Помоги проекту - поделись книгой:
Пару дней назад здесь же, в Париже, они с «дедушкой», как называли его между собой дипломаты в Париже, Хосе Николасом де Асара подписали русско-испанский мирный договор завершивший Русско-испанскую войну, в состоянии которой формально находились эти государства в 1799–1801 годах и окончившейся без единого боестолкновения. Где та Испания? Пойди доберись до неё. Войну Испанскому королевству объявил Павел. Главной причиной разрыва российско-испанских отношений послужил вопрос приорств Мальтийского ордена, великим магистром которого на тот момент являлся российский император Павел I. Сколько шуму и проблем из-за этого куска скалы.
А за три дня до этого Аркадий Иванович подписал с министром иностранных дел Франции Талейраном Парижский мирный договор. Шарль Морис де Талейран-Перигор, лишённый сана священник, к тому же ещё и отлучённый от Церкви Папой Римским за участие в революционной деятельности, можно сказать переиграл его. Парижский мирный договор провозглашал мир и дружбу между Россией и Францией, взаимно обязавшимися не помогать внешним и внутренним врагам другой стороны и отказывать в покровительстве тем своим подданным, которые стали бы вести враждебную деятельность в дружественной стране. Это дополнение звучало с точки зрения графа глупо: кто это начнёт воевать с Наполеоном или с Францией, из подданных Российской империи, самостоятельно? Какой-нибудь барон из Курляндии. Даже не смешно. Но это ладно, раз нужна такая приписка узурпатору, пусть будет. Переиграли его в другом. Граф бился, чтобы французские войска покинули Неаполитанское королевство и Франция признала его нейтралитет, а с территории Сардинского королевства (Пьемонта) просто вывести войска. Талейран упёрся и в договоре появилась следующая формулировка: «Франция берёт на себя обязательства заняться дружески и доброжелательно, в согласии с Россией, интересами короля Сардинии, поскольку это возможно по настоящему положению вещей». Не удалось добиться чётких формулировок и по германским княжествам и восстановлению их суверенитета. А камень преткновения – Бавария и Вюртемберг, находившиеся под покровительством России, должны были просто получить соответствующие компенсации за свои территориальные потери. Зато граф встал как глыба и взамен на эти обтекаемые формулировки потребовал по настоянию императора Александра чётко вписать в договор пункт по республике Семи (Ионических) островов. Обе державы признали независимость и конституцию республики, а вот дальше и была, пусть незначительная, но победа Аркадия Ивановича. Россия обязалась вывести оттуда свои войска только после того, как Франция выведет войска с обоих италийских королевств. Про Турцию в этой части договора не было сказано ни слова, и если читать между строк сей документ, то республика Семи островов переходила под протекторат России.
Возможно, результаты переговоров были бы и чуть лучше, уж в отношении Баварии и Вюртенберга точно, но подгадили, как всегда, Англичане: они 1 октября 1801 года провели переговоры между английским министром иностранных дел лордом Хоксбери и французским представителем Отто, в результате которых были подписаны предварительные условия мира. На Францию нечем больше было давить. Тем более что яблоко раздора, остров Мальту, Англичане обязались передать ордену святого Иоанна Иерусалимского. Граф сильно сомневался, что в Лондоне так и поступят. Не знал он и того, что уже шли сепаратные переговоры, между английским посланником в Петербурге и лично Александром, о том, что Россия прикроет глаза на медленный вывод войск Великобритании с Мальты в обмен на некоторые преференции.
В принципе, граф Морков ни на секунду не сомневался, что все эти договоры ничего не стоят, как только появится малейшая возможность или необходимость, так любая из стран нарушит эти ограничения, договорённости, и война начнётся вновь. Тем не менее, приписку в Парижском договоре об Ионических островах Аркадий Иванович ставил себе в заслугу. Он сумел выполнить пожелание Государя. Теперь в последующих документах на статью Парижского договора о республике Семи островов можно будет ссылаться.
Событие седьмое
Широка страна моя родная. И пустая. После Нижнего Новгорода берега Волги стали освобождаться от деревенек. Словно по земле вообще незаселённой плывёшь. Бескрайние степи. Сколько можно народу переселить, какая плодородная земля пустует. Заселяй, обрабатывай. Нет. Есть огромное количество минусов. Потому и пустошь. Нет лесов. А значит, не из чего дома строить, а самое главное нечем топить зимой. Переселившиеся сюда гораздо позже немцы будут, как и в первобытные времена, топить коровьим навозом, кочевники топят овечьими катышками. Нужен уголь. И он есть не так и далеко. Нужно просто его найти. Только потом потребуется транспорт, чтобы этот уголь доставить к жилью. Без железных дорог тяжело. Водные магистрали – это только несколько летних месяцев, и очень небольшая скорость. За навигацию еле-еле успеешь туда-сюда от Астрахани до Москвы сплавать.
Всё это, с грустью глядя на проплывающие мимо зелёные степи, думал Брехт. Двигались они медленно. Когда решился на эту авантюру, думал, сократит время в пути. Дебил. На ночь расшивы пристают к берегу и стоят до утра, нельзя по изобилующей мелями Волге плыть ночью. Даже при чисто дневном передвижении уже три раза стаскивали корабли, застрявшие в намытой на новом месте м
Стоило, наверное, своим ходом добираться, на лошадках. Решил, что самый умный. Оказалось, как всегда. С другой стороны – сидеть в кресле на палубе менее утомительно, чем глотать дорожную пыль. Опять же, как ни готовился, а с коняшками – так себе. Про лошадей стоит отметить следующее. Брехт не сидел сложа руки. Он продолжал собирать великанских лошадей для своего конезавода в Студенцах. Томас Пайркер за эти полгода два раза скатался в Англию. Комиссар Московской торговой компании не обманул, привёз двадцать шайров поздно осенью, привёз новую паровую машину Ричарда Тревитика и сотню винтовок. Пётр Христианович дрыща этого прижал к груди могутной и сдавил на радостях. Тот и помер. Ладно, откачали. Закупил нагл пшенички с парусиной и отправился в обратный путь. Брехт ему снова шайров заказал и ещё ружей, пришлось расплатиться честно награбленным и отбитым у грабителей золотом. Чтобы не палиться, часть табакерок и шкатулок пришлось расплющить и даже переплавить потом, сидел сам запершись, камешки выковыривая. Могут ведь узнать табакерки эти, объясняй потом, что в лесу под кустом нашёл или на рынке у ражего и рыжего мужика в зипуне купил. Жалко было. Стоимость готовой табакерки раза в два больше, чем материалы, но всё одно, решил подстраховаться. Благо не последнее отдавал, пять сундуков, всякой золотой и серебряной утвари, в закромах Родины ещё стояло.
Так про лошадей. Нагл хоть и уверял, что он мол сделал всё что мог, но именно в лошадях мечты Брехта сильно приземлил. Хотел вывести породу лошадей больших и вороных. Большие могут получиться, куда уж больше, а вот с вороными затык. Из двадцати великанских лошадей вороными, и то условно, можно назвать четырёх. И то ноги белые и звезда во лбу, и у одного жеребца ещё и грудь с белым пятном. Остальные же шестнадцать были всяких разных мастей.
Тех четверых Пётр Христианович в Студенцы отправил, а для остальных пришлось конюшню строить недалеко от завода Прасковьи Ивановны Метляевой урождённой Салтыковой. Паша легко договорилась с матерью о продажи Брехту недалеко от этой Райволы большого участка земли, где по приказу Брехта построили большую конюшню и несколько домиков для конюхов. Метляева ему и с лесом помогла и с конюхами – подарила. Ходила довольная, мечта её осуществилась. Не праздна была.
Второй раз Томас Пайркер прибыл уже в марте и опять привёз двадцать великанских лошадей, при этом даже четыре жеребёнка оказалось. Сказал, что выгреб почти всех шайров в Англии и больше за такую коммерцию в ближайшие пять лет не возьмётся. В этот раз вороной масти коняшек было больше, гораздо больше, не четыре, а пять. Их Брехт опять отправил в Студенцы, а под оставшихся в Райволе срубили срочно ещё одну, тёплую с печью, на всякий случай, конюшню. И это не вторая была конюшня, а четвёртая. Среди подаренных конюхов Брехт выбрал самого толкового и поручил ему ответственную работу, ходить по рынкам Петербурга и, при обнаружении, скупать тяжеловозов. За первый месяц поголовье увеличилось в два раза, восемнадцать лошадок удалось прикупить. Вороных опять почти не было, только два жеребца фризы. Остальные: першероны, битюги и прочие французские гиганты – были всех возможных мастей. Фризов Брехт опять отправил в Студенцы и вместе с ними этого проныру. В Москве лошадей всяко-разно продают не меньше, пусть и там пошукает. Тоже удачно съездил, вернулся Ефим Третьяк с двенадцатью разномастными и разнопородными лошадками, и два битюга вороных и один почти вороной, французский першерон, остались в Студенцах.
Потом дело пошло медленнее, но опять тоже, к сожалению, разномастных великанов удалось прикупить. В результате, отбывая на Кавказ, Брехт взял с собой двадцать великанских жеребцов. Всех кобыл, уже стельных, оставили в Райволе. За полгода получилось, что Пётр Христианович купил семьдесят две лошади. Много. Только, вот, денег на это дело, если на серебряные рубли переводить, ушло просто «страшно» много. Без копеек двести тысяч. Огромный дворец можно в Петербурге построить. Нужно с покупками завязывать. Пусть теперь естественным путём табун увеличивается.
Глава 4
Событие восьмое
Как ни медленно двигались, как ни противилась природа, дожди посылая и ветра встречные, а флот расшив добрался до Астрахани. Путешествие заняло месяц почти, если ещё и дорогу от Петербурга к Москве считать. Здесь на юге уже не только календарное лето настало, но и самое настоящее. Жара и духота, и только ветер с моря Каспийского чуть ситуацию исправлял.
В Астрахани задержались на три дня. Всё как всегда, губернатор решил бал устроить для офицеров сводного отряда, что Брехт с собой притащил. Но первым к себе в небольшой домишко, князя Витгенштейна и подполковника Ермолова затащил генерал-майор Попов Павел Семёнович. Петру Христиановичу было чем Попова обрадовать. Когда Александр в очередной, пятый, наверное, раз обсуждал с Брехтом этот его поход, то заикнулся о киргизцах и казаках, мол, их не возьмёшь ли с собой? Вот тут Пётр Христианович и вспомнил, что Попов сетовал, что было бы замечательно создать Астраханское казачье войско. Явно мало одного неполного полка для освоения такого огромного пространства, тем более что добавился кусок земли в несколько тысяч квадратных километров между реками Волга и Урал в их нижнем течении. Александр аргументы выслушал и дал адъютанту команду: подготовить указ о создании такого войска и о назначении генерал-майор Попова Войсковым атаманом Астраханского казачьего войска.
Улыбающийся Павел Семёнович Попов – это зрелище не для слабонервных. Толстый сабельный шрам у Попова начинался со лба и шёл через всё лицо. Даже кончик носа был обрублен. И когда генерал кривил лицо в улыбке, по-другому это не назовёшь, то нос подтягивался к разрубленной щеке, а низ шрама загибался и кровью наливался, становясь ярко-розовым. Глаз правый подтягивался к носу, опускаясь, и усы при этом чуть не вертикально на лице располагались. Жуть.
– Полсотни пластунов Платов выделит? – Попов сам налил шампанского, неизвестно как оказавшегося в этой Тмутаракани, Витгенштейну и Ермолову.
– Обещал через пару недель прислать, – повторил Пётр Христианович.
– Нет.
– Чего «нет»? Вот вечно у вас казаков чего-то да нет? – попытался Брехт пошутить.
– Не сбивай меня, Пётр Христианович. Я говорю, нет, не допустит новое Астраханское казачье войско, чтобы донцы
– Чем я всю эту массу народу, а главное, коней, кормить буду? – не сильно обрадовался Брехт.
– Кормить? – генерал пошкрябал тот кусок шрама, что на лбу вдавленном. Сабля, или чем там Попова отоварили, видимо, и кость прорубила и вмяла.
– Ну да, мы с собой овса и пшеницы везём в трюмах, но что-то войско быстро разрастается, а там, в Дербенте, тысячу коней и почти тысячу военных мне чем кормить?
– Добро. Нам на эту полусотню фураж выделен и денежное довольствие, и от себя трошки добавлю, знатный в прошлом годе урожай был у меня в имении Отрадном, а вечером с Повалишиным пообщаемся, и Андрей Васильевич, уверен, от губернии для своих казачков не пожалеет.
Бал губернатор назначил на субботу, и вся пятница у Брехта оказалась свободной. Оставив войска на Ермолова, Пётр Христианович поспешил в армянскую церковь. Отец Афанасий, или каханна по-армянски, встретил князя Витгенштейна на улице перед храмом, руководил товарищами, что высаживали новые молоденькие кустики самшита. Теперь, обрамлённая этими кустами, асфальтовая тропинка под сотню метров получалась. Саркаваг (дьякон) рядом с мотыгой наперевес выхаживал. Вручив золотой пятирублёвик отцу Афанасию, Брехт поинтересовался у него, нет ли новостей из Крыма от тех садовников, что отправили в прошлом году к дворянам Иннокентию Смоктуновскому, Леониду Брежневу и Семёну Многоухому.
– Есть. Все уже вернулись. За лето соберут ещё пару тысяч молодых лоз и поплывут снова в Крым. Если… денег выделишь, – прищурился священник. Улыбка, наверное. Что с ним, что с Поповым не поймёшь, когда они улыбаются, а когда просто шрам зачесался.
Брехт такой информацией и сам обладал, в феврале письмо пришло от Семёна, что дома они себе построили, виноградники, пусть и не очень большие пока, разбили. А ещё, что рядом, на месте впадении реки Судак в море, строят огромный деревянный терем для принцессы немецкой, но туда никого не пускают. Солдатами всё оцеплено, рогатки везде стоят, так что и не подойдёшь полюбопытствовать.
– Выделю. Не проблема, пусть, если смогут, даже в два раза больше лоз приготовят. А что с бумажной фабрикой? – Брехт сошёл с асфальтовой дорожки, может, и научились армяне делать более-менее тугоплавкий асфальт, но вот в разгар дня здесь, на юге, под палящими лучами солнца, всё одно прогибается серая поверхность под его тушкой, следы от каблуков остаются. Не комильфо такую красоту портить.
Отец Афанасий расправил серебристую бороду, перекрестился и развёл руками.
– Пожар учинился две недели назад.
– Пожар?
– Пожар, сын мой. Трое человек погибло, оказались запертыми в здании.
– И с чего пожар? Поджог кто? – ну не честно так. Брехт надеялся на эту бумагу.
– Не ведомо сие, а только люди говорят, что от котлов, в которых тростник варится, началось.
– И что теперь? Всё, не восстановить? – Пётр Христианович вытер пот со лба, припекало знатно.
– Уже почти восстановили всё, через неделю снова заработает. Сита не пострадали, котлы тоже, и остальные железки целы, в другом здании были. Что железо? Люди погибли, – отец Афанасий опять перекрестился и провёл ладонью по шраму, почти такому же, как у Попова, но тоньше и через нос не проходящий. Потому не оторопь вызывал, а уважение.
– Я выделю по сто рублей семьям погибших. И если у них в семьях есть юноши подходящего возраста, пусть заменят отцов, – Брехт распрощался со священником и оправился в сопровождении Ваньки и черкесов к бумажной фабрике.
Что сказать? По-другому представлял. Убого и грязно всё. Проверил противопожарную безопасность с Тираном – управляющим фабрики. А её нет вообще. Чего ругаться? Может и не знают люди сейчас про это ничего. Рассказал про щиты, красной краской покрашенные, с баграми, лопатами, вёдрами. Приказал наделать. Спросил, будет ли уходить вода, если котлован вырыть рядом с фабрикой.
– Конэчно. Пэсок, – маленький чернявый, а кого хотел увидеть, высокого голубоглазого блондина?
– Значит, заказывайте деревянные бочки и несколько десятков пусть стоят всегда полные, воду меняйте, чтобы не протухала, землю вокруг поливайте. Что у вас тут, как в пустыне. Кустики, травку посадите. Я привезу с Кавказа сосны. Они должны в таком климате расти, если поливать будете. А пока можно всякие плодовые деревья посадить. Созреют абрикосы, можно рабочим дать для детей.
Потом пошли на склад и посмотрели готовую бумагу. Ну, не белоснежная. Чем там её в будущем отбеливают, что-то на основе хлорки. Нда, только где ту хлорку взять? Оба-на. А ведь он целых трёх химиков с собой везёт. Пусть в Дербенте попытаются хлорку получить.
Событие девятое
На балу Брехт попытался куда за колонну забраться, чтобы не попасться в руки местных матрон. Не удалось, со всеми знатными дамами Астрахани пришлось танцевать. Смирился. Отрешился. Не танго, где партнёрша к тебе прижимается и даже вальсы ещё в моду не вошли. В чём смысл этих современных скорее балетов, чем танцев?
Мысль неожиданно от астраханского бомонда перекинулась на Дербент. Там сидит девица одна, на которой он пообещал жениться. Обманул брата, что ему нужно разрешение у Александра спросить. Понятно, что даже не заикался ни о чём подобном у Государя. Смешно бы это выглядело.
– Ваше Императорское Величество, а можно я там себе, в Дербенте, вторую жену заведу, не, не, не для похоти, только в интересах империи, чтобы Дербентское ханство бескровно присоединить к России, а там, чем чёрт не шутит, и Кубинское? Вот только жениться надо.
– В государственных интересах, говоришь?
– Чисто в государственных. Страшна эта ханум, ханша, дивчина, в общем, как ядерная война. Усы, круче чем у вас.
– Ну, если усы, тогда, конечно, дозволяю. Женись. Детки усатые пойдут, а то на твои рыжие усики без смеха и смотреть нельзя. Хоть у детей нормальные будут.
Когда Пётр Христианович входил в тонкости управления Дербентом, то у одного из советников бывшего хана поинтересовался, а как так получилось, что когда они с Зубовым ушли с Кавказа, то ханом стал не Шайх-Али-хан, а Хасан-Али-хан.
Оказалось всё просто. Был тут не так давно в Дербенте великий правитель. Звали его Фатх-Али-хан ибн Хусайн, и был он из Кубинской династии. Правил долго и вполне заслужил уважение подданных, науки развивал, искусства. И была у него, понятно, куча жён и наложниц, так вот Шайх-Али-хан и Хасан-Али-хан (или Гасан) – это его старшие сыновья, которое город никак поделить не могли, а Пери-Джахан-ханум ибн Фатх-Али-хан, их сестра. Правда, все они от разных матерей.
– Вона чё, так это я их братца застрелил? – понял, наконец, Брехт расклады местные. – Слушай, Бахрам, а, вообще, в мусульманских странах, да в том же Дербенте, бывали женщины правителями?
– Бывали. Борандохт правила после смерти мужа Фаррухана Шахрвараза. Затем правила её сестра Азармедохт. Только это было больше полутора сотен лет назад. У меня есть книга про всех правителей Дербента и их деяния. И там есть даже один русский. Он правил недолго, всего месяц или два, это тоже было более ста лет назад, – поднял палец к красивому узорчатому потолку Бахрам.
– Русский? Неожиданно, и кто же это тут у вас в те времена отметился?
– Стефай Разий.
– Стефай Разий? Это не русское имя, польское, наверное. Стоп. Степан Разин? Ага. Был такой разбойник, наводил тут шороху со своими корабликами.
Сейчас, на балу, Пётр Христианович отрешился от потных женщин и про Пери свою подумал. Что-то ведь через три дня, когда они приплывут в Дербент, делать надо. Было бы в сто раз проще, если бы Александр был нормальным пацаном. Ну, отправляешь ты генерал-лейтенанта Витгенштейна шумнуть на Кавказе, так поступи последовательно, назначь его главнокомандующим всеми войсками на Кавказе и подчини ему генерала Цицианова, да и всех остальных генералов, которых тут… вернее, там, в Грузии, немало окопалось. Но!!! Цицианов – это грузин. И вообще он не Цицианов. Да и не Павел Дмитриевич. Он князь Павле Димитрис дзе Цицишвили, а мать у него из династии Багратионов, то есть, из царского рода. Александр считает, что грузина больше будут слушать в Грузии и меньше будет всяких восстаний. Возможно.
Только что теперь получается? Он не подчиняется Цицианову, а Цицианов ему. Цицианову дана команда – сохранять мир, а Петру Христиановичу разрешили присоединить Кубинское ханство, а если получится, то и Бакинское. А ещё там, рядом с Дербентом, есть анклав горный, Кюра, населённый в основном лезгинами, который никому не подчиняется, и нужно и его к рукам прибрать.
Хрень получается. Так бы стал он Генерал-губернатором и можно Дербент невесте в пользование оставить. Теперь придётся что-то выдумывать.
Брехт, под строгим взглядом губернатора Астрахани, вынужден был пригласить на польский танец его жену, и, скача, аки козлик, вспомнил эпопею с танцовщицами живота: под Новый Год он решил, наконец, представить их монаршему семейству и продемонстрировать восточные танцы. Добыл самые прозрачные шелка, сшил одежду, ну, не сам, а у портного заказал, такую чтобы пузо и часть спины были открыты, сходил в театр Эрмитажный и рассказал дирижёру какую музыку ему надо.
– Я понимаю, – итальянец расплылся в улыбке лучезарной, вам нужен фрагмент из «Пальмиры, царицы персидской». Это опера в двух действиях композитора Антонио Сальери.
Сбацали. Не. Экспрессии не хватает. Напел товарищу заграничному Брехт танец с саблями Хачатуряня.
– Великолепно, кто сочинил эту мелодию? – загорелся Лючио.
– Не важно. Кроме скрипок основную тему должна вести балалайка, – Видел Брехт такое в исполнении коллектива Надежды Кадышевой. Прикольно звучит.
– Балалайка? Вы серьёзно, Ваше Превосходительство, хотите Александру Павловичу показать балалайку?
– Бала-ла, бала-ла, балалайка – зараза, – пропел охреневшему маэстро Брехт. – Давайте проведём «репитипитицию». Только уж найдите балалаечника виртуоза.
Прорепетировали пару раз. Итальянец в шоке. Оркестранты забыли, на какие струны пальцами давить.
До представления младших не допустили, но Катерина, один чёрт, выревела, даже голодовку обещала устроить.
Такого ещё Петербург не видел.
– Пётр Христианович, – вправив челюсть, после танца пристала к Брехту Мария Фёдоровна, – кто эти девушки?
– М. Даже и не знаю. Я застрелил Гасан-хана. Это его жёны или наложницы, там, на Востоке, не понять. Наверное, они…
– Они ханши, то есть княгини, – влезла Екатерина.
– Княгини с голыми жопами?! – присвистнул Константин.
– Костя! – помотала головой Мария Фёдоровна.
– Пётр Христианович, а что вы собираетесь делать с несчастными вдовами? – вправил, наконец, челюсть и Александр.
– С несчастными?
– Решено. Я забираю этих княгинь в свои фрейлины. Будут жить во дворце. А потом подберём им мужей достойных их статуса.
– А я хочу научиться так же танцевать и играть на балалайке! – вскочила, забытая на секунду, Екатерина.
– Катенька!!! – Мария Фёдоровна укоризненно взглянула на князя Витгенштейна.
– И я! – вскочила Елизавета.
А потом по Петербургу поползли слухи, что Александр выгнал пинками из Зимнего дворца Марию Антоновну Нарышкину, урождённую княжну Святополк-Четвертинскую, свою любовницу, и запретил той появляться в его присутствии, после того, как та закатила ему сцену ревности, застукав Александра с Гюльчатай. На самом деле ханшу звали Гульфия, что переводится с азербайджанского, как – «похожая на цветок». Но что-то в девушке от Гюльчатай было, такая же непоседа.
Самого Нарышкина Александр тоже снял с престижной должности обер-егермейстера и закатал вместе с женой в Тамбовскую губернию, где у него находились деревеньки.
Ну, положительный эффект танца живота – на одного поляка в окружении Александра меньше. Полячку. Да ещё и поругались публично. Припомнит потом всей Польше царь-батюшка.
Поделиться книгой: