Помоги проекту - поделись книгой:
Святослав Логинов
Бабья ночь
Об этом годе окончание Петрова поста совпало с полнолунием, время молитвенное с астрологическим и, значит, дьявольским. Подобное схождение ничего доброго не обещает.
Через день народ всем селом выйдет на сенокос, а пока настаёт недолгая пора отдыха, когда мужчины отбивают косы, режут новые зубья для граблей, правят волокуши. Бабы варят крапивные щи, вроде те же, что в пост, да не те… Крупки сыплют погуще, но, главное, с сего дня щи будут скоромные, иначе сенокосную работу не управишь. Мясов, конечно, по кладовкам не осталось, да что толку в этом мясе, мясо пища лёгкая, от него только брюхо пучит, а сытости настоящей нет. Зато сало хозяйки толкут щедро, щи получаются жирные, что не продуешь. От такой еды в мужиках просыпается страсть телесная, и через положенный срок сенокосные детишки рождаются в изобилии.
Но у Парашевых мужики горячие, им телесное воздержание, что предписано в пост, невмоготу. Случалось и в самое строгое время согрешать, а уж по окончании поста, так непременно.
В избе темно, лампада задута, киот не просто задернут занавеской, но святые развёрнуты ликами к стене: а не подсматривайте! Слышен скрип, мерное хрипловатое дыхание. Павел толкнул в бок свою молодую жену:
— Маня, давай начинать. Батя уже начал.
Некоторое время слышна дружная возня, перемежаемая вздохами, затем всё затихло, кто-то из мужчин начинает похрапывать, за ним и второй. В ночной храпучей тишине с лавок поднялись две невидимые в темноте женские фигуры, неслышно ступая, вышли в сени, а там и в проулок. Луна, обещавшая полнолуние, ещё не выглянула из-за леса, но призрачное подобие света уже редило мрак.
Со стороны церкви донеслись мерные удары колокола. Полночь. Звонарь сейчас спустится с колокольни и уйдёт на покой, а часы и четверти станет отбивать сторож, который по такому случаю с колокольни не спустится. Нечего ноги топтать, к тому же, старик знает, что нынче за ночь.
— Ой, грех-то какой! — чуть слышно простонала Маня, перекрестившись на лунное зарево.
— Какой ишшо грех? — спросила свекровь.
— Муж-то меня поял, ещё полуночи не пробило. Значит, пост был не кончен.
— И что с того? Грех, да не на всех. Женщине нельзя мужу отказывать. Хоть в самый строгий пост захочет — изволь ложиться. Но грех не на тебе будет, а на муже. Это как на войне, убивают солдаты, а грех на генерале. А вот на луну креститься не след. Чать не солнце. А, покуда, невестушка, пошли. Самая пора настаёт.
Женщины, молодая и старая, стащили сорочки, оставшись вовсе безо всего, и вышли из проулка на широкую деревенскую улицу. Навстречу им от соседнего дома шагнула ещё одна обнажённая фигура.
— В добрый час, бабоньки!
— В добрый, в добрый!
Двинулись вдоль улицы, и, почитай, от каждого дома присоединялись к идущим голые женщины. У иной в руках печное помело, у кого-то ухват, но ни на ком ни единого клочка одежды. И кресты сняты и оставлены возле супружеской постели. Нонеча такая ночь, с крестом и молитвой — нельзя.
Не было среди вышедших ни единого парня или мужика, и детей не было. Девки незамужние в эту ночь спали крепко. С утра начнётся сенокос, там набегаются, с песнями и тары-барами, далеко за полночь. А сейчас — бабья ночь, только им можно не спать. Растелешившись выходили под лунный свет жёны, вдовы и солдатки, от самых молодых только на Красную сыгравших свадьбы, да стареньких бабушек, что в иное время из избы не вылезают. Село большое, и народу в нём много. За селом у выпаса сдвинули пряслины, затабунились на вытоптанной земле. Бабы, те, что поголосистей, завели в очередь:
Медленно, попарно, самозваные берегини пошли округ деревни, призывая благословение старых, запрещённых богов.
— Боже, дай жита! — восклицают идущие вдоль поля женщины, молитвенно тянут руки к вставшей над лесом полной луне, и благосклонно смотрит оттуда крылатый пёс Семаргл. Это его просят, чтобы ко благовремении был дождь, а на сенокос вёдро.
— Лидо, Лидо на чистой дороге!
Что за Лидо — позабытое имя, или просто заклятие, не скажет самая умудрённая старушка.
Рыжая луна поднялась уже высоко, диск её выбелило, лживый свет разливается над посевами, некошеным лугом, спящей деревней. В такую ночь сон на мужчин нападает беспробудный, и дети в зыбках спят, не ожидая материнских песен. Не спят одни собаки, но лая не слышно; иной кобель заскулит тихохонько и попятится в будку, гремя цепью.
— Колос в колос, волос в волос — не понять, то ли пашню заговаривают, то ли детям здоровья пророчат. Старухи того и сами не знают, когда учат молодок, говорят просто: «к добру». Хотя, никоим добром тут не пахнет: древние волхования жестокие. Мир в доисусовы времена был прост, но к законопреступникам пощады не ведал. Люди бывалые о том помнят.
По пыльной, уводящей в даль дороге шагал отставной солдат. В сказках у служивого всегда справная форма, новые сапоги, а иной раз — ружьё или барабан. По жизни такого не бывает. Слыхано ли где, чтобы воинское начальство оружие отставникам раздавали? Мундир поношенный оставляют, медали, кто заслужил, сапоги, хорошо, если не прохудившиеся, а то ведь иные только на опорки и годятся. Но у этого сапоги были справные, хозяин берёг их, предпочитая пылить по дороге босыми пятками, а сапоги держать за спиной на верёвочке. Шёл служивый неровной хмельной походкой, пошатываясь с одного края дороги до другого, но предусмотрительно держась подальше от канавы. Даже хмельным разумом он понимал, что опоздал к ночлегу и среди ночи никто его в дом не пустит, так что искал только какую сараюшку, где можно было бы укрыться от утренней росы.
И тут слуха его коснулось далёкое пение. Казалось бы, экое диво: бабы песни орут, но солдат встретился бывалый: чего сам не видал, о том слыхивал, и, секунды не мешкая, нырнул в высокую рожь и затаился там, чуть дыша. Бабьи вопли разом сбили хмель.
Голоса приближались, и вскоре вся толпа появилась перед деревенской оградой. Собирались бабы у прохода на выгон, а здесь были поля, и также точно тянулись осеки, чтобы скот не вздумал забрести в посевы. Пряслины на осеках были задвинуты на ночь, но женщины обходили село с внешней стороны, не обращая внимания на хлипкую загородку.
— Ходит Волот вдоль ворот, никому не отопрёт!..
Волот — грозный бог, ездит верхом на медведе и охраняет стада. Без него волки всех коров порежут, тем более что христианский бог — святой Егорий, волкам покровитель и помощи у него просить без толку. Хотя, и медведь корову задрать может. И по такому случаю, тётки чуть не плясовую завели:
— Ой, медведюшка-хозяюшка, ты не тронь мою коровушку!..
Солдат раком-раком уползал поглубже в рожь, ту самую, где в жатву оставляют клок колосьев «Волотку на бородку». Полз, а сам глаз не отводил; столько женского тела видеть не доводилось. Луна яркая — смотри, не хочу. Была бы у загородья одна бабёнка, а хоть бы и две, отставной солдат знал бы, что делать, а такая толпа, поди, живым не отпустит. Так что, глядеть — поглядывай, а хоронись получше.
И тут же невольный свидетель получил подтверждение, что правильно он укрылся во ржи.
— Вот ты где, стерва! — раздался хриплый голос.
По ту сторону жердяного заплота стоял расхристанный мужик. Был он в одном исподнем, голова взлохмачена, борода топорщилась веником. В руке — кол, выдернутый из плетня. Глаза налиты кровью и мрачно уставились на одну из женщин: остальных он, судя по всему, не замечал.
Лунный свет скрадывает краски, всё кажется двуцветным, но глаза явившегося мужика отсвечивали красным, словно у собаки.
— Я те покажу, как блудить!
Замахнувшись дубинкой, мужик полез через мешающие жерди. Преступница испуганно попятилась, прикрывая руками тугой живот, где часто бился не рожденный покуда ребёнок.
Зато остальные бабы молчать не стали.
— Упырь!.. — завопили они сразу в несколько глоток и ринулись на ревнивца. Баба средних лет, из тех, кого уважительно величают «большуха», выхватила у кого-то из старух клюку и саданула незваному гостю по рукам, разом обезоружив его. Её товарка, бой-баба, росту прямо-таки гренадерского, подсунулась сбоку и ухватом, каким ведёрные чугуны в печь метать зажала голову охальника и опрокинула его на землю. Теперь он мог только елозить беспомощно да рычать негожие слова. В ответ на него обрушился град ударов. Били кулаками, кололи веретёнами, лупили ухватами, старушечьими костылями, чем ни попадя и куда придётся.
— Бабоньки, погодьте, это же Федька мой, пьяный дурак! — закричала беременная.
— Отыди, Настя, — отвечали ей. — Сама, что ли не видишь? Упырь это, кровопивец! Сам себя выдал, добрые мужики в эту ночь не шастают! И на глаза ему глянь, они огнём горят, что у чёрта!
Избиваемый уже не орал, а только хрипел неразборчиво. Гренадерская баба, ворочая ухватом, перевернула его на спину, вверх беззащитным животом.
— Нуте-ко, кол нужен осиновый, чтобы мертвяк не встал! Вона, из осека жердьё выламывайте. Только не берёзовую, осину надо иуде!
Мигом выломали из заборчика двухсаженную жердину, упёрли тонкий конец лежащему в живот, в самую душу, навалились вдесятером: «На раз!» — и жердь вошла словно в мягкую глину. Тело изогнулось, горлом хлынула пена.
— Бабы, погляньте, крови-то нет! Как есть упырь, вурдулачище проклятый!
— Федька это, супьяну вылез!
— Ой, Настя, не греши! Сама видала, каков твой Федька. Он бы тебя до смерти убил и младенчика не роженного не пожалел.
— Бабоньки, этого-то куда девать? Найдут мёртвое тело, греха не оберёмся.
— Так в реку. Камень навязать — и в воду.
— Чем навязать? Мы все, как есть, растелёшенные.
— Всего делов… Подштанники с него содрать. Рыбам не соромно.
Толпа разделилась. Одни потащили насаженный на жердь труп к реке, другие остались утешать причитающую Настю.
— Не убивайся ты. Всё одно, он был не работник, а тебя бы в гроб вогнал. По хозяйству он ничего не делал, всё на тебе, а он только пропивал, что ты заработаешь. Кому сказать, при здоровом мужике ты за плугом ходила. Всё село видало.
— А земля-то пахотная, ведь на мужа записана. Женщинам не положено…
— И что с того? В этом годе передела уже не будет, а там опростаешься, родишь мальчишечку, ему земелька и отойдёт.
— А ну как девчонка получится?
— Скажешь тоже… Вон у тебя пузо как торчит: мальчишка будет, ты мне верь.
Вернулась похоронная команда.
— Всё управили толком, и концы в воду.
— Ой, и на могилку к Феде не сходить!
— Нашла по ком плакать, по упырю. Он бы тебя к себе утянул, там бы ты горючими слезами умылась.
— Бабы, кончай болтать. Ночь коротка, да света не управимся.
Самая голосистая из собравшихся вновь завела:
— На высокой на горе, по над небесью старый Род сидит…
На слове «Род» голос визгнул, что есть мочи, и в это самое мгновение вступила вторая певунья, с теми же словами на прежний мотив, а стихом позже — следующая. И так, одна за другой, не изменяя мотива, но и не попадая в лад ни с кем. Со стороны слушать, так и слов не разобрать, только разобщённый гул и отрывистые вскрики, будто толкутся выпущенные из курятника хохлатки. Старый солдат уже не знал, куда себя девать при виде такового моления. Он обернулся, выискивая пути к ретираде, и едва не забился в падучей от того, что обозначилось на дороге. Там, где он полчаса назад прошёл, двигалась блёклая фигура, чуть различимая в лунном свете. Ничего женского не было в её облике, но ещё меньше — мужского. Драная хламида свисала с плеч до самой земли, руки скрывались в широких рукавах, на голову надвинут капюшон, но, когда голова медленно поворачивалась, разведывая окрестности, лунный свет проникал под накидку, позволяя разглядеть жутковидную личину. Не было там глаз, только две чёрных дыры и сопящее гноище носа да широченная беззубая пасть, с которой стекала не то слюна, не то слизь. Страшилище явно шло по запаху, повторяя хмельной путь бывого воина.
Бледную фигуру заметили и от посёлка.
— Идёт!.. — завопили голоса. — Холера пожаловала, лихоманка! Падёжница!
При виде такового зрелища женщины должны были бы спасаться, подвывая от ужаса, но за их спинами спало родное село, дома, семьи, дети… И бабы, бестолково размахивая руками, двинулись навстречу надвигающейся смерти.
— Микеша, родная, спаси, оборони! Отцы, дедичи — заступитесь! Отгоните злыдню!
Лихая погибель бросила след, по которому от самой туретчины шла, и, всхлюпнув носом, двинулась на сладкую добычу.
Вдалеке одиноко бумкнул колокол.
Плывущая нежить не дрогнула, не замедлила и не ускорила хода. Жрецы христианского бога говорят, что бродит она по миру божьим попущением. От того попущения спасение одно — старые боги, покровители, которые с ужасом этим издревна воюют. Совсем победить не могут, но отогнать случается.
Как и у всего на свете, у зла есть имя. Имя это — Мара. Летом, когда стоят страшные жары, напускает она марево, и с нею приходят двенадцать её дочерей-лихоманок: Холера, Воспа, Чахотка, Чума, Гнилая горячка и прочие, не к ночи будь помянуты. Зимами, когда наступают холода, Мара оборачивается иной личиной, принося мороз. Но и тут не без лихоманок обходится. Остуда, Цинга, Коровья смерть — тож Язва Сибирская — у Мары дочерей много. И какой человек злому семейству сдаётся, то с ним уже покончено: с Марой — значит смерть.
Неважно, кто идёт к селу, сама вражина или какая из её дочерей. Отступать нельзя, иначе не жить никому.
С плачем и воем голая толпа двигалась навстречу идущей.
— Матушка Микеша, заступись! Щуры, пращуры — заслоните!
Случись малая туга, селянин лоб крестит, просит помощи Иисуса. А в неизбывной большой беде вспоминает о своих корнях и из самого сердца восплачет: Боженька милая, Микеша, родная — помоги!
Мокошь — богиня суровая, одного человека ей не жаль. Её дума обо всём народе. И, слыша общий вопль — помогает, но только тем, кто приходит себе на выручку сам.
С визгом, криком и причитаниями толпа налетела на лихую гостью. Удар ухвата сорвал саван, но под ним не оказалось плоти, лишь истекающая гноем невещественность. Такую не осадишь ни палкой, ни костылём. И помело, привыкшее к углям и золе, здесь бессильно. Только смиренная приспособа Мокоши — веретено может взять лихоманку. Недаром из всего бабьего обзаведения более оказывалось в руках веретён.
Отчаянная бабёнка Акулька первой подпрыгнула сзади и ткнула остриём. Лихоманка зашипела по-звериному, отмахнулась когтистой рукой. Акулька живо отпрыгнула, а ещё какая-то из баб кольнула со своего боку. Следом со всех сторон принялись наскакивать пряхи со своим изострённым инструментом.
Лихоманка шипела не живым змеиным шипом, а будто кто холодным квасом плеснул на перекаленную каменку. Только пар вздымался не по банному здоровый, а сущая отрава. Человеческими голосами кричали одни женщины, разноголосо и без заклятий. Хотя, и тут всё не просто. Когда женщина в ужасе кричит: «Ой, мамочки!» — ведь не одну родимую зовёт она, а всех матерей скопом.
Злыдня не падала, лишаясь ног, она истекала соплями, как истекает больной холерой или тифом, но до последнего продолжала отмахиваться когтистыми конечностями. Когти, хотя и короче веретена, но бьют беспощадней. И всё же, громада одолевала разбойницу. Точёные веретенца пронзали гнойную фигуру, и та оседала, превращаясь в кучу слизи, которая и растечься толком не могла, ибо земля не желала её принимать. Когда-то былинный богатырь ударом копья заставил землю поглотить поганую змеиную кровь. Сотня веретенных уколов посильней одного копья. Пара минут — и следа не осталось от пришелицы, и саван истаял клоком предутреннего тумана.
— Ну-ка ся, бабы, поссать сверху на поганскую могилу, чтобы лихоманка выползти не вздумала, — скомандовала одна из большух.
Так ли, нет — предание молчит, но никто возражать не стал, распалённые боем женщины нафурили такую лужу, что любая нежить захлебнётся. И лишь потом обнаружили, что одна из молодух лежит, сжавшись в комок, и чуть слышно постанывает.
— Маня, что с тобой? — кинулась к ней свекровь.
— Живот…
Пострадавшую мигом перевернули, старухи, понимающие в хворях, склонились над ней. Чуть ниже пупка в тело вонзился чётный, лоснящийся коготь.
— Матушки, вцепилась, окаянная!..
— Расступитеся! — потребовала девяностолетняя Аграфена. — Я возьмусь, мне уже всё одно не рожать.
Старуха поплевала себе на ладонь, корявыми пальцами ухватила коготь, мигом его вырвала и кинула в не успевшую впитаться лужу мочи. Последний раз визгнул потусторонний звук, коготь исчез, как не было.
— Ось и всё, — произнесла Аграфена, отирая руки о землю. — Извели заразу. Вставай, Маня. Жить будешь, а вот насчёт родин не скажу. Сама не знаю.
— Не-ет!.. — истошно, от самого нутра прорыдала Маша. — За что же такое? Лучше сразу в могилу, чем пустобрюхой жить!
Бабы потерянно молчали. А что скажешь, чем утешишь в таковом горе? Только на Красную играли Машину свадьбу, Панька да Манька — на всё село праздник. Семья жениха зажиточная, а золовок не было, дочери уже разлетелись кто куда. Так свекруха невесткой нахвалиться не могла и ждала внуковей. И вдруг такое несчастье: чёрный коготь ударил в самый живот, и, хотя молодку спасли, детей у неё точно не будет, можно не надеяться.
— Не убивайся ты, — попыталась успокоить какая-то из старух. — Может ещё попустят святые угодники. Дело твоё молодое, глядишь, найдётся тётушка, которая твоё проклятие на себя возьмёт.
— Это как? — спросила Прасковья, Машина свекровь.
— Если какая женщина, не старая, у которой ещё рубашечные идут, так что она понести может, а у неё детишек наношена полная горница: два, а то и три пятка, и больше ей не надо, то она может свою кровь отдать, а себе взять чужое бесплодие.
— Да где ж взять такую? Ни одна не согласится.
— Авось найдётся; мир большой. Ты, главное, не говори, что на тебе проклятие самой Мары. Просто — нерожалая. Такое, говорят, лечится.
— Бабоньки, идти надо-ть, — напомнила старшая. — Ночь коротка.
Пошли. Хотя и заговоры уже выпевали не так бойко, и веретёна несли с опаской, отставя в сторону. Мало ли, что с виду чистые, но опоганились о лихоманку, и кто знает, какая зараза к ним прилипла. Дома веретено полетит в печку, а из укладки появится запасное, какое всегда есть в женском хозяйстве.
Поделиться книгой: