Может, меня? Миленькие, меня?!

– Профессора Воронова Илью Андреевича! - возгласил начальник отдела.

– Братцы, "бесноватого" будут выпускать! Да он у вас все разнесет!..- В динамиках заулюлюкали, заскандалили пуще прежнего.

– Нет, так работать нельзя,- Семен Семенович вывел ручку громкости на нуль, динамики умолкли.- Не придавайте этому значения,- повернулся он к гостям.-

Все они люди выдающиеся, но, к сожалению, лишенные черт, которые сделали их выдающимися. Действуйте, Лаврентий Павлович.

Служитель за перегородкой сказал: "Сэйчас!"- ловко приладил к голове и телу профессора (довольно раскормленному, с волосатой спиной) контактки, расстегнул ремни, вкатил носилки под "стену плача". Затем воткнул штекерные колодки на другом конце гибких кабелей от контакток в разъемы, вышел и запер за собой дверцу.

Наступила очередь Витольда Адамовича и Звездарика. Первый вставил кассету с изъятыми у "соискателя" Вани Крика сутями в гнездо панели, склонился над клавишами, набирал коды команд. Семен же Семенович следил за свечением индикаторов, колебаниями приборных стрелок, поворачивал корректирующие рукоятки. Восстановление травмированной личности путем введения пси-сутей в тело одновременно из двух источников, из ЗУ и из кассеты, было занятием тонким, не алгоритмизируемым, здесь немалую роль играла интуиция операторов.

На лбу Звездарика выступил пот.

Первыми вошли в тело сути из ЗУ "некомплектов", низшие составляющие личности

Воронова: они усилили, взбодрили дремавшую в теле животную Ы-активность.

Тело напряглось, выгнулось, поднялось на носилках на четвереньки, неуклюже слезло: ноги согнуты в коленях, руки в локтях, голова вперед.

– Ы-ы! - ощерился интегрируемый профессор, выгнул спину дугой.- Ы-ы-ы!..

Оглядел себя, почесал грудь, начал озираться по сторонам. Заметил людей за сеткой, присмотрелся - ощерился еще пуще:

– Ы-ы… баба! - и, весь напружинившись, потянулся туда, шагнул. Жгуты проводов натянулись, остановили его.

Витольд Адамович нажал новые клавиши. Звездарик поворотом рукоятки перекрыл поток пси-зарядов из машины. Световые индикаторы кассеты на панели стали меркнуть на глазах: в личность Воронова вливалась похищенная суть, стержневая для его интеллекта и духовного облика.

И во внешности профессора произошли любопытные эволюции: на лице, недавно еще тупом, упрощенно сглаженном, появилось много мелких черточек, морщинок, тонких напряжений лицевых мышц, свойственных осмысленному выражению. В глазах прошли, сменяя друг друга, тревога, недовольство, изумленный вопрос к себе, стыд… Человек, приходя в себя, провел рукой по щекам, выпрямился, передернул плечами, потряс головой.

Через минуту индикатор кассеты погас. Воронов нормальными глазами взглянул на людей за сеткой, сказал звучным голосом.

– Батюшки, да здесь дамы! - и прикрылся.

Служитель вошел в отсек, снял с профессора контактки.

– Приветствую вас на Земле, Илья Андреевич! - произнес начальник отдела традиционную фразу.- Ваша одежда в левом отсеке, прошу вас туда.

– Те-те-те, уважаемый товарищ Звездун-Звездарик,- Воронов поднял правую руку и, по-прежнему прикрываясь левой, погрозил пальцем,- не делайте, как говорится, le bonne mine au mauvias jeu!* Я уже давно на Земле. Полгода! И вам я их припомню, эти полгода моей жизни. Как говорится, никто не забыт и ничто не забыто, да-с!

[* Хорошую мину при плохой игре. (Франц.).]

– Ступай, дорогой,- служитель мощной дланью направил профессора к дверце,- одевайся скорей. Никто, говоришь, и ничто не забыто? А как ты меня обзывал, помнишь? Одевайся живей, приятель, мне нужен твой шиворот.

– Лаврентий Павлович,- строго сказал Звездарик,- вы на работе! Снаряжайте, пожалуйста, пробника.

– А… сэйчас! Ладно, дорогой,- обратился служитель к Воронову, который теперь спешил одеться и убраться,- уходи целый. Ничего, я не все время на работе. И теперь у тебя есть не только голос, чтобы оскорблять, но и морда.

Под это напутствие он принялся прилаживать контактки к телу пробника.

Профессор Воронов, застегиваясь на ходу, вылетел в коридор, его

"Безобрразие;" прозвучало где-то вдали. Мегре взглянул на Звездарика неодобрительно, а Лили-НООС с откровенным презрением: как распустил подчиненных!

– Незаменимый человек,- развел руками Семен Семенович.- Его тоже надо понять. Так,- он повернулся к жене поэта,- займемся вашим делом. Вы желаете забрать вашего мужа таким, каков он есть, правильно?- Та кивнула.-

Чудненько. Мы вправе отпустить его "некомплектным", руководствуясь теми же соображениями, по каким психиатры отпускают из клиник не опасных для окружающих душевнобольных. Вы сейчас с ним побеседуете, оцените, насколько он в норме и в форме, и если не передумаете, то с богом. Только выдвиньтесь, будьте любезны, вперед.

Жена поэта вышла к сетке. Служитель вкатил под "стену плача" обряженное пробное тело. Витольд Адамович игрой клавиш на панели послал в него из ЗУ

"некомплектов" личность Майского

Этот мужчина не гыкал, не дергался, не выгибался - слез с носилок, вяло осмотрелся, сел на табурет, сунув руки между колен. Спереди он, надо признать, выглядел ничуть не привлекательней, чем со спины: низкий покатый лоб, так же далеко отступающий назад подбородок, маленькие глазки, широкие брови, приподнятые в каком-то горестном удивлении, жилистая шея с крупным кадыком выносила голову более вперед, чем вверх. Единственным замечательным предметом на лице был нос - большой, лилово-красный и бугристый. На впалой безволосой груди был овальный сизый шрам от пулевого ранения - под левым соском, напротив сердца.

– Но это не мой муж! - воскликнула женщина.

– Пробное тело принадлежит Спиридону Яковлевичу Математикопуло, сорока пяти лет, без определенных занятий,- пояснил начотдела, пожал плечами,- чем богаты, тем и рады.

Мужчина поднял голову, взглянул на сетку, молвил сипло:

– Здрасьте, чего ж это я не твой? А чей же еще?

– Вы признаете, что это ваша жена?- спросил Звездарик.

– Моя, а чья же еще? Люська, Людмила Сергеевна Майская.

– Олеже-ек! - жена всхлипнула, приложила платок к глазам.

– А чего это ты сразу начинаешь: не мо-ой!.. Другого, что ли, завела? Смотри мне!

– Олежек, ну о чем ты говоришь! Но тело у тебя какое-то…

– А что?- мужчина оглядел себя.- Тело как тело. Без плавников. Без хобота.

Без чешуи. Без рогов…- он снова с сомнением поглядел на свою Людмилу.- То есть я так полагаю, что без рогов. Смотри, если узнаю!.. А тело - хоть каким-то разжился.

– Но ведь… не твое оно.

– Ну, это - было ваше, будет наше. (Начальник ОБХС обменялся взглядом с

Витольдом: не понравилось обоим такое суждение "некомплекта"). Ну… так как оно ничего?-мужчина с натугой улыбнулся.

– Скажите,- Семен Семенович решил оживить беседу,- а вы осознаете, где находитесь, на какой планете - без хобота и чешуи?!

– Что значит, где нахожусь! - вяло окрысился мужчина.- Вы не той… не того.

Не этого. Что вы себе позволяете? У себя на Земле нахожусь, а то где же еще!

Звездарик поморщился. Не нравился ему этот Олег Майский, психикой не нравился.

…Он не встречался с ним в жизни, видел только фотографии в журналах и сборниках (правильные черты, крутой лоб, красивая шевелюра, блестящие и зажигательные какие-то глаза, спокойно-ироническая улыбка… Если прибавить к этому молодость, поэтический дар и известность, то ясно, что жена должна быть от него без ума, какие там измены!), но помнил и любил его стихи: умно романтические, приподнимающиеся над обыденностью.

Особенно одно стихотворение, из ранних, запало в душу Семену Семеновичу, и не только потому, что называлось "В альбом психиатру и было близко его тогдашним занятиям. В вирше этом Олег Майский обыгрывал образчики словесного творчества душевнобольных из попавшегося ему якобы на глаза "Атласа психиатрии"; особенно один, с фразами "Светлость душ не может возвыситься через деловые отношения" и "Я хочу в голубой зенит, там моя точка!". Поэт в раздумчиво-лиричных строфах как-то очень изысканно ставил вопрос, что, мол, если эти фразы свидетельствуют о ненормальности пациентов в добром здравии составителей "Атласа", то что она, собственно, такое - человеческая нормальность? Ведь в самом деле не возрастает светлость душ в деловых, сделочных отношениях, что греха таить! И… чем плохо стремление в зенит? Не есть ли наша нормальность просто видом согласованного помешательства?

С подобным поэтическим экстремизмом С. С. Звездарик, конечно, не соглашался, но стихами был пленен.

– Так расскажите нам, где вы побывали, Олег Викторович?- не отставал он.- Вы же будете выступать с творческим отчетом, с новыми стихами, созданными в разных мирах. Вот и считайте это вашим дебютом.

Мужчина опасливо глянул на Звездарика мутными глазками:

– Вы не того… не этого. Что это вы начинаете? Как, где побывал? Где побывал, там и побывал. Согласно командировочному предписанию. Сначала у барнардинцев остановились, у гуманоидов непарнокопытных пластинчатых.

Гостиница неважная, без удобств. Но кормили хорошо, не спорю. Насчет выпить слабаки, мы там перепили всех. Вместо аплодисментов сучат копытами и прядают ушами. Потом перескочили к звезде Браттейна. К дельфинообразным. Гостиницу дали хорошую, только под водой. Там у них все под водой. Кормили неважно, сырой рыбой. Стихи читал дыхалом, а дышал жабрами. Аплодировали плавниками, но не слишком. Перебрались к инфразвезде Буа, к сдвинутым фазианам.

Гостиница паршивая, в магазинах сувениров полно, а с продуктами неважно. К выпивке не подступиться. Зато дамочки там очень даже доступны…- Мужчина оживился, на лице возникла широкая улыбка, глазки заблестели.-

Сфероящерочки, бесовочки-цыпочки - ух, хороши, хоть и с хвостами! Ну, мы и сами там были с хвостами и с усами… годится для стиха, хе-хе?.. А на соседней планетке - там опять все в воде, разумные структуры из Н2О, гостиниц нет вовсе, и не кормят, только поят… зато на поверхности из пены возникают такие Афродиточки, Афро-деточки!..- он даже заплямкал губами.- Я там с одной…

– Олежек, как ты мо-ог; - прорыдала жена.

– А что… что как я мог? Обыкновенно. Ты не той… не того. Не этого.

Сама-то здесь небось еще больше хвост распускала. Думаешь, я не знаю вашу сестру, нагляделся в круизе-то: хоть с ящером, хоть с облаком, хоть с вихрем

– лишь бы новый. Погоди, вернусь домой, порасспрошу соседей, как ты здесь без меня обитала. Если что узнаю, бубну так еще выбью:

– Олежек, ну что ты такое говоришь!!!

– А где вы еще были, Олег Викторович?- направлял беседу начотдела.

– Ну, где был, где был… разве все упомнишь! На обратном пути к Проксиме залетели, к кристаллоидам. Гостиниц нет, планет нет, одни орбиты с астероидами. И не кормят. Хошь, питайся светом звезды через фотоэлементы, не хошь, летай так… И любовь там только духовная, информационная, хуже платонической - без ничего. А, ну их! - и он махнул рукой.

– Скажите, это ваши стихи?- Семен Семенович продекламировал с выражением:

Скучно на этой планете жить: ладить с коллегами, служить в тресте…

Я тоже хочу в голубой зенит.

Давай полетим вместе!

– Ну, мои, мои…- мужчина скривился.- Вызывающие стишата. Эпатаж. Ради славы и не такое сочиняют.

– Олежек!..- жена только всплеснула руками; глаза у нее были совсем красные, аккуратный носик вспух от слез.

– М-да!.. Так что,- обратился к 'ней Звездарик,- берете? Он в общем-то нормален, опасности для окружающих не представляет. Если согласны, сейчас доставим его собственное тело, перезапишем - и, как говорится, любовь да совет. А?

Женщина затравленно взглянула на мужчину за сеткой, на людей по эту сторону, замотала головой:

– Мне такого нормального не на-а-ааадоооо! - и с девчоночьим ревом уткнулась

Семену Семеновичу в грудь.

3

Далее разыгралась настолько безобразная сцена, что начотдела в самом ее начале поспешил выдворить жену поэта в коридор. Он чуть не выставил туда и

Лили, но спохватился, что она - НООС, а тот видывал и не такое. "Некомплект"

Майский забунтовал, категорически отказался покинуть пробное тело, вернуться в машину. Такое случалось с "некомплектами", и, в отличие от принудительного считывания присвоенных чужих сутей (когда злоумышленник, угнетаемый чувством вины, сознавал в конечном счете свой проигрыш и неизбежность расплаты), данная проблема технического решения не имела. Решали ее в Кимерсвильском отделе примитивно, кустарно: Лаврентий Палович надевал тугие перчатки, входил в отсек и бил строптивому "некомлпекту" морду. В удары он вкладывал воспоминания о полученных около "стены плача" обидах. Обычно этого было достаточно: личность осознавала, что в блоках (пси)-ВМ ей будет уютнее, утекала по проводам туда, а опорожнившееся пробное тело с мычанием валилось на пол. Но для самых стойких и этого было мало.

Сейчас произошел именно такой случай. Распаленный долгим томлением в ЗУ, предвкушением свободы, остервеневший от обиды на жену, которая от него отказалась, не понимающий причин, "некомплект" Майский метался по отсеку, кричал: "Не имеете права! |. Люська, ну погоди мне!.. Угнетатели! Люська, вернись, пожалеешь!"- увертывался от наскоков служителя, отбивался кулаками и ногами, поднимался, когда Лаврентию удавалось его достать… откуда и прыть взялась в этом худом, слабом на вид теле. Наконец ему удалось накатить на служителя носилки, сбить с ног. Тот на четвереньках ускакал в свой отсек, и, когда поднялся там, вид у него был страшный.

– А!.. Что, взяли?! Люська, зараза, вернись! Шакалы!..- орал "некомплект", потом вдруг принялся дергать кабели, пытаясь выдернуть разъемы из гнезд.

Это уже было совсем никуда. Служитель вопросительно глянул на начальника

ОБХС. Тот кивнул: действуйте. Лаврентий Павлович снял шлем, спокойно пригладил жидкие светлые волосы, обрамлявшие лысину, надел пенсне, взял с полки именной никелированный пистолет с удлиненным дулом и сквозь дверцу навел его на пробника. Налившиеся кровью глаза под пенсне сощурились, плоские губы сжались в ниточку, ноздри горбатого носа выгнулись.

Все затаили дыхание. Лили-НООС в этой ситуации повела себя, как Лили: заткнула пальчиками уши, взвизгнула и зажмурилась.

– Ах, та-ак!?-"некомплект" рванул на груди несуществующую тельняшку, шагнул к служителю.- Н-на, умираю, но не сдаюсь!

– Нэ умрошь, но сдашься,- проговорил тот, спуская курок. Гулко хлопнул выстрел. На теле обозначилась кровавая дырка - под левым сосцом, рядом с зажившим отверстием. Пробник подогнул колени, рухнул на линолеум возле табурета.

– Три "ха-ха", пауза, и падает на пол,- произнес служитель и склонил голову, будто ожидая оваций за меткий выстрел.

Но оваций не последовало. Присутствующие были ошеломлены: на их глазах убили человека. Порфирий Петрович Холмс-Мегре, силясь понять, что произошло, начал в растерянности принимать облики то Лаврентия, то Звездарика, то пробника… затем устремил вопросительно-гневный взгляд на начотдела.

– Спокойно,- сказал тот (хотя сам был бледен),- все целы и все в порядке.

Он повернул вправо регулятор громкости, набрал клавишами код личности

Майского, перекрыл своим голосом лавинообразно хлынувший во "стены плача" галдеж:

– Тихо! "Некомплект" Майский, отзовитесь!

– Здесь я, здесь,- сказал серый голосок, совершенно непохожий на тот, что минуту назад звучал в отсеке.- Ну, ладно, погодите вы мне!

– И вы погодите, Олег Викторович,-миролюбиво ответил Семен Семенович.-

Наберитесь терпения. Найдем вашу главную суть и отпустим вас с миром. Без нее вы не человек, видите, даже жене не нужны. С этим все! - и вывел громкость на нуль, погасив шум в динамиках (с выкриками: "Человека убили, гады! Ироды!.."), затем приказал служителю: - Уложите тело нормально.