Рассказы мыла и веревки

Калека остановился у крепостной стены, бросил перед собой шапку и хрипло выкрикнул:

– Хорошо тому живется, у кого одна нога! Туфля об туфлю не трется и порчинина одна! А у меня вот ни одной нет! Подайте на жисть герою борьбы с врагами Отечества и победителю дракона!

Он распахнул куртку. На потрепанном пиджаке блеснул орден. В шапке зазвенели монеты. Кто-то кинул купюру.

– Благодарю! – прохрипел инвалид.

Неизвестно откуда налетели казаки. Широкоплечие, мордатые, они походили на горилл, зачем-то напяливших зеленую форму и папахи.

– Старшой, еще один! – крикнул кто-то.

– Проучить! – ответил властный голос.

Защелкали нагайки, раздались глухие удары. Казаки нагнулись над инвалидом, загораживая его затянутыми в мундиры спинами. Калека мучительно застонал, и Смит застыл, пораженный. Он вспомнил пустыню и солдата с оторванными ногами в луже собственной крови. Вспомнил серое, застывшее в муках лицо и полный презрения взгляд …

– Ах ты ж! – закричал Смит и бросился на казаков.

Несмотря на возраст, он был еще очень силен. Годы занятия боксом не прошли даром. Смит схватил «старшого» и отшвырнул в сторону. Еще двое казаков полетели кувырком. Командир вскочил, замахнулся нагайкой и замер, растерянно хлопая глазами. На лице отразилась работа единственной извилины. Остальные казаки выстроились полукругом, матерясь, но не решаясь действовать без приказа.

– Господин иностранец, – подобострастно глядя на Смита, выдавил, наконец, «старшой». – Не мешайте нам. Мы боремся с… нищетой. Сами понимаете: служба.

Калека лежал на спине, возле перевернутой вверх колесами тележки. Его лицо опухло от побоев, на губах выступила пенистая кровь. Наверное, казаки что-то повредили у него внутри. Он закашлялся и прохрипел:

– А… Пашка-предатель. Я тебя сразу узнал… Вишь мы, какие, русские. Все стерпим… И от чужих, и от своих. Не то что вы, американцы…

Бывший солдат хотел еще что-то сказать. В горле забулькало. Он скорчился, пытаясь втянуть хоть немного воздуха, царапая ногтями шею.

– Скорую! Быстрее! Что вы стоите? – крикнул Смит. – У него легкое порвано! Пневмоторакс!

Казаки потупились.

– Скорая нынче в копеечку влетает, – пояснил «старшой». – А этот… нищета безлошадная.

– Я заплачу! – быстро сказал Смит. – Вызывайте!

Командир достал из кармана смартфон. «Последней модели, – отметил про себя Смит, – неплохо же здесь платят тонтон-макутам. Даже в Штатах эта «машинка» доступна далеко не всем».

В прогалинах между тучами показалось солнце. Его луч скользнул по куполам и упал на умирающего. Тот, лежа внутри золотого круга, раскинул руки, несколько раз поскреб пальцами асфальт и замер в жуткой, пугающей неподвижности. Смит не увидел, скорее, почувствовал, как что-то невесомое, неуловимое и незримое взмыло в воздух и растворилось в синеве. И тут же, словно на глазах, сомкнулись тучи, из которых начал накрапывать мелкий, но злой и холодный дождь.

Подкатила скорая помощь. Молодой фельдшер склонился над бездыханным телом.

Сзади кто-то хмыкнул. Смит обернулся: рядом, даже не пытаясь сдерживать ухмылку, стоял Шолль.

– Ради такого представления стоило пролететь пять тысяч миль, а, приятель? – спросил по-английски бывший стрелок-оператор и фамильярно хлопнул Смита по плечу. – Русское варварство, как оно есть! Дикари! К ногтю их!

Фельдшер поднялся и съежился под многозначительным взглядом «старшого»:

– К сожалению, медицина здесь бессильна. Умер от сердечного приступа, – сказал медик, стараясь не встречаться ни с кем глазами. – Мы заберем тело.

– Минутку, – остановил его Смит. – Кое-кому все-таки придется воспользоваться вашими услугами.

Он развернулся и одним ударом кулака свалил довольно улыбающегося Шолля на асфальт.

Лёшенька

В дверь позвонили. Потом еще и еще. Сергей чертыхнулся, бросил кормить годовалого сына, позвал жену и пошел открывать дверь.

Два пристава в темных пиджаках и безупречно выглаженных белых рубашках бесцеремонно ввалились в квартиру. На лестничной площадке мелькнуло толстое лицо полицейского. Не слишком ли много тонтон-макутов для законопослушной семьи из трех человек?

Старший пристав раскрыл черную папку и протянул несколько листов бумаги:

– Распишитесь. Здесь и здесь.

Сергей пробежал документы глазами:

– Меня что… выселяют?

– Да, – кивнул пристав и захлопнул папку. – За систематическую неуплату коммунальных услуг. Кроме того, у вас накопились задолженности по кредитам. Учитывая все обстоятельства, а также то, что вы не явились на заседание, суд вынес решение погасить долги за счет продажи вашего имущества.

– Это незаконно, – возразил Сергей. – Это единственное пригодное жилье. В конце концов, в нем прописан ребенок!

– Вы можете подать заявление о пересмотре дела. Если суд решит, что вас выселили незаконно, вы получите компенсацию стоимости квартиры. А пока, согласно указу президента Керимова, прошу вас немедленно освободить помещение!

Сергей беспомощно смотрел прямо в невозмутимое лицо пристава. С каким наслаждением он, сильный мужик, бы вмазал кулаком в эти пустые глаза, выхватил страшную черную папку и разорвал в клочья бумаги, несущие людям горе и страдания! Но робкий голос разума подсказывал, что это бесполезно, вместо этих «слуг закона» придут другие, а документы отпечатают заново. Зато ребенок останется без отца. Что с ним тогда будет?

– Дайте нам немного времени. Куда же мы пойдем? У меня Лешенька на руках, – тихий голос жены прервал невеселые размышления Сергея.

Беззащитная и маленькая, она прижала к себе довольно лопочущего ребенка и умоляюще посмотрела на полицейского. Тот отступил на шаг назад.

– Девушка, вам давали достаточно времени! – голос пристава резнул по нервам. – Раньше надо было думать! Освобождайте жилплощадь!

– Аня, не надо! – крикнул Сергей, уловив желание жены плюнуть в лицо «деревянному солдату». – Мы уходим!

– Постой, – Аня продолжала смотреть в глаза полицейскому, не замечая, казалось, остальных. – Неужели вы не понимаете, что творите? Вы же все видите!

– Девушка, – сказал полицейский, потупившись. – Мне до пенсии три года. Моя хата с краю. Служба.

– Холуй! – выплюнула Аня.

– Это… оскорбление представителя власти, – пробормотал полицейский и покраснел.

– Попрошу без агитации! – оборвал словесную перепалку пристав. – Повторю еще раз: освободите помещение!

– Хотя бы одежду мы можем взять? Зима скоро.

– У вас шестьдесят минут!

Сергей собрал два рюкзака – себе, побольше и жене, поменьше. Между шерстяным свитером и детской курткой он сунул старый, давно снятый с вооружения штык-нож. В оружии не было ничего лишнего, никаких пилок и кусачек. Только длинный и узкий стальной клинок в металлических ножнах, да неудобная рукоятка c текстолитовыми накладками. Память о давней войне.

Взяв на руки сына, Сергей вышел из подъезда в солнечный сентябрьский день. Аня едва поспевала следом, чуть не сгибаясь от тяжести рюкзака.

Подруга жены, высокая и полная женщина в длинном, разукрашенном розами платье, увидев Сергея, затараторила:

– На денек я вас пущу, конечно! Но утречком убирайтесь куда подальше! Узнают, что у меня постояльцы – такой перерасчет сделают – закачаешься! А денег у вас, я понимаю, нема!

Аня покачала головой. Подруга задумалась, и Сергею показалось, будто в ее массивной голове хрустят несмазанные шестерни. Через минуту она очнулась:

– А идите вы… в лес, за город. Говорят, там община есть. Живут в землянках, разводят огороды. Повезет – примут. Куда-то же выселенцы пропадают. У нас тоже соседей из квартиры выгнали – а чем я им помогу? Мужу-то повезло – на завод устроился… по блату. Как война в пустыне закончилась – работы совсем не стало. Все проклятые американцы. Что они лезут не в свое дело?

Женщина продолжала болтать, но Сергей ее не слышал. В мыслях он был уже в общине. Он представил себе землянки среди деревьев, засеянные клочки земли на расчищенных участках. А что? Жизнь в единении с природой, на воздухе – это совсем неплохо. Никакого интернета и телевидения, зато физический труд и здоровая пища – это, говорят, полезно для здоровья. Может, и его семья найдет себе приют?

***

Первое, что поразило Сергея, пока он пробирался через когда-то непроходимый лес – вырубленные дочиста проплешины и просеки. Значит, чтобы обогреться зимой, общинники безжалостно рубят деревья? Что же будет, когда они уничтожат все? Но совсем настроение испортилось, когда Сергей увидел небольшое кладбище – несколько холмиков с деревянными крестами из неотесанных палок. И все же он продолжал идти. Наконец, ему в грудь уперлись стволы охотничьего ружья:

– Ты кто? – грубо спросил долговязый парень в замызганном свитере.

– Ты пушку-то убери. Бабахнет – штаны слетят! – Сергей с трудом подавил желание схватить оружие за стволы и вырвать его из рук часового. – В общину я. Из квартиры выгнали.

– Выселенец, значится? Это твои? – парень ткнул пальцем в Аню с хнычущим Лешенькой на руках. – К главному вам надо. Пусть он разбирается.

Часовой оглушительно свистнул. Два бородатых мужика с ружьями вышли из густых кустов. Сергей облегченно вздохнул: хорошо, что он не бросился на часового!

Извилистая тропинка привела их к поляне размером с пару футбольных полей, на которой горбились холмики землянок. Стучали топоры. Несколько женщин выкапывали остатки картошки с огорода. Из единственной деревянной избы курился дымок. Наверное, когда-то здесь был дом лесника.

В кресле, за деревянным столом, развалился жилистый мужчина средних лет со смазанными, будто стертыми чертами лица. Встретишь такого на улице второй раз – и не узнаешь. Он указал на стул и угрюмо посмотрел прямо в глаза Сергею:

– Принесла же вас нелегкая прямо к зиме! И так жратвы мало! В армии служил?

– Полковая разведка.

– Это дельно. Нам бойцы нужны. Приходили тут две семейки – коворкеры-мерчендайзеры. Уж как умоляли… На коленях ползали. Отправил их…

– Куда? – вырвалось у Сергея.

– На кудыкину гору! Помирать пошли. Какие из них работники? – главарь покрутил огромную бородавку на шее и вдруг, ни того ни с сего, рявкнул: – Фамилия?!

– Косаткины мы…

– Пока будешь Косаткой. А там – как кривая вывезет. Я – Хмурый. По именам здесь кличут лишь баб, да детишек. В общем, так. Сегодня переночуешь у Паленого – ну, тот парень с ружьем, что тебя привел. Завтра выроешь себе нору. Место покажут. Почему ты остался без работы? Отвечай!

Сергей… вернее, теперь уже Косатка, начал привыкать к манере собеседника неожиданно менять тему разговора.

– После армии я зако… окончил институт. Женился. Работал по специальности, а тут сокращение.

– А спиногрыза накой рожал? Ума не хватило сообразить, к чему все катится?

– Да кто ж знал? Работа, заказы, стабильность! Потом едва устроился экспедитором. Цены растут, зарплата все та же. Кредиты платить нечем. Хотел уехать в столицу подработать, да без справки из области не выпустили. Так и оказался на улице. Да что я? У нас в подъезде еще двоих выселили! И никто никому не поможет!

Хмурый вскочил, заложил руки за спину и несколько раз прошел по комнате. Наконец, он остановился у шкафа, открыл его, достал бутылку с мутной жидкостью и наполнил два стакана.

– А где ты был, когда твоих соседей выкинули на мороз?

– Что я мог? – развел руками Косатка. – У меня тогда было все хорошо.

– Вот и у других все хорошо. Что ты от них требуешь?

Сергей почесал затылок:

– А почему вы в лесу? Неужели нельзя пойти в какую-нибудь деревню? Мы с Анькой так и хотели!

– Ты дурак или сроду так? В деревне налоги платить надо! За землю, за каждую птичку или скотинку. Там все на виду, чуть что – облава. Хуже фашистской оккупации. А нас как бы и нет. – Хмурый подал стакан. – Что уставился? Не веришь, спроси Паленого. Он фершалом был на селе. Ну, за встречу?

Косатка пригубил самогон и едва не задохнулся от омерзительного запаха.

– Что кривляешься? Это тебе не Дом Периньон или как там его…

– Сивуха! – не сдержался Косатка. – Руки бы отрубить тому, кто сырье переводит!

– А ты, значит, знаток? Эстет доморощенный?

– За моим самогоном прапора в очереди стояли!

– Вот как? Айда за мной!

Хмурый схватил Сергея за руку и втолкнул в маленькую пристройку.

– Дааа… – многозначительно протянул Косатка, разглядывая беспорядочное нагромождение баков, трубок и змеевиков. – Ну вы и наворотили. Разбирайте нафиг.

Хмурый достал из-за самогонного аппарата ящик с инструментами:

– Вот ты и займешься. Проявишь себя – приму в общину. А нет – вали куда хочешь. За слова отвечать надо.

Сергей твердо посмотрел в глаза Хмурому, усмехнулся, открыл ящик и зазвенел газовыми ключами. Закончил он поздно ночью.

***

В землянке Паленого было тепло и сыро. Аня никак не могла успокоить Лешеньку, привыкший к мягкой постели ребенок хныкал, не желая засыпать на застеленном тряпками деревянном топчане.

– Слышь, соседка! – бросила жена Паленого, нескладная девка с рябым лицом. – Под кроватью самогон, дай малому ложечку! Вмиг заткнется!

– Да вы что?

– Тогда вали на улку со своей личинкой!

– Там же дождь! Ребенок простудится!

– Не мое дело! Мне вставать ни свет ни заря! Ну? Я жду!