Помоги проекту - поделись книгой:
Мы быстро договорились. И теперь я почти каждый вечер был в театре, гримировался и выходил на сцену. Названия пьесы теперь уже не припомню, но по ходу действия белогвардейский офицер намеревался обидеть мою якобы мать, тоже загримированную под китаянку. Я подкрадывался к офицеру сзади и ударом клинка в спину «убивал» его. Сцену я заканчивал в объятиях «матери», потом под аплодисменты публики шел занавес…
Тут надо сказать, что от актрисы, игравшей мою мать, сильно несло ароматом духов и пудры, а от офицера — спиртного. Ни того, ни другого запаха я не переносил и с трудом дождался весны, когда театральная труппа, уложив на рейсовый пароход свои нехитрые декорации, укатила в Астрахань.
Теперь же, оказавшись на промысле, я сколотил главным образом из числа бывших соучеников концертную бригаду, которая ездила по рыбацким тоням и развлекала рыбаков. В концерте я выбрал для себя еще более ответственное амплуа — вокальное. Вместе с бывшей одноклассницей Клавкой Белянчиковой мы выходили на сцену и пели дуэтом, изображая влюбленную парочку. Напрягая до предела голосовые связки, я выводил такие слова:
Клавка вторила мне, исполняя свою партию. Но это, конечно, было не пение, а отчаянный вопль. Помню, какой страх был написан на лицах рыбаков: им, вероятно, казалось, что мы с Клавкой ходим по высоко натянутой проволоке и вот-вот сорвемся. А присутствовавший на концерте заворг нашего райкома комсомола Егорка Кисляков сидел в первом ряду с перекошенным лицом, прилагая отчаянные усилия, чтобы не расхохотаться…
Когда представление окончилось, я спросил у него:
— Ну, как прошел концерт?
— Замечательно, вы просто молодцы. Но лично тебе я бы посоветовал…
— А что, разве я плохо пел? — вспыхнул я.
— Я и не говорю, что плохо, — отвечал Егорка, проглатывая остатки смеха. — Просто я бы советовал тебе больше не петь. А то секретарь комитета — и куплеты эти легкомысленные. Несолидно получается.
Так была спета моя песенка. Моя артистическая карьера на том и оборвалась.
К счастью для себя и для нашего многострадального искусства, я не пожалел о случившемся. Да и жалеть-то было некогда: дела надвигались одно важнее другого.
С секретарем нашего райкома Виктором Михайловым мы ходили по крутому валу, защищавшему береговую часть Красного Яра от весенних паводков, и разговаривали. Собственно, говорил Виктор, приехавший по комсомольской мобилизации в наши края из текстильного Иванова, а я шагал рядом с ним и слушал. Он говорил о высоком назначении комсомола, его священном долге.
— Пойми, надвигаются великие классовые бои, и мы должны быть готовы к ним. — Голос бывшего ткача в сыром вечернем воздухе звучал глухо. Михайлов вдруг остановился и спросил меня: — Почему не вступаешь в партию? Боишься ответственности? Трусишь?
Я начал оправдываться, сослался на возраст: мне еще не исполнилось полных восемнадцати лет. Но Михайлов не слушал меня.
— Какое имеет значение возраст? Пустая формальность! Не важно, сколько парню лет — семнадцать или восемнадцать, важно, есть ли у него воля и твердая решимость до конца отстаивать родное дело…
И вот собрание. Я стою перед партийцами рыболовецкого колхоза «Волна революции». Под их строгим, даже, как мне кажется, суровым взглядом чувствую себя очень неуютно. На помощь приходит Силыч-шкипер с нашей рыбницы-стойки.
— Что ж ты, вьюнош, там, под Белинским банком, когда штормяг нас три дня по морю таскал, не боялся, а теперь оробел вроде? Чай, не красная девица…
— Ставлю вопрос на голосование, — чуть торжественно сказал председательствующий. — Кто за?
Натруженные ловецкие руки поднялись вверх. Наверное, никогда не забыть мне их. Это они, честные и чистые руки тружеников, поддержали меня, вручили, как теперь говорят, путевку.
Произошло это в середине жаркого июня 1932 года.
Когда пишешь краткую автобиографию, всегда есть опасность растечься мыслью по древу. Вероятно, нечто похожее происходит сейчас и со мной. Что ж, впредь буду говорить и рассказывать предельно сжато.
1932 год — начало моей не прекратившейся до сих пор службы Газете. Отчетливо помню свое первое творение — информацию о состоявшемся комсомольском собрании. В заметке было 32 строки. Тогда это был мой потолок. Впрочем, я знал одного прекрасного спортивного репортера, который ушел из жизни, так и не написав спортивного отчета длиннее сорока строк. Уже на 37-й строке его начинало лихорадить, а на 41-й он с отвращением швырял перо в сторону. В отличие от него я мог писать помногу, даже в один присест.
Сочинял и печатал заметки, критические корреспонденции, передовые статьи, очерки, книжные и театральные рецензии, отчеты о торжественных демонстрациях и парадах, съездах, конференциях, сессиях и прочих научных собраниях. Особенно охотно я писал фельетоны, давно заметив всегда однозначную реакцию читателя. Случайный попутчик, вынув из портфеля только что купленную газету, бегло просматривал ее и, дойдя до последней страницы, находил фельетон. Только тогда он усаживался поудобнее и погружался в сладостный процесс чтения.
Сколько я помню, газета всегда требовала от нас, ее рабов и послушников, только одного — быстроты, резвости. Так что поговорка насчет кормящих ног — это не о волке, а о газетном репортере. Время, неумолимые стрелки, бешено бегущие по циферблату, безжалостно подгоняли, и с этим ничего нельзя было поделать. Однажды я продиктовал особо срочную передовую статью (три страницы на машинке) за девять с половиной минут, включая время, понадобившееся мне, чтобы преодолеть расстояние от редакторского кабинета до машинописного бюро и обратно. Правда, по редакционному, пустынному в ночные часы коридору я бежал с резвостью спринтера, а наша машинистка Катя, поднаторевшая в стиле и манере каждого диктовальщика, обычно выстукивала диктуемое на два абзаца вперед. А иной раз приходилось мне, исключая обычные инстанции и каналы прохождения материала, диктовать его из блокнота непосредственно линотиписту. Всякое было, и это всякое чаще всего связывалось со спешкой.
Экономии ради я просто перечислю газеты, где все это происходило: «Комсомолец Волго-Каспия», «Молодой ленинец», «Московский комсомолец», «Коммунист», «Комсомольская правда», «За правое дело», «За честь Родины», «Известия». Давать подробные характеристики каждой из них, думаю, нет нужды, так как многие пахнущие типографской краской газеты вы, вероятно, и сегодня вынимаете по утрам из своих почтовых ящиков.
Пусть лица, читающие сейчас меня, не заподозрят автора в бахвальстве, но ему кажется, что за полвека он узнал о газете все. Она состоит из свинцово-цинкового шрифта (теперь фотонабора), бумаги, черной пахучей краски, тяжелого труда типографов, вдохновения и страсти журналистов, терпения и отваги редакторов. Опыт показывает, что если в ежечасном, еженощном производственном процессе один из названных компонентов выпадает, то газета хиреет и читатель отворачивается от нее. И ждет, пока на редакционном корабле либо сменится команда, либо налетевший откуда-то ветер, опять наполнив до отказа паруса, помчит его дальше по бурным волнам житейского моря…
Он же, этот свежий ветер, прибил меня к борту утлого суденышка, на носовой части которого было начертано странное слово «Крокодил». Я ухватился за сброшенную вниз веревочную лесенку и взобрался на палубу. Меня почему-то сразу провели на капитанский мостик и, указав на довольно разболтанное рулевое колесо, сказали:
— Крути!
Я с опаской вцепился в управление, и мы поплыли. Случилось это в 1958 году. Подробности этого довольно рискованного плавания описаны в книге «Крокодильские были», и у меня нет необходимости повторяться. Скажу лишь несколько слов о смехе.
Признаюсь, смех, улыбка, задорная шутка были мне по душе с самого раннего детства. Но это совсем не значит, что балагурство было нашей фамильной чертой. Так называемые весельчаки на поверку оказываются довольно скучными и беспомощными людьми. В подтверждение приведу такой пример. В одной из наших закавказских республик возникла проблема редактора юмористического журнала. Кого назначить? После непродолжительных раздумий и обсуждений было решено, конечно же, Эдика К.! Кто еще с такой находчивостью и юмором может вести стол, как он? Ведь без него, веселого тамады, не обходится в городе ни одна свадьба, ни одно другое семейное торжество! Сказано — сделано, назначение состоялось. И действительно, первый устроенный по данному поводу банкет оказался блестящим. Эдик без конца острил, сыпал шутками направо и налево, словом, превзошел самого себя. А дальше? Дальше начали выходить подписанные новым редактором номера журнала, поразившие читателей скукой, тусклостью и убогостью. Оказалось, что между умением пошутить за праздничным столом и выдачей на-гора смехопродукции для широкой читающей публики — дистанция огромного размера. И вообще я убежден, что смехопроизводство в литературе, на театре, в кино — дело сугубо профессиональное и не терпит никакой самодеятельности.
Другое мое убеждение касается причин, обстоятельств, условий, рождающих смех. В каждом конкретном случае они достаточно основательны и серьезны. Беспричинный смех, вызванный непроизвольной, случайной ошибкой, промахом, — глупый, если не сказать — дурацкий. Лыбиться над человеческой слабостью, бедой, физическим недостатком человека так же безнравственно, как и злодействовать. Смех всегда социален. Переиначим для наших целей известное крылатое выражение: «Скажи мне, над чем ты смеешься, и я скажу тебе, кто ты».
Всюду, где бьется пульс жизни, есть и смех. Его нельзя вызвать искусственным путем. Часто вспоминаю друга, художника-карикатуриста О. Бывало, он приносил юмористический рисунок, клал на стол редактора и приговаривал:
— Ну улыбнись хоть чуточку, улыбнись, что тебе стоит?!
И принимался щекотать редактора, а тот бешено хохотал…
Но потом, вдоволь отсмеявшись, все-таки спрашивал:
— А почему у бюрократа, которого ты нарисовал, нос крючком? Он что, в автомобильной аварии побывал?
Бояться щекотки и воспринимать юмор не одно и то же. Чувство смешного врожденное, его нельзя вырастить в теплице, как, скажем, ранний огурец. Попытки создать в Габрове, Одессе и иных местах смехорассадники не привели и не могли привести к рождению хотя бы одного Твена, Алеко Константинова или Бабеля. Куда производительнее и эффективнее работают лесо-, рыбо- и прочие питомники, входящие в агропромышленный комплекс.
Юмор, сатира существуют не для ублажения сытых желудков, у них более высокое назначение. Смеясь, мы обнажаем социальные уродства, пошлость и мещанство. Не в пустом развлекательстве, а в достижении высоких воспитательных целей видят свою задачу советские сатирики. Может быть, это не очень складно, но эти биографические заметки юмориста мне приходится заканчивать на несколько повышенной ноте. Ничего не поделаешь, смех — дело серьезное.
Фактор времени и места действует просто неумолимо. Я чувствую, как хмурит брови издатель, который держит строгий отчет за каждую стопу израсходованной бумаги, и поеживается на своем месте редактор: его решительного карандаша ждут и другие книги. Всем своим озабоченным видом они дают понять автору: пора, мол, закругляться. Да он и сам знает, что пора, хотя еще ничего не сказал о семейном положении, наклонностях, привычках, без чего автобиография будет неполной. Вынужден перейти на телеграфный стиль.
Женат зпт трое потомков зпт пятеро внуков зпт братья зпт сестры зпт зятья зпт снохи зпт сватья зпт дяди зпт тети зпт племянники зпт наблюдается тенденция увеличению семейственности тчк. Увлечение зпт любимые занятия двт держать руках поплавочную удочку зпт садовую мотыгу зпт рыхлитель гладиолусов зпт вместительную кружку горячего ароматного чая какою-нибудь кисленькой ягодкой тчк Образ жизни уединенный зпт годами сближающийся образом жизнедеятельности лошади МНР тчк
Тут необходимо пояснение. В условиях необозримых монгольских степей лошадь, верный друг кочевника, практически круглый год обслуживает себя сама. Вернувшись из какой-нибудь поездки, пастух или арат спешивается у кибитки, снимает сбрую, упряжь и, ласково хлопнув коня по крупу, отпускает на все четыре стороны. И конь сам себе находит ночлег, укрытие от непогоды, воду и корм. Даже зимой он ударом копыта разрывает небольшой снежный покров и щиплет пожухшую траву. Степняк вспоминает о своем четвероногом помощнике лишь тогда, когда ему требуется куда-нибудь поехать. Условленным посвистом он подзывает коня и седлает его.
Теперь я тоже — монгольская лошадь. Встаю ни свет ни заря, когда в доме все спят. Добываю овсянку (мечта моего монгольского коллеги!) и начинаю варить кашу. Быстро вскипает вода. Я достаю маленький чайничек для заварки и, ополоснув кипятком, сыплю две с верхом чайных ложечки грузино-индийско-краснодарского чайного листа и завариваю. Настоящее священнодействие, которое, к сожалению, длится лишь короткий миг. Принимаю лекарство, завтракаю и сажусь за письменный стол.
Когда мне нужно побывать с утра в редакции, издательстве или Союзе (писателей или журналистов), то я, наклонившись над супругой, еще не оторвавшей от подушки голову, шепчу:
— Я поехал.
Слышу в ответ сердитое мычание и на цыпочках, чтобы не разбудить внуков, крадусь к двери. А вернувшись после полудня, так же кратко докладываю:
— Я вернулся.
За годы самостоятельного существования я научился варить уху «по-краснодарски» Ейского консервного завода, «Сибирские пельмени», молочные сосиски, готовить салат из венгерской паприки. Домашние давно привыкли, что практически все свои нужды я сам и обслуживаю, и поэтому вспоминают о моем существовании, лишь когда им нужно оседлать меня и помчаться в Лужники, ЦДЛ или ЦДЖ.
Моя автобиография закончена. Жаль, что она получилась не такой короткой, как была задумана и обещана. Но ведь и самые благие намерения не всегда осуществляются полностью. Такова жизнь.
А теперь, когда ты, милый читатель, познакомился с некоторыми биографическими данными одного из рядовых сатиры, можешь углубиться в его книжку. Приятного чтения, дорогой друг. Прошу тебя, улыбнись!
НЕПРОШЕНЫЕ МЫСЛИ
Кто во всех деталях и подробностях разгадал хитроумный механизм человеческого мышления, какой знаток может с научной точностью описать, как в голове человека рождается та или иная мысль, чем обусловлено ее рождение? Ведь оно бывает таким непроизвольным! Про мысль можно сказать словами слегка видоизмененной песни: «Она нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…» Не думаешь про нее, не гадаешь, а она уж тут как тут и стучится в голову: «Впустите, дескать, явилась я!» А зачем явилась, кто ее просил— не скажет, потому что сама толком не знает…
Мысли, как птицы, прилетают и улетают, когда им вздумается. Заставить их явиться к какому-то определенному сроку нельзя: они не умеют пользоваться ни отрывным календарем, ни наручными часами «Полет». Мысли не придерживаются правила возникать по заявке и, бывает, заглядывают в вашу голову совсем некстати. Думаешь о поднебесье и полете орлов, а они приходят из мрачного подземелья, где хорошо живется и мыслится лишь подслеповатым кротам и землеройкам. Рассуждаешь мысленно категориями холодных арктических широт острова Вайгач, а они являются из знойного лета Термеза и Кушки. Захочешь поразмышлять над проблемами всемерного укрепления семейных уз, а пугливые мыслишки, занесенные каким-то шальным ветром, нашептывают что-то фривольное о прелестях раскованности и личной свободы. Некстати, ой как некстати порой посещают нас разные мысли! А что делать?
Запишешь мыслишку-самозванку на бумажку и отложишь в сторону до поры, до времени. Так вот и накапливаются они, незваные, непрошеные, можно сказать, посторонние мысли.
Ничто так не сближает людей, как протекционизм.
Речи политиканов напоминают речку, не вращающую ни один мельничный жернов, — людям достаются одни брызги!
И мелкая душонка — объект всесоюзной переписи населения.
Простодушие — питательный корм ловкачей.
Чем дальше уходят от нас великие битвы, тем больше становится полководцев, которые их выиграли.
Случается, что в схватке расхитителя и прокурора побеждает дружба.
Попробовал получить взятку — получилась!
Умение говорить и умение думать частенько не совпадают.
К сожалению, человеческая глупость имеет необратимый характер.
Пока тиран спит, мир набирает сил для новых мук.
В какой пропорции ложь следует разбавлять правдой, знают только демагоги.
Колесить можно и по идеально прямой дороге.
И сладкое вино оставляет горький осадок.
Идеально тесное сплочение людей достигается лишь в городских автобусах.
В старину говорили: «Волос долог — ум короток». О женщинах. Как же ты, Русь, переменилась!
И среди сильных мира сего встречаются слабоумные.
Похоже, что спрос на писаные торбы никогда не иссякнет.
Ничто не делает людей такими одинокими, как фальшивая дружба.
Самодовольство раздувает личность, подобно резиновой игрушке: если перекачать — шарик лопнет.
Нахал способен устоять даже тогда, когда совесть бьет по нему прямой наводкой.
Непробиваемые бюрократы — вот не используемый пока резерв сырья для нашей кожевенной промышленности.
Поделиться книгой: