Жена самоубийцы

– Не беспокойтесь, вы же не могли знать.

– Не мог знать?

– Не могли знать, что я ненавижу их.

– Позвольте узнать, почему? – не сдержал я своего любопытства.

Тогда она внимательно посмотрела на меня и спросила:

– Вы можете назвать цветы, которые находились в том букете, что мальчишка пытался вручить мне?

– Не думаю, что эта задача мне по силам, – ответил я, силясь припомнить хотя бы один цветок. Но в памяти моей осталась лишь цветастая охапка, без малейших отличительных признаков.

– А я могу, – ответила она, и в голосе ее зазвенела сталь. Я с изумлением уставился на нее.

– Да, я могу, – повторила она решительно. – Вас удивило, что я запомнила каждое растение в этом чертовом букете? Гадаете, почему я терпеть не могу то, что, как всякая женщина, должна любить? Конечно, вы не можете знать ответа на эти вопросы, – она смягчилась. – Но я расскажу вам.

Она пригубила из своего бокала и стала говорить:

– Моя мать рано потеряла мужа. Отец был разнорабочим, но я, увы, не помню ни его, ни даже его облика, словно чья-то невидимая рука стерла любые воспоминания о нем. Зато я очень хорошо помню свою маму. Она была невероятно доброй женщиной, нашей путеводной звездой, ангелом-хранителем. Нас было четверо детей, я была вторым ребенком. Мать работала на заводе, где производили искусственные цветы. Такие заводы есть и сейчас, но уже не в таком количестве; уже нет той большой нужды в искусственных цветах, какой она была тогда, двадцать лет назад. Мама трудилась с самого раннего утра до позднего вечера, а за нами приглядывала соседка, полуслепая старушка-полька. Она приходила к нам и заставляла сидеть рядом, пока она рассказывала о своей жизни. Если мы пытались удрать, то она била палкой по полу, угрожая, что следующий удар придется на наши спины. Мы жутко ее боялись.

Но вечером мама возвращалась домой и зажигала настольную лампу. Мы садились вокруг стола, и она готовила нехитрый обед под дружное бурчание детских животов. Мы любили наблюдать за ней, пока она колдовала над плитой и пела красивые песни о кораблях и путешествиях, о дальних странах, где мы мечтали побывать. Но потом она стала возвращаться с работы раньше. Все раньше с каждым днем, и больше она уже не готовила и не пела. Она все больше лежала, ослабшая, бледная, и моя старшая сестра стряпала из того, что матери удавалось купить на те жалкие гроши, что ей платили. В какой-то из дней она перестала выходить на работу. И тогда к нам домой пришла чужая женщина. Она принесла с собой ворох бумаги и ткани, какие-то пузырьки и фляжки, в которых были разлиты резко пахнущие субстанции. Это были компоненты для производства искусственных цветов, которые мы должны были теперь изготавливать своими силами.

Больше мы не были предоставлены сами себе, теперь мы были обязаны садиться за стол и мастерить искусственные цветы. Сначала нам это нравилось. Как все дети, мы обожали поделки и, изголодавшись по творчеству, могли часами мастерить цветок за цветком, слушаясь точных указаний матери, которые она давала своим слабым голосом. Но раз за разом эта рутинная работа перестала радовать нас. Вот день, в который вам надобно изготовить сорок лилий, двадцать пять роз и десяток ромашек. А в следующий – охапку астр, гиацинтов и пионов. Но не представляйте себе простой цветок. Подумайте о нем, разделив его на части, посчитайте каждый лепесток и вообразите, что каждую его составляющую вам нужно выстроить из проволоки, вырезать заготовку из ткани или бумаги, затем промочить ее раствором, потом краской, высушить, придать форму, склеить или сшить, снова прокрасить. А затем сложить все эти детали в форму, которая будет рождать у кого-то воспоминания о цветке, о настоящем цветке. Мы должны были создать не просто цветок, мы должны были создать его копию. Эти цветы шли на украшение чьих-то голов, платьев, шляпок, на потребу нескончаемой вереницы бутоньерок, петлиц и венков. Они изготавливались, чтобы придать пышности либо утонченности каким-то великосветским особам, чей облик мы не могли даже вообразить.

О, неспроста цветы облачаются в свои яркие одеяния. Вначале эти хищники привлекают в свое нутро насекомых, сводя их с ума ярким оперением, имея в уме одну лишь цель: чтобы некто крохотный вспрыгнул на их лепесток и, подхватив пыльцу, понес ее далеко, за дальние горизонты, чтобы продолжить род этих подлых созданий. И всю эту сложность мы должны были воссоздать своими маленькими, неумелыми руками. Очень скоро мы раскусили, что если не будем стараться, то лишимся ужина, ведь бракованные, непохожие на себя цветы заказчик не забирал. Он швырял их на стол со словами: «Не годится!», а мы глядели и не понимали, чем они не угодили ему. Для нас это был труд наших рук, наше время, усердие и деньги. Но товар есть товар. И прав тот, кто за него платит. Что ж, мы стали трудиться еще прилежней. Мы выучили все виды цветов, которые были в моде в те годы. Камелии, гиацинты, гвоздики… Ах, эти гвоздики! Для них приходилось разводить краску гуще обычного, и она очень быстро заканчивалась. А новая стоила больших денег.

В то же самое время нашей матери становилось все хуже. Она чахла на глазах. Мышьяк, который применялся для окраски цветов на фабрике, запоздало, но уверенно отравлял ее тело, и она медленно угасала. В последние дни, когда она перестала есть даже ту малость, что давала ей сестра, она лишь просила нам петь для нее. И мы пели. Пели и мастерили эти треклятые цветы. Мы даже не могли прервать наше занятие, чтобы допеть песню, глядя матери в глаза. Потом она умерла. И к нам приехал дядюшка Поль, с женой и двумя скверными мальчишками. Они похоронили маму, продали нашу комнату и забрали нас в Антверпен. Здесь я и выросла.

И теперь, когда я вижу цветок, то не могу думать ни о чем, кроме дней, когда я, против своего желания, заучивала наизусть каждое его составляющее. Ромашка, казалось бы, что проще? Но вы попробуйте сделать так, чтобы ее упругие белые лепестки торчали в стороны, а не падали. А пионы? Сущее наказание! Вы знаете, сколько нужно смастерить лепестков, чтобы пион стал похож на себя? Ах, лучше вам и не знать. А сирень? От одного этого слова мои пальцы сводит судорогой, а на глазах выступают слезы. Цветы для меня потеряли всякую тайну, нет ничего возвышенного и прекрасного в этих бутонах, сердцевинах, лепестках и листьях.

Самый родной мне человек отдал себя, создавая копии живых цветов. Цветов, которые украшали жизнь других, воруя ее собственную по крупицам. Даже сейчас я порой гляжу на свои пальцы и плачу оттого, что понимаю, как много цветы отняли у них. Этими пальцами я должна была трогать лицо своей матери, держать ее за руку, гладить ее волосы и запоминать их на ощупь. Но вместо этого мои пальцы помнят лишь шершавые складки, стебли и пестики. Вы возразите мне: то искусственные, а то натуральные. Но я отвечу вам: настоящие цветы – вот самые изощренные мучители.

Только много лет спустя я смогла отнести на могилу матери цветы. Не искусственные, живые. Но знаете что? – она вдруг расхохоталась. – Вы можете себе представить? Эти подлецы завяли! Они завяли уже на следующий день! Вот чего стоят эти создания. Ты служишь им, создаешь их копии, потому что кто-то не может прожить ни дня, чтобы не прижать к груди заветный букетик. А они? Они забирают твою жизнь, а взамен вянут на твоей могиле, – и она замолчала, переводя дух. – Угостите меня лучше крепким коктейлем, – сказала она, прижав руки к своим щекам, не глядя мне в глаза. – В любом коктейле больше смысла, чем в самом изысканном букете.

И я заказал ей «Ромовый гибискус», а когда его принесли, то снял красный цветок с бокала и бросил его под стол.

Рауль

Камин жарко полыхал. Каменные своды нависали над старинной мебелью, стены украшали портреты в рамках с позолотой. В глубоких креслах, окружавших столик в стиле Людовика XV, сидели дорогие хозяину гости.

Дым от сигарет клубился кверху, к настенным охотничьим трофеям, центральное место среди которых занимала крупная медвежья голова.

– Бог мой, Андре, посмотри на эти несчастные головы, они торчат из стены на потеху публике! – воскликнула Мадлен, озираясь по сторонам.

– Милая, это истинная французская забава, в ней и заключен доблестный дух любого стрелка – показать миру добытые трофеи, а иначе что за толк в охоте! – ответили ей.

– Ну можно как-то иначе похвалиться своими заслугами, но не так, по-варварски! Разве вы не согласны со мной? – обратилась она к Марселю Атенье, хозяину поместья.

– Как раз напротив! – вздохнул он. – Очень даже согласен. Я не любитель охоты, а вот мой дедушка был иного мнения. Всех этих красавцев он лично лишил жизни.

– Меня не вдохновляют такие рассказы, они только расстраивают! – надулась Мадлен и закурила.

– Посмотрите на этого медведя, – всплеснула руками ее подруга, Клодель. В голосе звенели фальшивые слезы начинающей артистки. – Как он был убит?

– Это дурная история, я не люблю ею делиться, – ответил Марсель.

– Да что не так с этим медведем? Жизнь его уже кончена, что может быть страшнее этого? – рассмеялся кто-то из гостей.

Вместо ответа Марсель откинулся в кресле, предлагая гостям жестом налить себе еще выпивки. Какая-то затаенная мысль бросила тень на его лицо, и он побледнел, задумчиво глядя на бокал с виски, в котором пламя из камина рисовало причудливые узоры. Он начал рассказ.

– Мой дед носил титул барона. Представьте себе, какие привилегии получает человек с таким званием: он мог обратиться за любой денежной контрибуцией, и она немедленно удовлетворялась. Барон де Бонье владел мануфактурами, кузницами и даже плантациями в Вест-Индии, вел красивый и сытный образ жизни. Говорят, самое тяжелое, что ему приходилось делать за день, это менять шелковый халат на обеденный костюм. Он был настоящим аристократом по рождению и по праву, не чета первоимперщикам, которых наплодил Наполеон. Нет, этот человек был истинным дворянином, впрочем, не всегда титул идет вкупе с достоинством. Однако, по порядку.

Жил он в Париже вместе с женой и тремя детьми, а этот замок был его летней резиденцией, местом отдыха. Он любил охоту, а так как здешние места полны дичью, то каждый сезон он по неделе или две гостил здесь, испытывая гордость оттого, что обед и ужин добывал лично. В тот год стояла теплая весна. Мой дед приехал в Шеврёз в сопровождении друзей, состоявших в большей степени из старых приятелей и в меньшей – таких же заядлых охотников, каким был он сам.

В первый же день охоты было убито шестьдесят вальдшнепов и выпито тридцать бутылок вина. Мужчины и слуги ели птиц два дня на завтрак, обед и ужин, но все равно у них оставались в запасе эти остроклювые создания. Это была охота что надо! На четвертый день, когда запасы алкоголя порядком подиссякли, а желание барона поразить друзей своей охотничьей удачей, напротив, усилилось – лес, словно сокрушаясь о собственной щедрости, вдруг вымер.

Ни одна лисица не метнула пушистым хвостом, ни единый суслик не нырнул в норку, ни гусей, ни тетеревов. Стояла тишь, один ветер гулял по верхушкам вереска, и даже змеи притаились и не показывались на свет, чуя беду. Лес был пуст, как суп без мяса. Кто-то вроде бы видел, как мелькнула в кустах серая тень, но был ли это зверь или отголосок заката – никто толком не знал. Барон был человеком суеверным, но больше, чем суевериями, он был одержим собственными причудами. Словно в отместку природе за отказ делиться запасами в нем взыграло неистребимое желание поймать зверя, да покрупнее. В каком-то полубреду, уже порядком подуставший от праздности и пьянства, он заявил о своем намерении прикончить медведя.

Представьте себе! Да в этих краях медведя не видели уже лет двести! Но в барона точно бес вселился. «Не уеду без зверя!» – заупрямился он, словно ребенок. А так как за охоту он пообещал большие деньги, желающих ее устроить нашлось немало. Да только медведя-то взять было неоткуда.

В то время у деда служил Амбруаз Моро. Прескверный был мужичонка, так говорила моя бабушка. Подлый, амбициозный и жутко надоедливый. И была у него мечта – построить первую в наших краях паровую мельницу. Он и проект подготовил, оставалось только последнее разрешение из Парижа. И надо же было такому случиться, что бумагу, которую так ждал Моро, мог подписать только мой дед. Все из-за того, что он владел местными землями. Сами понимаете, что для Моро найти медведя и привести его егерям на поводке – было делом личной заинтересованности. Так он и поступил, проявив смекалку и выкупив зверюгу у заезжих цыган, и еще отказался от вознаграждения за свою находку, ожидая награды гораздо более ценной – в виде необходимой подписи моего дедушки.

Медведя приняли втайне от барона и устроили на заднем дворе. Звали его Рауль. Он был крупным и непоседливым животным, а главное, кротким, как дитя, ведь вырос он в неволе и любил человека, не зная от него зла. Рауль норовил подойти к каждому и обнюхать с ног до головы, выражая таким образом дружелюбие. При этом голову он всегда поворачивал вбок, глядя на мир одним глазом. Второго он лишился в драке с какой-то псиной, будучи медвежонком.

Цыгане не отличаются сентиментальностью, но Рауль голода не знал, это видно было по блестящей шерсти, волнами ходившей на громадных мышцах, и по тому, как неторопливо он поглощал пищу, – похоже, его любили и ухаживали за ним денно и нощно. Рауль всего за каких-то два дня влюбил в себя всех служанок в округе, подружился с пикерами и даже лошади не боялись его, угадывая добрый нрав. Кухарки носили ему еду в подоле, а он показывал в ответ трюки, которым его научили цыгане за долгие годы странствий. Он умел приседать и разводить лапы, танцевать вприсядку на русский манер, качать головой и рычать по приказу. Любил чесать бока о забор и валяться на спине, подкидывая кверху миску. В общем, Рауля полюбили все, кто так или иначе был связан с ним. И чем ближе час охоты, тем яснее становилось даже опытным охотникам: убить прекрасное создание – верх бесчеловечности. Посему мудрые егеря решили вместо охоты создать только ее видимость. Так сказать, утоление охотничьих амбиций, что-то наподобие парковой охоты, когда животных выгоняют в лес, но в нужный момент отлавливают и возвращают в загоны.

Все это время, пока шли приготовления к грандиозному охотничьему забегу, мой дед, словно послушный ребенок, усиленно изображал неведение, играя в карты и обедая строго по расписанию. Разумеется, до него дошли слухи, что медведь был найден и содержался до поры до времени на заднем дворе его поместья, однако для сохранения интриги было негласно решено блюсти эту видимость.

Итак, нужно было «наследить» Раулем по пути охотничьего хода, как следят кошкой, когда приманивают лису. Егеря рассуждали так: мало кто способен выпить столько вина и сохранить при этом твердую руку. Подразним собак, дадим барону стрельнуть разок-другой и уведем Рауля. Таков был план.

В день охоты прибыли пикеры и егеря, пригнали стаю гончих, всадники расселись по седлам, и под бодрый распев охотничьего рожка группа из пятнадцати человек покинула замок. Вся ватага во главе с моим дедом неслась через долину, вспугивая птиц, громким топотом содрогая землю и оглашая окрестности Шеврёза. Так и вижу, как разгоряченные, в пышущем цветением воздухе, они летят вперед, предвкушая сладость травли. Собаки визжали от нетерпения, их поджарые конечности опережали носы – пестрые пятна, наводнившие долину, все как одна, голодные, резвые, попросту спущенные с цепи.

Добраться до места оказалось сущим наказанием, и барон был крайне раздражен тем, что пришлось пересечь речку Иветт, пройти четыре затянутых остролистом хвойных пролеска и обогнуть болотистый разлив. Он не подозревал, что все эти ухищрения были придуманы с одной лишь целью: вымотать собак, лошадей и, самое главное, самого барона. Для того, чтобы спасительная темнота опустилась на лес и долину, исказила расстояние, изменив его восприятие, все, чтобы не дать пуле угодить в цель в момент, когда Рауль и барон встретятся лицом к лицу.

Когда собаки наконец обнаружили живой медвежий след, уже смеркалось. Лес подернулся туманной дымкой и, вспугнутый непривычным шумом, выглядел совершенно чужим. Охотников окружила сумеречная стена, через которую лошадям было сложно идти. Каждый метр был ощутимым расстоянием, и воздух, уплотнившись, еще больше замедлял их ход. В конце концов группа всадников вышла на поляну. Народившаяся по весне трава здесь отдыхала: выпустив соки, они дурманила охотников медово-пряным ароматом, которого они не замечали. Их взоры были обращены вдаль, где виднелась сутулая фигура великана. Вокруг него, раскинувшись широким веером, бились собаки. Они надрывали глотки, обнаружив запах медведя, ускользающий, обманчивый. Наконец источник его был найден, и свора неистовствовала, одурманенная жаждой крови. Песьи хвосты превратились в железные канаты, они били вверх и вниз, а пена у рта пузырилась.

Но они не смели приблизиться. Собаки были хорошо обучены. Без приказа хозяина они могли только лаять и изнывать от нетерпения. Рауль, однако, хранил удивительную безмятежность, собирая с лапы неведомое лакомство, снятое с ближайшего куста. И только когда две или три псины, осмелев, попытались исподтишка укусить его за бедро, он сделал два упреждающих броска вперед, припав на передние лапы. Скорее инстинктивно, чем с угрозой, ведь он не знал подобных порывов, спокойная жизнь в неволе не взрастила в нем необходимости борьбы или самозащиты. Они были ему чужды.

Но собак это лишь раззадорило. Все больше свирепея, они обступали Рауля, сужая круг, выгнув спины, хрипя и скуля от желания по кусочку разодрать толстую шкуру, пахнущую диким зверем.

Наверняка барон не поверил своим глазам, когда увидел на расстоянии ста метров от себя живого медведя. Эта фигура – вы только подумайте, что за громадина был этот зверь, достоинство которого не могли уменьшить ни трусливо тявкающие псины, ни расслабленная поза. Могучая голова, плечи и лапы нечеловеческой силы.

Но Рауль вовсе не ощущал себя таким. Он вел себя как обычно. Увидев людей, засуетился в счастливом нетерпении и издал приветственный рык. Люди, без которых он не привык обходиться, обрадовали его. Вероятно, он считал, что вскоре отправится домой и сможет, наконец, отдохнуть на своей лежанке.

Барон слез с лошади и стал медленно двигаться по направлению к Раулю. По следам шли его спутники. И если мой дед шагал осторожно, осознавал опасность и, как истинный охотник, всегда был настороже, с ружьем наготове, то остальные были спокойны, ведь они знали, что Рауль не причинит им вреда, и, кроме того, спокойствия добавляло кое-что еще: патроны в ружье моего деда были втайне заменены на холостые прямо перед выездом. Так егеря свели вероятность убийства невинного животного к нулю, не желая рисковать и отдавать на откуп случая умение хозяина попадать в цель.

Барон взвел курок и навел ружье на Рауля, готовясь к выстрелу. Все вокруг затаилось. Изможденные лошади не били копытами, а люди оцепенели от напряжения. Темнота вдруг стала прозрачной, была видна каждая травинка, слышен каждый шорох. Лес и окрестности замерли в почтении перед этим гигантом. Но тут случилось неожиданное. Рауль, наклонив голову, какое-то время смотрел на барона и его подданных единственным глазом, а потом вдруг встал на задние лапы и принялся танцевать! Он раскачивался из стороны в сторону, тряс головой и вытягивал шею, приседая и игриво рыча. На глазах у охотников, под дулом ружья, он соединял обе лапы и снова разводил их в стороны, удерживая равновесие, кружился на манер балерины и притоптывал. Мое сердце болит, когда я представляю себе это зрелище: танцующий медведь с одним глазом – перед лицом смерти. Со стороны, наверное, казалось, будто он танцем вымаливает себе жизнь, а на деле – он лишь делал то, к чему привык. Всю свою жизнь при виде людей он принимался танцевать – так его учили, так он получал сладости, так он был воспитан. Он просто принял охотников за зрителей, вот и все.

Остальное произошло быстро.

Пуля, выпущенная бароном, пронзила плечо Рауля, но не убила его. Скрытый сумрачными тенями несчастный медведь, не знавший до этого подобной боли, взревел. Он заметался, рвясь с привязи, припадая на лапы, и растерянный крик о помощи разнесся по поляне, достигая ушей каждого, кто был тому свидетелем, проникая в самое сердце. А затем в нем что-то переменилось, и мощным рывком Рауль поднялся на дыбы, в одно мгновение став устрашающим. Говорят, он закрыл собой половину горизонта. Теперь уже псы, подвывая от страха, кинулись врассыпную, наконец-таки осознав, что имеют дело не с ленивым великаном, а с природным убийцей.

Куда бегут собаки в момент опасности? Они бегут к хозяину. Псины кинулись к ногам моего деда и сбили его с ног, опутывая, словно вертлявая стая живых канатов, не позволяющая никому подойти ближе, чтобы оказать помощь. Следуя лишь инстинктам и ничему больше, Рауль бросился прямо в эту гущу. И хлипкая привязь едва ли была ему помехой. Не думаю, что в темноте и суете он видел деда или имел желание навредить ему. Я предполагаю, что в моменты, подобные этому, животными правит сила более могущественная, чем любая из известных нам. Это та власть, от которой человек цепенеет и хватается за оружие. Нас охватывает благоговейный страх при взгляде на диких животных именно из-за уважения к этой силе. Хотя я уверен, что Рауль не осознавал ни мощь своей ярости, ни природное превосходство. Я думаю, в тот момент всем его существом владела смертельная обида.

Кто-то пытался отпугнуть его, отогнать от несчастного барона, но было поздно. Мой дед погиб на месте от множества рваных ран, нанесенных безжалостными когтями. Перед этим он все же успел выпустить единственную оставшуюся в его ружье пулю. Она и сразила Рауля наповал.

***

– Пуля! Но как же? – воскликнули гости хором. – Заряд же должен был быть холостым!

– Амбруаз Моро подменил холостые патроны на настоящие. Этот человек не мог допустить, чтобы барон уехал разочарованным, не воспользовавшись сполна его подношением. Ведь в таком случае Моро не смог бы рассчитывать на привилегии. Этот человек был сущим дьяволом!

– Но почему Рауль не сбежал? Он же видел, что на него было направлено ружье! – воскликнула Мадлен.

– Это был цирковой медведь, – пожал плечами Марсель. – Люди для него делились лишь на два вида: друзья и зрители. Откуда ему было знать, как выглядит оружие?

В комнате было тихо. Каминные часы двигались в заведенном ритме, лед звенел в опустевших бокалах.

– Все-таки в нашей семье мы предпочитаем считать это несчастным случаем, – продолжил Марсель. – Ведь Моро так и не признался, что купил Рауля и по сути подставил под пули. Все предпочли сделать вид, будто в лесу Шеврёз и в самом деле водился медведь.

Последнее желание

Она не сразу заметила, что старик наблюдает за ней. А когда заметила, уже не могла думать ни о чем другом. То и дело Жанна посматривала на чужой столик и, ловя на себе пристальный взгляд, быстро отворачивалась. Этот стариковский прищур не льстил, а почему-то тревожил. Он – и еще неправдоподобная живость облика и внимательные глаза, пришторенные тяжелыми веками.

Она постаралась отвлечься и принялась разглядывать зеленорукие пальмы, раскинувшиеся по краям аллеи. Любовалась нарядной публикой, смотрела на пенный горизонт и закатное солнце, стекающее по мачтам яростно сверкающих яхт. Но тут же мысленно возвращалась и снова ловила раздевающий взгляд южных глаз, бесстыдно скользивший по ее плечам.

– Скоро принесут устриц, – произнес Кристоф и в нетерпении посмотрел в сторону кухни.

– Угу, – кивнула Жанна и уставилась на укутанную белым саваном бутылку, разделявшую пару.

– Налить еще вина?

– Там мужчина, – вместо ответа сказала она. – Он постоянно смотрит на меня.

– Где?

– Не оглядывайся. Старик в шляпе и с бородой. Сидит прямо за тобой.

– Чего он хочет?

– Не знаю, – пожала она плечами.

Принесли устриц, и на некоторое время девушка отвлеклась, но вскоре с неприязнью осознала, что глаза старика все также ласкают ее облик.

– Мне не по себе, – процедила Жанна сквозь зубы. – Давай уйдем отсюда.

– Сиди. Я поговорю с ним.

– Не надо! Что ты ему скажешь? Лучше просто уйдем.

Но Кристоф решительно поднялся и, отряхнув брюки, направился к соседнему столику. Без приглашения он присел на свободное место и в упор посмотрел на старика.

– У вас красивая девушка, – проговорил тот, и улыбка блеснула в редеющей бороде, словно клинок, забытый в сухой траве.

– Долго вы собираетесь пялиться на нее? – резко произнес Кристоф.

– Хотите сказать, что я позабыл все приличия? Простите, – он умоляюще сложил руки. – Столько лет живу в Каннах и должен бы привыкнуть к виду красивых женщин, но, скажу честно, ваша спутница безупречна.

– Но она со мной, и то, как вы смотрите на нее, не нравится нам обоим. Прошу вас перестать.

– Почему? Я ведь просто любуюсь, разве это может пойти кому-то во вред? В этой девушке столько поэзии, вероятно, вы и сами не можете на нее налюбоваться. К тому же, врачи велели, чтобы я больше посвящал себя созерцанию прекрасного. Мне нельзя смотреть на уродство, попросту противопоказано. А я послушный пациент, – он рассмеялся.

– Вот как…

– К сожалению…

Крики чаек неслись от причала. Две или три одиночки, подпрыгивая от голода, бродили вдоль бордюра, моргая жадным глазом.

– Осторожно, они воруют еду, – кивнул старик в их сторону. – И мне правда жаль, что я потревожил вас, это было не нарочно.

– Все в порядке, месье, можете смотреть. Все можно понять, если знать причину, не так ли?

– Болезнь – лучшее оправдание! Я правда не хотел. Никогда не видел вас раньше…

– Мы здесь на отдыхе. Я Кристоф, – он протянул руку для рукопожатия.

– А я Анри, – пожал старик ее. – Рад познакомиться. В любом случае я уже собирался уходить. Мое одиночество уже заждалось дома, – он сделал паузу. – Разве что…

– Да?

– Как зовут вашу спутницу?

– Жанна.

– Это имя очень ей подходит… Я подумал… А что, если Жанна сопроводит меня? Всего лишь на вечер… как считаете, вы смогли бы понять подобную прихоть? – он вопрошающе посмотрел на Кристофа.

– Что вы хотите сказать?

Старик сложил руки на столе и, склонив голову, принялся разглядывать рисунок блеклых вен, словно гадал на кофейной гуще. А потом произнес:

– Знаете, что самое приятное в измене?

– Не знал, что в ней есть что-то приятное.

– Самое приятное в измене – это когда они возвращаются. Их лица светятся очаровательной виной, а глаза выдают покорность и податливость. Они так послушны и полностью ваши. Непередаваемо. Вам никогда не хотелось испытать это удовольствие?