным прохождением университетского курса наверстывает пробелы в своем образовании. Он основательно знакомится с отечественной литературой и с произведениями лучших представителей английской и французской поэзии и литературы. После долгих поисков работы Д. Н. устроился учителем английского языка к богатому купцу и вместе с ним предпринял путешествие в Персию. По непредвиденным обстоятельствам поездка эта осталась незавершенной. Побывав в Константинополе и прожив несколько месяцев в Крыму, Д. Н. возвратился в родной Симбирск; здесь, подобно своему отцу, он стал давать частные уроки, а затем поступил домашним учителем в семью помещика Лазарева, родственника своей будущей жены Варвары Ивановны Лазаревой.

В 1871 г. Садовников женился и вскоре уехал с женой сначала в Москву, а потом в Петербург, пытаясь, повидимому, там обосноваться. Однако прожил он в столице недолго и снова возвратился в Симбирск. Вплоть до смерти жены (1877 г.) Садовников жил здесь почти безвыездно.

Симбирский период жизни Д. Н. Садовникова — время его наиболее интенсивной и плодотворной работы как собирателя произведений народного творчества и исследователя местной истории и быта. В 1872 г. в журнале «Беседа» (№ 11 и 12) был напечатан его первый научный труд — обстоятельная историко-этнографическая статья «Жегули и Усолье на Волге», явившаяся результатом его путевых наблюдений. Жигулевское побережье — эта колыбель волжских преданий — влекло к себе Садовникова прежде всего как поэта, и он, повидимому, совершил туда не одну поездку.

В Жигулях и на Самарской Луке Садовников записал небольшой материал, однако личные, непосредственные впечатления показали ему, как жива еще в этих местах память о Степане Разине и знаменитой волжской вольнице, какой народной молвой окружены их подвиги.

В плане тех же исторических интересов и влечений поэта к сильным, самобытным натурам написана им книга «Подвиги простых русских людей» (рассказы о заселении Сибири, 1581–1712 гг.), печатавшаяся в журнале «Грамотей» в 1873 г. и вышедшая отдельным изданием в 1874 г. Живо и образно характеризует поэт первых завоевателей и засельников Сибири — людей сильного характера, твердо направленной воли: Ермака, Дежнева, Пояркова, Хабарова и др.

Трудно установить точные даты собирательских работ Садовникова, так как нигде в его трудах не отмечено время записи, но почти с достоверностью можно сказать, что все они падают на первую половину 70-х годов. Много записей произведено им в самом Симбирске. Другим постоянным местом его собирательских работ явилось село Новиковка (Ставропольский уезд, Самарской губернии — нынешний Малокандалинский район, Куйбышевской области), где находилась усадьба помещика Лазарева. Большую работу по собиранию загадок и заговоров Садовников провел также в селениях Новое Ураикино, Пальцыно, Рузаново, Озерки, Камышевка (нынешние Новобуянский и другие районы Куйбышевской области).

Записанные Садовниковым материалы и сводка ранее опубликованных материалов (Сахарова, Худякова, Даля) составили специальный сборник «Загадки русского народа». Выпущенный в 1875 г. сборник этот составил его автору имя в фольклористической литературе и до сих пор является лучшим по полноте и систематичности сборником русских загадок. Большое собрание заговоров так и осталось ненапечатанным, лишь незначительная их часть была опубликована в «Симбирских губернских ведомостях» (1874 г., № 34, 36 и 40).

В усадьбе Лазаревых произошла примечательная встреча, а затем протекла и вся дальнейшая работа Садовникова с Абрамом Новопольцевым, уроженцем с. Яксашное-Помряськино, расположенного в 2 километрах от Новиковки. В лице Абрама Новопольцева Садовникову посчастливилось встретить сказочника огромного художественного мастерства. По количеству же и разнообразию записанных от него текстов, по богатству репертуара Новопольцеву принадлежит первое место среди русских сказочников.[6]

Работа по подготовке сказок и преданий к печати была проведена Садовниковым значительно позже. Смерть застала его над корректурой последних листов, а замечательный сборник «Сказки и предания Самарского края» вышел уже после смерти поэта — в 1884 г.

Д. Н. Садовников не получил специального филологического образования, тем не менее в своей собирательской работе он стоял на уровне современной ему науки о фольклоре.

К сожалению, собиратель умер, не успев снабдить собранный им материал необходимыми сведениями об исполнителях и о той обстановке, при которой ему пришлось вести свои записи. Однако ряд его этнографических статей и очерков содержит в себе большое количество исторических, бытовых и психологических подробностей, ярко рисующих ту социальную среду, в которой бытовали записанные им произведения народного творчества., В этом отношении особенный интерес представляют его статьи «Жегули и Усолье на Волге», «Из летних поездок по Волге» и художественные очерки «Языческие сны русского народа».

Помимо собирания произведений народного творчества Садовников работает в Симбирске над переводами из иностранных поэтов Лонгфелло и Байрона. К этому же времени относятся и его первые самостоятельные художественные произведения, в которых им использованы сюжеты народных преданий; «Усолка», «Попутный ветер».

Переезд Д. Н. в 1877 г. в Петербург был вызван не только личным моментом — смертью жены, но и прочно установившимися литературными связями с Москвой и Петербургом. Поручив своих трех малолетних детей попечению все той же Ю. И. Полянской, Д. Н. уехал в Петербург, где он прежде живал лишь наездами, временно, и вступил здесь на литературное поприще уже в качестве профессионала-литератора. В этот петербургский период своей жизни Садовников особенно много работает как поэт-переводчик. Из иностранных авторов он более всех любил Байрона и Шекспира (поэт всю жизнь мечтал посетить Англию — родину Шекспира). Он много переводит также из Бушора, Сюлли, Терье, из Теннисона, Лонгфелло, Эдгара По, Петефи, Руненберга. Садовников по оценке современников являлся одним из лучших переводчиков своего времени. Его стихотворные переводы удовлетворяют двум главным требованиям — близости к букве подлинника и верности красоте духа последнего.[7]

Вопросы литературы вообще живо и глубоко интересуют поэта. Будучи страстным поклонником Пушкина, он хлопочет об основании в Петербурге пушкинского кружка, набрасывает проект его устава. Ко дню открытия в Москве памятника Пушкину Садовников, будучи в то время в Симбирске, присылает свои стихи, публично прочитанные на торжественном заседании, посвященном памяти поэта. Интерес к Пушкину углубляется в Садовникове в связи с поступившим в его руки в 1882 г. архивом поэта Н. М. Языкова, дотоле находившимся в имении племянника покойного поэта, П. А. Языкова, в с. Анненкове, б. Симбирской губернии. Архив этот имеет совершенно исключительное историко-литературное значение. Семейная переписка Языкова и письма к нему П. В. Киреевского дают богатейший материал для характеристики быта и идейных настроений Киреевских и их круга. Вместе с этим выясняется и роль самого Языкова, как неутомимого собирателя и активного участника (наряду с Киреевским) в грандиозном фольклористическом предприятии — издании «Песен»[8].

Д. Н. Садовников усиленно занимался разработкой этого литературного архива. Он опубликовал и комментировал письма А. С. Пушкина к Н. М. Языкову. Частично им были опубликованы (журн. «Исторический вестник», № 12, 1883 г.) также письма П. В. Киреевского в выдержках, касающихся Пушкина. Выдержки эти, по мнению М. К. Азадовского, «имели первоклассное значение, так как они давали возможность судить о подлинных интересах Пушкина в области народной словесности». Садовников предпринял также работу по составлению биографии Н. М. Языкова, но смерть помешала ему закончить этот труд.

В последние годы своей жизни Д. Н. Садовников выступал как литературный критик. Под псевдонимом Д. Волжанова он опубликовал в журнале «Искусство» (где с 1882 г. он вел литературно-критический отдел) ряд талантливых критических этюдов о современных ему русских поэтах. Вопрос о народности в поэзии Некрасова, А. К. Толстого, Мея — предмет его вдумчивой, критической мысли. Проблема народности представляет для Садовникова не только теоретический интерес; поэт упорно и внимательно изучает особенности художественной формы, языка и содержания произведений народного творчества. Любопытны его собственные опыты (1881–1883 гг.) использования народной поэтики в стихотворениях, построенных на мотивах народной поэзии. В этом отношении особенно интересен цикл стихов о Разине, задуманный поэтом незадолго до смерти и лишь частично им осуществленный. Литературная деятельность Садовникова разностороння и свидетельствует об его незаурядной одаренности. По словам литературного критика В. В. Чуйко, «в небольшой промежуток времени он успел себе составить если не обширную, то почетную известность в литературных журналах Москвы и Петербурга, где его привыкли уже ценить и уважать».[9] Садовников принимал участие более чем в сорока журналах и газетах.

По единодушному отзыву всех лично его знавших, Садовников был сдержанный, деликатный человек, готовый помочь каждому в его нужде. Он был скромен, но общителен и очень живой в вопросах, его интересовавших.

Скудость биографических сведений не дает возможности обрисовать сколько-нибудь полно литературные и общественные связи Садовникова. Любопытное указание сохранилось в воспоминаниях поэта С. Д. Дрожжина. Он вспоминает, как в зиму 1879 г. ему неоднократно приходилось бывать в Петербурге, где обычно он останавливался у Н. А. Соловьева-Несмелова, молодого, начинающего в то время беллетриста. «Он (Соловьев-Несмелов. — В. К.) занимал тогда, — пишет Дрожжин, — небольшую квартиру на Малой Подьяческой улице, и тут-то мы с ним давали полную волю нашей душевной беседе. У него часто собирались молодые начинающие писатели, между которыми были: талантливый поэт (нын. покойный) Д. Н. Садовников и здравствующие М. Н. Альбов, К. С. Баранцевич, А. В. Круглов, Н. И. Поздняков и многие другие, в первый раз заговорившие об образовании „Литературного кружка“, в котором могли бы сходиться молодые писатели для обмена мыслей, чтения литературных произведений и их критической оценки. Кружок этот предполагалось назвать именем народного поэта — „Пушкинским“.»[10]

Общение Д. Н. Садовникова с Н. А. Соловьевым-Несмеловым, другом и биографом И. З. Сурикова, его встреча с Дрожжиным (также, как и Суриков — поэт-самоучка из крестьян), в творчестве которого фольклорные мотивы являются преобладающими, раскрывают перед нами круг общественных и литературных интересов этой писательской среды. Интерес к народной жизни, вопросы взаимосвязи литературы и фольклора, народное творчество, как таковое, не могли не иметь здесь первостепенного значения. Характерно и отношение этого кружка к Пушкину, как народному, по выражению Дрожжина, поэту. Упомянутые Дрожжиным Альбов, Баранцевич, Круглов, Поздняков, впоследствии довольно видные беллетристы, в то время только начинали свою писательскую деятельность. Все они были связаны с тем же кругом литературных редакций, что и Садовников.

Большая личная дружба связывала Садовникова с поэтом П. Я. Полонским, вокруг которого группировались многие литературные силы Петербурга. Общительный и гостеприимный Полонский имел обширный круг знакомых, и его «пятницы» отличались непринужденностью и многолюдством. Здесь присутствовали и представители высшей бюрократии, и писатели (Тургенев, Достоевский), и артисты (А. Рубинштейн, Савина), и художники (Айвазовский, Верещагин, Репин). Непременным посетителем этих собраний был и Д. Н. Садовников. Он оставил живо и талантливо написанный дневник воспоминаний о «пятницах» Полонского и памятных ему встречах с И. С. Тургеневым в зиму 1879–1880 гг.[11] В своем дневнике Садовников описывает и литературный вечер в благородном собрании с участием Достоевского, Тургенева, Салтыкова-Щедрина, Полонского и др. Метко и образно характеризует он манеру чтения каждого. В центре этих воспоминании стоит Тургенев. Садовников передает рассказы Тургенева о Франции, его суждения об искусстве, музыке, его отзывы о современных ему композиторах, актерах, художниках. Особенно интересен разговор Тургенева с Садовниковым по поводу молодой французской поэзии, в частности о поэтах реалистического направления — Ришпене и Бушоре (над переводами последнего Садовников в то время работал). В одну из своих встреч с Тургеневым Садовников (дарит ему свой сборник загадок и получает одобрительный отзыв. «Просматривал ваш сборник и нахожу его интересным, — говорит ему Тургенев, — мне особенно нравится толковая и ловкая группировка загадок». Тургенев зовет Садовникова в Париж, обещает познакомить его с французскими молодыми поэтами. Таково общее содержание дневника, явившегося началом предпринятой Садовниковым и предназначавшейся им для журнала «Искусство» работы (этюды и воспоминания о Тургеневе).

Смерть помешала осуществлению этого труда, как и ряду других литературных замыслов поэта. 19 декабря (ст. стиля) 1883 г. Д. Н. Садовников скончался в Боткинской больнице в Петербурге. (неожиданно, после одной из своих поездок к детям в Симбирск) на тридцать седьмом году жизни, в расцвете сил и таланта. Еще за несколько дней до этого он был в кругу друзей, вел оживленные беседы, строил грандиозные литературные планы.

При всем внешнем разнообразии интересов деятельность и творчество Садовникова отличаются большой целеустремленностью, единством мысли и чувства. В центре его научных и поэтических интересов стояло родное Поволжье. По свидетельству близко его знавшего В. В. Чуйко, «Поволжье интересовало его чрезвычайно, и он любил говорить о нем, о тех сторонах народного духа и истории, которые отразились в народном творчестве». Любовь к народной поэзии явилась тем звеном, которое органически связало научную деятельность поэта с его литературным творчеством.

Садовников — не специалист-ученый академического типа, он прежде всего — поэт, литератор. Народное творчество интересует его главным образом в двух направлениях. Прежде всего через произведения народного творчества поэт стремится глубже познать реальную жизнь народа.

«Желание ближе познакомиться с культурным и умственным развитием нашего народа заставило меня прежде всего взяться за словесные памятники его творчества», — пишет Садовников в своем предисловии к сборнику загадок. С этой целью он и предпринял свой обстоятельный труд по сбору и изданию загадок, задачей которого, по его словам, являлось — «выяснить группировкой загадок бытовую обстановку и мировоззрение русского народа».[12]

В своем литературном очерке «Языческие сны русского народа» Садовников, привлекая материал народных поверий, в художественно обобщенном им образе сказочника-пастуха также пытается вскрыть целостное, по его представлению, мировоззрение народа с его отношением к природе, как к живому организму.

«Слушая этого простого человека, — пишет он, — дыша запахом зеленого леса и цветущих лугов, вы невольно перенесетесь мыслью в тот цельный, совсем особенный мир, про который он повествует».

В уста своего сказочника Садовников вкладывает большое количество поверий о леших и водяных, слышанных во время его поездок. Пастух повествует о фантастических образах народной мифологии с необычайной живостью и наглядностью, «как будто, — по выражению автора очерков, — о своих знакомых». Для многих записанных Садовниковым поверий характерно то, что сквозь форму мифологических представлений ярко проступают реальные социально-бытовые черты.

Интерес к народному творчеству, как выразителю социальной жизни народа, вообще характерен для Садовникова-собирателя.

Фольклор интересует Садовникова и как исторический источник. Через живое свидетельство самих народных масс стремится поэт глубже проникнуть в подлинную историю родного ему края.

В исторических судьбах Поволжья его особенно захватывают моменты социального протеста, народных революционных движений. Отсюда его глубочайшее влечение к историческому прошлому Поволжья, к таким личностям, как Степан Разин, Пугачев. Опубликованные в его сборнике волжские легенды и предания записаны Садовниковым именно под этим, историческим углом зрения, они ярко отражают те этапы, через которые прошла многовековая социальная история Поволжья.

Таковы общий характер и направление фольклористических интересов Садовникова.

Собирательская деятельность Д. Н. Садовникова по идеям, ее воодушевлявшим, стоит в несомненной связи с демократическими тенденциями предшествующей эпохи. 50–60-е годы ознаменованы подъемом глубокого общественного интереса ко всем проявлениям народной жизни и быта. Жизнь страны, ее материальная и духовная культура становятся в центре общественного внимания. Демократические настроения сказались плодотворно и на исторической науке, направив ее внимание на подлинную жизнь самих народных масс, на народные движения. На этой почве зародились работы известного историка Н. И. Костомарова: о Богдане Хмельницком, Степане Разине и др. Костомаров, более чем кто-либо другой из современных ему историков, уделял внимание изображению народного элемента в истории.

Известный историк литературы А. Н. Пыпин писал о Костомарове: «Ни у кого не были таким интересом, как у Костомарова, племенные факторы истории, значение народа как основы движения, стремление проникнуть в думы и характер народных масс, о которых часто и совсем забывали».[13]

В работах Костомарова широко использованы материалы народного творчества, которым Костомаров придавал значение исторического источника. Это направление в истории в свою очередь оказало влияние и на изучение фольклора. Так, серьезная историческая разработка крестьянских революционных движений дала толчок к более систематическому собиранию произведений народного творчества о вождях этих движений Разине и Пугачеве. Известный историк уральского казачества И. И. Железнов предпринял в 1858 г. специальную поездку к уральским казакам, в результате которой появился его ценный сборник преданий и песен уральского казачества. Писатель-этнограф П. И. Якушкин в конце 60-х годов с коробом офени за плечами исходил вдоль и поперек Россию и собрал интереснейший материал о Разине и Пугачеве.

Это направление научной и общественной мысли оказало прямое воздействие и на собирательскую деятельность и творчество Д. Н. Садовникова. Особенно значительным было влияние на него Костомарова; это признавал и сам Садовников, говоря в своем предисловии к сборнику загадок: «Взгляд Костомарова на народную поэзию указывал тот путь, которым надо итти». В своих трудах по изучению народного песенного творчества Костомаров делает попытку изобразить по песням исторические и общественные отношения и дает обзор поэтической символики песен. Отношение Костомарова к народному творчеству, как выразителю народного самосознания, социальных и исторических судеб народа, было особенно близко Садовникову и явилось отправной точкой в его собирательских работах.

Костомаров привлекает Садовникова и особенностями своего художественного таланта, умением воссоздавать эпоху, в широких обобщающих образах воскрешать далекое историческое прошлое. В своих популярных историко-этнографических очерках Садовников широко пользуется трудами Костомарова, особенно его монографией «Бунт Стеньки Разина». Вряд ли случайной является и общность тематики книги Д. Н. Садовникова «Наши землепроходцы» и статьи Н. И. Костомарова «Сибирские землеискатели XVII века», вышедшей, правда, значительно позже книги Садовникова. Под значительным влиянием историка сложился и центральный образ поэзии Садовникова — Степан Разин; монография Костомарова дала поэту обильный материал для воспроизведения бытовой и исторической обстановки разинской эпохи.

Ярко выраженный интерес Садовникова к социальной стороне народной жизни и особенно упрочившаяся за ним репутация певца Степана Разина ставили его в чиновничьей царской России в ряды недостаточно благонадежных людей. Предпринятая Садовниковым незадолго до смерти попытка устроиться секретарем казанского губернского статистического комитета окончилась неудачей. Поэт всю свою жизнь находился в крайне стесненных материальных условиях, живя скудным литературным заработком.

Собирательская деятельность Садовникова, его знакомство с народной поэзией через живое и непосредственное общение с народом имели громадное значение для него как поэта. Судя по многим высказываниям Садовникова в его литературно-критических очерках, любовь и близость к народу он ставит необходимыми условиями для поэта, берущегося за изображение народной жизни и использующего в своем творчестве фольклорные сюжеты. По его утверждению, подлинную реальную жизнь народа нельзя уловить исключительно городскому человеку.

Характерны высказывания Садовникова по поводу поэзии А. К. Толстого: «Статочное ли это дело, — пишет он, — смастерить безыскусственную, живую народную песню, стоя так далеко от народной жизни и ее интересов». И главную причину неудачи А. К. Толстого Садовников полагает именно в том, что Толстой не понял народного духа, не понял того, чем живут русские былины и летописи, что он подошел к народной поэзии «сословно, не глубоко, приглядываясь только к одному узору».[14]

На личное творчество Садовникова народная поэзия имела глубокое влияние. Поэта особенно привлекают светлые, «энергические» стороны фольклора. Отсюда сильные героические образы его личного творчества (Разин, молодой татарин Ахмет, богатырь-девка, полонянка, Усолка и др.).

Заимствования Садовникова из народной поэзии идут по двум направлениям: в одном случае он пользуется народными преданиями как темой, сюжетикой, разрабатывая их приемами книжной поэзии. Таковы его поэма «Кума», стихотворения: «Полонянка», «Богатырь-девка», «Стрела» и др. В другом случае он пишет стихотворения, сочиненные им, как песни, построенные на приемах устной народной поэтики. Таковы его стихи о Разине, которые сам поэт публиковал под заголовком «Из волжских песен».

Но и в том и в другом случае Садовников всегда верен народному образу героя. Таков особенно центральный образ его поэзии — Разин. Ему Садовниковым посвящен целый цикл стихотворений, объединенных общим художественным замыслом. Часть стихов этого цикла построена всецело на материале местных волжских легенд («В остроге», «Из волжских песен», «Настасьина могила» и др.) В них дан типичный образ волжского атамана, защитника бедноты, чародея-кудесника; другая же часть стихотворений и по сюжетике и по интерпретации центрального образа выходит за рамки местных легенд. Такова поэтическая трилогия Садовникова: «Астраханский загул», «Стенькина шуба» и «Суд». В основе народных преданий, использованных Садовниковым в этих трех стихотворениях, лежат действительные события: вымогательства астраханского воеводы, вынужденная отдача Разиным «заветной» шубы и расправа его с воеводой. Садовников, оставаясь верным общему духу народных преданий, придерживаясь в частности и народной мотивировки расправы с воеводой, как мести за шубу, в разработке деталей (исторической и бытовой обстановки) широко использует монографию Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина».

В силу этого образ Разина, данный Садовниковым, особенно по сравнению с местными волжскими легендами, социально острее и исторически более детально разработан.

За Степаном — только свистни — Колыхнется весь народ… А кому охота биться За царевых воевод?

В этих словах Садовникова выражен идейный пафос его стихотворений разинского цикла. Этот пафос близок к народному восприятию Разина, с особой остротой и силой выраженному народом в его песнях. Садовникову вообще чуждо вольное обращение с народным преданием. Характерен пример: Садовниковым и современным ему поэтом С. Мельниковым написаны стихотворения на одно и то же местное предание. Оба поэта дают совершенно различные интерпретации этого сюжета. Мельников передает сюжет следующим образом: девушка, полюбив атамана, добровольно уходит за ним в разбойничий стан; атаман ей изменяет, девушка из ревности сбрасывает его с обрыва в реку («Девичья гора»).

Садовников придерживается народной типовой схемы этого сюжета, именно в данной редакции и распространенной в народе: девушка украдена разбойниками; не отвечает атаману на его любовь; мстит атаману за поруганную честь, сбросив его с обрыва в реку («Полонянка»).

Садовников всегда точен в передаче сюжета, он ничего не измышляет от себя, не вводит ни одной детали, которая не имела бы основания в народном предании. В этом отношении особенно характерны его стихотворения: «Атаман и есаул», «В остроге», «Из волжских песен». Так, в первом из них концовка стихотворения:

Покажу вам, братцы, волюшку пошире той! Айдате-ка, ребята, под Астрахань! —

не вытекает непосредственно из варианта, легшего в основу стихотворения, но мотив этот находит полное обоснование в других местных же народных легендах (см. сказку 1, стр. 61).

Следование содержанию и духу народного предания — сознательный принцип Садовникова, четко сформулированный им в критической статье о былинах А. К. Толстого. Нельзя, пишет Садовников. «создавать фантастические образы там, где это неуместно, где еще бьет ее (народной поэзии. — В. К.) живая самобытная струя».[15]

Стилевыми приемами народной поэтики — сравнениями, параллелизмами, постоянными эпитетами, уменьшительными словами и т. п. — поэт пользуется сдержанно, не переуснащая ими своей поэтической речи.

Наиболее интересные попытки построения стихотворения целиком на традиционных приемах народной поэтики заключаются его песенных опытах: «Атаман и есаул», «В остроге», «Из Волжских песен»; в большинстве же других стихотворений он пользуете приемами народной стилистики очень умеренно.

Художественный метод Садовникова в обработке им народны сюжетов — это приближение своего поэтического языка к народному складу речи. В этом отношении Садовников следует традициям Пушкина, глубоко, органически им воспринятым. «Разговорный язык простого народа, — писал Пушкин, — не читающего иностранных книг и, слава богу, не выражающего, как мы, своих мыслей — на французском языке, достоин также глубочайших исследований». «Альфиери изучал итальянский язык на флорентинском базаре: не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком».[16]

Садовников сам идет в народ за этими сокровищами русского языка. Его поэтический лексикон, особенно в произведениях разинского цикла, изобилует народными словами и оборотами речи, всегда к месту, с большим художественным чутьем им употребляемы: «не замай» (не тронь), «показалась» (приглянулась), «оста́льный» (последний), «ноче́сь» (в прошлую ночь), «неравно» (вдруг), «чай», «пуще», «молвит», «опосле», «взад катит», «на воду метался», «раскрасавица Елена, чужемужняя жена», «лиху беду избыть», «совесть зазрит» и т. д. Подобных примеров можно привести много.[17]

Вместе с тем поэт никогда не употребляет местных узко-диалектологических слов, требующих для своего понимания разъяснений. Хорошее знание обычной народной речи Садовников ставит в непременное условие всякой талантливой обработки народных сюжетов. «Народный язык, — пишет он, — образен, но во всяком случае не сплошь; поэтому, берясь за народные темы, надо быть хорошо знакомым и с шаблонным языком народа, для пополнения промежутков в его цветной поэтической речи».[18] Сам Садовников обнаруживает при этом превосходное знание народного языка.

Из композиционных приемов народной поэтики Садовников особенно часто прибегает к введению прямой речи и диалога в повествовательную речь, что придает его стихотворениям большую живость и роднит их с устной лирикой.

Ритмико-синтаксическое построение стихотворений Садовникова однообразно. Отсутствие рифмовки мы имеем лишь в двух его стихотворениях: «Атаман и есаул», построенном на белом стихе, и «Из волжских песен», где применен типичный для народной поэзии прием случайных парных и тройных рифм. Большинство же «песен» Садовникова написано четырехстопным хореем с рифмовкой четных строк. Такое построение строфы есть уже некоторое, хотя и слабое, отступление от книжного канона, которому более свойствен перекрестная рифма с чередованием мужских и женских стихов, к ней обычно прибегает и Садовников в своей лирике.) В народам творчестве рифмовка четных строк широко употребляется в частушках, а также в песнях новейшей формации. Лирические стихотворения Садовникова (см. его «Волжские эскизы») также посвящены основной теме его творчества — Волге. Эти посмертные произведения поэта, видимо, не окончательно им обработаны (многие печатались по черновым рукописям поэта). Мы помещаем эти стихи в наш сборник, так как без них немыслимо полное представление о Садовникове, как о поэте-волжанине.

Поэзия Садовникова прошла почти незамеченной. При жизни поэта знали и ценили в сравнительно узком кругу литераторов, но широкой читающей публике он остался почти неизвестным. Поэт прошел бы и совсем незамеченным, если бы не широкий отклик, какой получили два его стихотворения в народных массах. Стихотворения «Из-за острова на стрежень» и «Зазноба» прочно вошли в песенный репертуар народа. Особенно популярна песня «Из-за острова на стрежень». Она распространена повсеместно. Любопытны записи народной инсценировки этой песни, органически вошедшей в одну из популярнейших народных драм, известной под названием «Лодки». Песня вошла также и в народную сказку. В одной из них рассказывается, как Разин едет с княжной по реке и вместе со своими «удальцами» затягивает песню «Из-за острова-на стрежень»; рассерженный ропотом товарищей Разин сбрасывает княжну в реку. Песни «Из-за острова на стрежень» и «Зазноба» — два ярчайших примера фольклоризации литературного текста. Имя автора не известно народу. Народ считает эти песни своими, и это — лучшая оценка их автору. Поэт сумел найти тем близкую народным массам, и облечь ее в ясную и простую форму. Удобный песенный размер способствовал проникновению этих стихотворений в песенный обиход народных масс, где они, подвергнувшись значительной переработке, зажили уже своей самостоятельной жизнью. Поэзия Садовникова чрезвычайно интересна именно этой взаимосвязью с фольклором.

До настоящего времени литературное творчество Садовников остается не только мало известным, но и мало изученным. Предшествующие немногочисленные работы о художественной деятельности Садовникова[19] касались преимущественно общей характеристики его поэзии со стороны ее тематики и содержания, но не затрагивали вопроса об ее истоках. На уяснение именно этой стороны его творчества и направлен наш сборник. Мы рассматриваем его как первый шаг, ставящий эту сложную, имеющую общетеоретический интерес проблему.

Фольклор — неисчерпаемое хранилище языковых и поэтически ценностей. На необходимость освоения его поэтами неоднократно указывал А. М. Горький. На первом Всесоюзном съезде советских писателей он обратился к писателям с призывом: «…начало искусства слова — в фольклоре. Собирайте ваш фольклор, учитесь на нем, обрабатывайте его. Он очень много даст материала и вам, и нам, поэтам и прозаикам Союза».

Творчество Садовникова представляет в этом отношении исключительный интерес.

Деятельность Д. Н. Садовникова, внесшего своей талантливо собирательской работой крупный вклад в сокровищницу русского фольклора, и его сильная, самобытная поэзия заслуживают самого серьезного внимания, углубленного научного исследования.

В. Крупянская

СТИХОТВОРЕНИЯ

К Волге

(«Тебе несу стихи, река моя родная»)

Тебе несу стихи, река моя родная, Они — навеяны и созданы тобой — Мелькали предо мной, окраскою сверкая, Как рыбки вольные сверкают чешуей. Простор песков твоих, лесов живые краски, Разливы вешние ликующей воды И темных Жигулей предания и сказки На них оставили заметные следы. Я вырос близ тебя, среди твоей природы; На берегах твоих я речь свою ковал В затишье вечеров и в шуме непогоды, Когда, сердитая, ты разгоняла вал… И я не позабыл, живя с тобой в разлуке, Разбега мощного твоей живой волны И вот несу тебе мятежных песен звуки, Ты навевала их, тобой они полны!..

В Жегулях

(«…Курганы, кручи и вершины»)

…Курганы, кручи и вершины Теснятся в неприветный ряд; До сей поры они хранят Свои суровые былины… Зайдет ли речь о давней были — Нам старики передают: «Здесь из оврага выходили, Там барки грабили, а тут — На самой вышке, у Дурмана — В лесу разбойничий был стан, Да Стеньки — слышь ты — атамана Подстерегали караван!..» Под шапкой утренних туманов Молчат сосновые леса Про удальство и чудеса Давно погибших атаманов… Давно в горах не свищет пуля, Кистень в лесу не сторожит; Лишь чайка в воздухе дрожит, Свою добычу карауля… Из труб поселка дым взлетает, Земля сохою поднята, Стучит топор, и выплывают В горах седые беркута… Но дух людей, которым тесен Казался мир в избытке сил, Родной напев поволжских песен В своем размахе сохранил. И песня та путиной долгой — И величава и стройна — Несется вместе с синей Волгой, Кидая в душу семена… Кто песню вольную заслышит, Кто от души ее споет — Любое сердце расколышет, Любые цепи разобьет.

Атаман и есаул

(«Исполнилось Стеньке пятнадцать лет»)

Исполнилось Стеньке пятнадцать лет, С Ярославля Стенька в кашевары сел К именитому разбойнику Уракову. Взял его Ураков в подручники, Что в подручники — есаулики. Видать соколенка по напуску, Видать подростка по замыслу. «Не рука тебе, малый, кашу варить. Давай-ка, Стенька, дружбу водить, Богатые сёла на дым пускать! Прокормила меня Волга-матушка, Приютили горы Жигулёвские… Али нам двоим да и места нет — Атаману Уракову с Разиным»? Отвечал Степан на его слова: «Будет, Иван, да не в версту, брат… Пойти — пойду, чур — не каяться». На ловца-стрельца и зверье бежит: Проплывает раз суденышко купецкое, Дорогими товарами полным-полно. Атамановы глаза разгорелися Что на те ли на товары на купецкие, — Атаман кричит: «Вон видать одно!» А Степан — ему: «Не замай! Бедно! Коли взял Степана в товарищи — На такой борошо́н не заглядывайся, Поджидай товару настоящего!» На другое утро богатей того Проплывает суденышко купецкое — Атамановы глаза разгорелися На чужой товар пуще прежнего, — Атаман кричит: «Вон еще одно!» А Степан — ему: «Не замай! Бедно! Коли взял Степана в товарищи, На такой борошо́н не заглядывайся, — Поджидай товару настоящего!» Как и зло взяло Уракова на Разина: Он выхватывал пистолю из-за пояса, Выпускал в него заряд да приговаривал: «Не летать галчонку впереди орла! Не бывать мальчишке мне указчиком!» Есаул от пули не пошатнулся, На кудрях черна шляпа не ворохнулась, Атаманову пулю взад катит, Взад катит да приговаривает: «Не кидайся зря: — пригодится, брат!» Атаманушка со страху окарачь пополз; А Степан хватал пистолю разряженную, Он без пороху разбойника на месте клал; Собирал его удалых добрых молодцев, Говорил им, разудалый, таковы слова: «Покажу вам, братцы, волюшку пошире той! Айдате-ка, ребята, под Астрахань!»

Астраханский загул

(«Государевым указом»)

Государевым указом Атаману-вору Стеньке Все прошедшие вины С голытьбою прощены. Откачнулся, разудалый, Прочь от шаховой земли И опять на Волгу сгрудил Все суда и корабли. Снова Стеньке с казаками Вплоть до Дона вольный ход — И до Астрахани Волгой Он на Соколе плывет. Вот и устье с камышами, Святорусская земля; Вон и башни зачернели Астраханского кремля… С каравана шум несется, Песни, крики и пальба… Дует свежая моряна В парусовые зоба. Вьются шали дорогие На мачтовых деревах; Снасти шелком перевиты, Позолота на кормах… А на пристани собрался Астраханский вольный люд, Машут шапками на Волгу, Не расходятся и ждут. Сходни брошены на берег; Атаман вперед идет; Перед соколом залетным Расступается народ. Да и есть чему дивиться: Ворот золотом расшит, На кудрях сибирский соболь, На кафтане — аксамит. А за ним толпою пестрой Сходят царские стрельцы, И низовые бурлаки, И донские удальцы. «Здравствуй, батюшка родимый! — Все кричат, и стар и мал. — Подобру ли поздорову? Где, кормилец, пропадал?» — «На царя работал, братцы; За святую бился Русь… Вот опосле, время будет — Здесь делами разберусь; А теперь гулять приглянул! Пей, народ, на Стенькин счет!..» И с ватагою казацкой Шумно городом идет. Всех поит, не разбирая, Государевым вином, Серебро горстями мечет, Стелет улицу сукном. А бабье и девки ловят От удалых нарасхват — Бирюзу, цветные бусы, И парчу, и кановат. Словно город весь огулом Стал царевым кабаком: Только Стенька показался — Всё по городу вверх дном. С воеводой вместе ходит; По кормленому плечу Бьет рукой да шутки шутит: «Не ворчи! Озолочу!» А чего ворчать? Недаром Воевода с ним в ладу: Стенька будет посильнее Воеводы в городу… За Степаном — только свистни — Колыхнется весь народ… А кому охота биться За царевых воевод?

Стенькина шуба

(«От казацкого веселья»)

От казацкого веселья Захмелела вся река. На судах и пьют и пляшут, Выбивая трепака. Под ударами подковы Разудалых плясунов Рвется, словно холст дешевый, Ткань узорная ковров. На парчу золотной ткани И на бархат шаровар Льются редкие напитки Из больших чеканных чар, Налито рукою хмельной И зеленое вино, Алый бархат заливая, Плещет с ними заодно. И разносится далеко, Громыхая и звеня, По широкому раздолью Бесшабашная песня. Воевода от Степана Не отходит, так и льнет: На мосту на корабельном С атаманом вместе пьет. «На, попробуй воровского! — Шутку шутит атаман И из рук своих с заморским Подает тяжелый жбан. — Не претит?..» И тут же следом Шлет поминки и дары: Бирюзу, жемчуг и ткани, И турецкие ковры. Знай похваливай да клянчи — Мимо рук не проплывет: Наложил добра в амбары Воевода семь подвод. Да один ли воевода! И приказные дьяки Насовали по карманам, Понабили сундуки. Только всё ему, вишь, мало, Недоволен, старый пес: Так бы он, кажись, в амбары Всё глазами и увез. Кубок сильно приглянулся… Весом будет гривны три, Золотой, в каменьях ценных… «Подари да подари!» — «На, прими!..» Каймой цветною Показалась больно шаль. «Чай, уступишь, Тимофеич!» — «На, бери, — не больно жаль!» Со Степана дорогую Шубу тянет за рукав… Видно, соболь показался Да персидский златоглав. «Ну, брат, шубой не уважу; Есть на ней большой завет… На подарок этот ценный Моего согласу нет». — «Эй, отдай! Не ссорься лучше И на зло меня не нудь: В силах я цареву милость Так и этак повернуть… Вор ведь ты!..» Крепится Стенька… Привскочил бы он с ковра, Показал бы воеводе… Да не Стенькина пора. «Ты ведь, если разойдешься, Так намелешь сгоряча… Пошутил я…» И спускает Шубу ценную с плеча. «На, старик, бери да помни, Что и я порой сердит… Не наделала бы шуба Много шуму», — говорит.

Суд

(«Не для торгу едет Стенька»)

Не для торгу едет Стенька И не шуточки шутить, — Сбил он всех казаков вольных Город Астрахань громить: Выручать соболью шубу К воеводе он плывет, — Ночью к стенам подступает, К утру приступом берет. Все по городу в тревоге; Воевода на коне, — Пушкарей, людей служилых Расставляет по стене. Просит он стрельцов царевых, Городскую просит рать За святую божью церковь И за правду постоять… Тяжело стучат пищали; Бьют во все колокола, Трубят… Мгла пороховая Стены все заволокла… Вдруг негаданно, нежданно От Пречистенских ворот — С тылу — шум несется, крики, И бросается народ… «Бей, ребята!..» Самопалов Раздается трескотня: Все смешалось, побежало, — Воевода сбит с коня. Горожане, побогаче, Разметались по церквам; Вдоль по улицам широким — Звон оружия и гам… Вот пробит ясак на сдачу — Пять ударов… Город сдан, И на площади соборной Показался атаман. Шапка на бок у Степана, Раскраснелося лицо; Аргамак под атаманом Выгибается в кольцо. «Ну, ребята! Где ваш ворог? Подавай его сюда, — Мы его теперь рассудим Прежде страшного суда!» Воеводу из собора На ковре к нему несут; У собора, под раскатом, Стенька правит скорый суд. Круг казачий в полном сборе; Все ругаются, галдят: «Что с ним, вором, время тратить? Пусть попробует раскат!» «Собирайся, — молвит Стенька, — Близок твой последний час! Показать тебя народу Поведу в остальный раз…» Подхватил рукой и тащит Воеводу за собой: «Покорись, собака, лучше!..» Тот мотает головой. С перепугу воевода Стал белее полотна; А Степан ведет на вышку, — Показались у окна, — Наклонился к воеводе, Что-то на ухо шепнул, Показал рукой на город, Размахнулся и — толкнул: «Вот так сокол-воевода! Полетать охота есть, Полетел, — да, вишь, на горе Не умеет на́земь сесть!»