Владимир РЕЦЕПТЕР
МОНОЛОГ СТАРОГО АКТЕРА
* Рисунки В. УБОРЕВИЧА-БОРОВСКОГО
© Издательство ЦК КПСС «Правда».
Библиотека Крокодила, 1988.
Дружеский шарж В. МОЧАЛОВА
Поэт, — он тосковал о сцене, артист — о письменном столе; и жизнь провел в кругу сомнений о том и этом ремесле. Был одинок среди собратий, не знал, с какой шагнуть ноги… Плодом сомнительных занятий, читатель, не пренебреги. 
* * *
М. Розовскому
Мы, актеры, — что кони: повезет — повезем! А заменят в прогоне — мы железку грызем. Ждем забега, как манны, и — покуда без дел — наши взоры туманны, словно жизни предел. Что набитое брюхо, раз недвижна земля? Там и празднество духа, где берут в шенкеля! Пусть наездникам прибыль, нам — цветочный венец!.. Застоявшимся — гибель. Запаленным — конец. Ваша правда, коллега, мы живем в табуне. Наша жизнь — для забега при хлысте и ремне! Мы, актеры, — что кони,— грузовым не чета!.. Сахарок на ладони, и аллюр три креста!.. * * *
— Ну что тебе сказать, мой юный друг… Вообрази, что мы нашли удачу: Ты принят, и прошел учебный круг, и вышел к нашей братии в придачу… Ты стал актером… Но… Представим!.. Ты не гений… И не чудо красоты… С высокими надеждами, а может, и с молодой беременной женой… А что?.. Любовь тебя не потревожит?.. Ну, хорошо. Допустим, мой родной… Так вот… Ты принят в Захованский ТЮЗ на сто рублей. На сто ролей звериных… Грибных… И пионерских… Вот твой груз. И так— всю жизнь на ножках журавлиных… Осилишь?.. Ну, ступай. * * *
…Театр — поле вечного сраженья,
где смерть — не остановка, не предел,
где неизбежно жертвоприношенье
и каждый отдал все, что он имел.
Здесь жизнь горька и безрассудна трата,
а цель и средства скачут в чехарду;
здесь каждый выход не сулит возврата,
и плата назначается в аду.
И даже те счастливцы и кумиры,
которые сегодня правят бал,
надев свои тиары и порфиры,
не ведают, что подошел финал.
Но свято место не бывает пусто,
вновь игроки надеются на фарт,
у фонарей опять пестро и густо,
в другой игре горит другой азарт;
и мотыльки летят к актерской школе,
и вспыхивают угольки в золе.
Что эта жизнь? Короткие гастроли
на медленно кружащейся земле…
* * *
Один сказал: «Мне жаль чтецов. Их безупречных голосов… Да, жаль! И юных, и матерых, когда они слова жуют, когда они стихи везут в туман на бархатных рессорах…» Другой сказал: «Не говори! Они вскрывают изнутри все волшебство стихотворенья… И собирают полный зал, чтобы поэт, как мир звучал, и в этом их предназначенье». Один сказал: «А простота? Ведь непонятно ни черта!.. Ты растолкуй мне стих, сумей-ка!.. А он напыжится в зобу, воркует мне через губу, и хочется подать копейку!..» Другой сказал: «Кто ж виноват? Поэты воют и гудят. Чтецы им в чем-то подражают. Когда бы обнажилась суть,— не вымолвить, не продохнуть… Ее мелодии скрывают». А я не ввязывался в спор, как будто это мне в укор сомненье слушателя гложет… Поэт напишет, чтец прочтет, а друг услышит, жизнь зачтет, как бог пошлет, как век поможет… * * *
Дед с отцовской стороны был работником торговым, век к ревизии готовым. Сам отглаживал штаны; чистил свой пиджак в полоску, славно сшитый, но до лоску тертый (не на рукавах: нарукавники в портфеле почему-то не старели); галстук повышал в правах. Жесткой щеточкой усы над губой его торчали; а карманные часы громче башенных стучали… и приказчиком служил до семнадцатого года. Двух супружниц пережил, но взяла свое природа — вновь женился. С этих пор приобрел он шаг степенный и расческой довоенной все охаживал пробор. Дед привычек не менял: летом нашивал кальсоны и машинкой сбереженной дома гильзы набивал, помещая в портсигар папиросы, экономя: нет, «Казбек» — семье в прогар… Что еще случалось в доме?.. Вот. Примерно в месяц раз с вороватым видом деда уходил от всех от нас, от себя-товароведа в уголок двора, за стол и, расплывшись, как младенец, составлял из трех коленец милой флейты черный ствол. Как он веки прикрывал, изменяя вечным счетам! Чьи он тени вызывал и о чем мечтал по нотам?.. * * *
Поднимем занавес, пускай они войдут, пускай осмотрят закулисье; представят, может быть, как мы искали тут медвежье, волчье, птичье, лисье; как человечного на все хватало нам и возраст не имел значенья; как режиссер в угоду временам менял свое благоволенье. Пускай надышатся тем, что пьянило нас, и вслушиваются в пыльный шорох. Никто не станет им навязывать рассказ о наших черных коридорах… А мы под занавес уйдем в последний ряд и там застрянем до финала. Пусть наши зрители о нас поговорят, как будто нас уже не стало… СТАРЫЙ АКТЕР
Скребницей чистил он коня,
А сам ворчал, сердясь не в меру…
А. С. Пушкин. «Гусар» Было чистое дело — актер: «трагик», «фат», «инженю» и «субретка»… Черт-те что накрутили с тех пор! Гамлет — туп, что твоя табуретка! Был «любовник», и дело с концом!.. Дельный — так со своим гардеробом… Наш выходит с бездетным лицом, Фердинанда играет холопом!.. «Резонеры» пошли нарасхват, всех «героев» дают «резонерам». «Неврастеники» — те норовят поступить в кумовья к режиссерам. Все — к трибунам! Всем — вынь да положь современные, видишь ли, роли!.. Что ж ты, юноша пламенный, врешь? Мало в детстве за враки пороли? А который «властителем дум» назначается в местной печати — тать в нощи! Узколоб и угрюм! Кто о чем — он всегда об оплате!.. И способные, право же, есть, я заметил два-три бриллианта, да у них щепетильность и честь, а при этом не вытащишь фанта!.. Было чистое дело — актер, было чистое дело по праву… Черт-те что накрутили с тех пор! Полюбуйтесь на эту ораву!.. 
* * *
Видишь, ряженый мишка в платочке, заскучавший цыганский медведь, вот он я на короткой цепочке, где — вприсядку, а где — зареветь… Эта ярмарка кажется бредом, этот хохот пугает меня, отчего ж я вожатому предан на исходе работы и дня?.. Оттого ли, что угол укромен? Оттого ли, что лес незнаком? Оттого ль, что вожак вероломен и на праздник одарит медком?.. * * *
Здравствуй, шустрила!.. Куда ты спешишь? Чем же опять озабочен? Бегаешь, рвешь… Только фига да шишь густо растут у обочин. Угомонись и не бойся себя, что ты все ищешь да роешь? Может быть, в праздные трубы нужную дверь приоткроешь… * * *
Красавец, попирая сцену, так держится, что за версту понятно всем, какую цену назначил он за красоту. * * *
Все гордость, фырканье, кривлянье, как будто не отходит грим. Не надоело козырянье дешевым рангом приписным? Мой бедный! Таинство натуры поняв, времен не обвиню, все эти позы и фигуры — старинный комплекс «парвеню»… * * *
Его количество не прочит качества, а сквозь «язычество» маячит ячество. * * *
Актер уходит из актеров, из бедняков, из прожектеров, благословляемый женой, непостижимое затеяв, из ерников, из лицедеев уходит, будто из пивной. Актер уходит из актеров и думает: он — как Суворов, еще опомнятся цари, те, что его не оценили, и призовут, он будет в силе, тогда — иди, тогда — твори. Актер уходит из актеров, из дураков, из волонтеров, благословляемый женой, чужим занятием утешен, печален и уравновешен, актер уходит в мир иной. Но где-то в глубине сознанья таятся смутные признанья и образуют злую связь,— мол, потому он не был признан, что к сцене богом не был призван и просто жизнь не удалась. * * *
Прекрасен мальчик, только что рожденный! Как человек, ни в чем не убежденный, светло и просто он глядит на мир; поет себе, на счастье уповая, а мир его — квартира типовая да веток в небе штриховой пунктир. Пусть эта точка зрения банальна, но вот блаженство — плыть горизонтально! Как виснут провода и фонари! Как облаков меняется окраска! И как шикарно катится коляска! Роскошен выезд в свет, черт побери!.. Улыбка? Нет, ничуть не глуповата. Он молодец, он смотрит непредвзято. Тиранит вас?.. Ну, это вы — шутя… Наморщился?.. Да ничего не значит!.. Ну что за чудо!.. Никогда не плачет?! «откуда ты, прекрасное дитя?..» * * *
Александру Иванову
Ты заметил, как чайка сварлива, как ворона картава и зла? Как мотаются возле залива, как холеные носят тела? Как нахальны и как беспардонны! Как уверены в праве на крик! Ах, и ты потерпел от вороны? К этой чайке и ты не привык? Вон одна загорает у лодки, а другая глядит в небеса… Да, конечно, конечно, красотки!.. Голоса выдают, голоса… * * *
Как постарели лошадь и овчарка! Мы видим, как впервые за пять лет конь падает, не от жары — не жарко, а пес не может влезть на табурет. Мы все жалеем их за скоротечность их жизней, будто сами рождены не стариться, а так, как есть, на вечность за этою землей закреплены. А нас жалеют лошадь и собака. У них одна забота на двоих: как эти люди проживут, однако, еще так много лет, и все без них! * * *
Крапивин строит дачу. Чертежи составлены, как будто схемы боя. Сперва участок занимают двое — жена да он. Потом на рубежи выходит внук. Сюда везут собаку. Теперь на пни они ведут атаку, соорудив времянку, как блиндаж. А там и дочка с мужем входят в раж. Крапивин строит дачу. Комары штурмуют весь состав без перерыва. Но есть у них пример и перспектива, и все живут в предчувствии поры, когда они отпразднуют победу, и на веранде подадут к обеду грибы в сметане, и врагам на страх придет пора качаться в гамаках. Крапивин строит дачу. Левачок подвозит, как снаряды, лес и гвозди, и всех бодрит лесной осенний воздух, и стук, и эха легкого звучок… И внук опять пускается в проказы, опять Крапивин отдает приказы, и дождь идет, внезапный дождь идет на рубежах Синявинских болот… ОРКЕСТР
Составлен круг из крепких стульев не просто так, не вразнобой, сидят достойно, не сутуло,— оркестр играет духовой. Малы и трубы, и валторны, и оркестранты все подряд. А клуб от них уже в восторге, все хвалят и благодарят. Ах, как удачно подыскали репертуар богатый свой: мазурки, марши, пад’эспани оркестр играет духовой! Под ноль острижены затылки, но пусть известно станет вам — играет он не роль затычки, а роль гвоздя любых программ. У них такой руководитель, такой… ну просто мировой!.. Пустой рукав… Военный китель… Оркестр играет духовой… Его не звали, не просили, он не за деньги, а «за так»… Он туфлей белой парусины чеканно отбивает такт. И двадцать правых ног ребячьих сверяют такт за туфлей той… Никто любви своей не прячет. Оркестр играет духовой. * * *
Есть магия имени — МХАТ, хоть круто меняется штат, хотя переезды, ремонты и ругань его не щадят. Есть магия времени — МХАТ, сад рубят, и щепки летят; «духи из Парижа» — легенда, но стоек ее аромат. Есть магия племени — МХАТ, портреты покойников — в ряд, но каждую ночь в Камергерском их трости победно стучат… * * *
Словно хитрый такой аппаратик показал мне японский фирмач: я дышу, как спасенный астматик, слышу все и по-новому зряч; сквозь реальность другую реальность наблюдаю при помощи сна, навожу окуляры на дальность и мираж поднимаю со дна… Исчезают былые запреты. Разрешается то, что нельзя. В обе стороны лета и Леты я как будто скольжу, не скользя. Но двойник моего Зазеркалья так насмешлив, печален и смел… Кто он — праведник или каналья, — я опять разгадать не сумел. Пограничность его положенья объяснима при помощи сна. Продолженья ищу, продолженья в эти двойственные времена… ПРИВЕТ ЗНАКОМОМУ ЧИНОВНИКУ
Привет тебе, торжественный чиновник, умеющий не торопить слова! Ты ничему на свете не виновник, тебе приказы слаще, чем права. Ты долго жил и так натерся мылом, что в руки не даешься никому. Привет тебе в радении унылом, привет тебе и креслу твоему! В твоем прелюбодействе с этим креслом пассивная тебе досталась роль, прости меня в намеке неуместном, прими привет и продолжать изволь. Ты сладко ел и сладко пил задаром, а мы тебя кормили много лет, и потому не попрекаю старым, а лишь передаю тебе привет. И если дома, в дармовых палатах, которые ты отнял у трудяг, ты от вопросов спрятался проклятых,— не стану вешать на тебя собак. Привет тебе. Будь трезв и осторожен. Без дела к зеркалам не подходи. Ведь если ты поймешь, как ты ничтожен то сам еще повесишься, поди! РЕПЕТИРУЯ ГОГОЛЯ
БАШМАЧКИН
Друг Башмачкин, как тебе помочь? Чувствую вину перед тобою… Проклинаю призрачную ночь, ставшую потворщицей разбою!.. Как тебя избавить от невзгод, если я еще по средней школе знаю, помню роковой исход?.. Сердце разрывается от боли!.. Я тебе последнее отдам, всей своей души не пожалею, в роль войду, и вот играю сам в нищенскую эту лотерею. К пьяному портняжке захожу, отвечать не смею на обиду, в подлом департаменте служу, ревностно служу, а не для виду!.. Что я вижу в будущем, дурак? И себе какие ставлю цели?.. На моем челе постыдный знак жизнью добываемой шинели… РЕПЕТИРУЯ ОСТРОВСКОГО
ВСТРЕЧА
Несчастливцев. Куда и откуда?
Счастливцев. Из Вологды в Керчь-с, Геннадий Демьянович. А вы-с?
Несчастливцев. Из Керчи в Вологду…
А. Н. Островский. «Лес» Ах, встреча утром ранним на солнце и ветру собрата по скитаньям с собратом по добру! Из Вологды Аркадий, Геннадий из Керчи. — Постой, брат, бога ради! — Я рад, но не кричи. И вот, привал устроив, показывать готов один своих героев, другой — своих шутов… — А хорошо бы выпить И, кстати, закусить! — А хорошо бы выжить — пощады не просить… Без денег, без припасов, без женщин, без оков… Ах, жизнь без выкрутасов, игра без дураков!.. И я бы с вами, с вами в жару или в пургу с котомкой за плечами,— да выбрать не могу меж Вологдой и Керчью, рапирой и щитом, котомкою и печью, героем и шутом… РЕПЕТИРУЯ ЧЕХОВА
УЧИТЕЛЬ КУЛЫГИН
Я так доволен тем, что существо взаимоотношений наших скрыто, и — убежден! — любое статус-кво куда как лучше перемены быта. Вчера — потеха! — встретил двух девиц, подавших недвусмысленные знаки… Но, согласись, так много третьих лиц участье принимают в нашем браке! «Дум спиро сперо» — (множество невежд, никто теперь не хочет знать латыни!) — «пока живу — надеюсь»; без надежд не перейдешь ни поля, ни пустыни. Банально? Жизнь банальна. И нулю равна возможность нового. Я волен терпеть. К тому же я тебя люблю и — эрго! — я доволен, я доволен… СУФЛЕР
Суфлер, неусыпная стража, седая как лунь голова, он выручит, вспомнит, подскажет забытые мною слова. Ведь им принималась присяга беречь необкраденной речь, Какая слепая отвага — полжизни на будку обречь! Какая негордая участь — быть нужным и быть не в чести, полжизни под сценой промучась, ни разу по ней не пройти!.. И все-таки, проще простого, мне свято его ремесло: шептать бескорыстное слово, бесславью и славе назло!.. * * *
Карусель, крути шарманку! Карусельщик, заводи! Ветер, платье наизнанку заворачивай, не жди! И вздымаются копыта, и в глаза летит труха, и фокстротом «Рио-Рита» завертело петуха на макушке карусельной, над разлукой и судьбой!.. На игрушке бесседельной в путь пускаемся бесцельный против стрелки часовой!.. * * *
Тарелка — вдрызг!.. И валерьянка из пузырька в стакан с водой… И женщина, как иностранка, на диком языке с тобой. И хохоток звучит жестоко и птицей мечется меж стен… Трагическая подоплека в комедии домашних сцен. 
