Свет в конце апреля

Время вьётся спиралью, голодной змеёй. Ему ничего неизвестно об осени и зиме, о часах и минутах — названия раздают люди, чтобы просто остаться в своем уме. Объяснять, что такое жизнь, почему она разделяется смертью на множество мелких смут. Почему пелена не спадает, где дно у дна, какова цена у соблазна, чем шутит плут. Замыкает круг по накатанной счётчик дней. Сердце вторит, только б не встретиться с тишиной: там чудовища бродят, ждут любопытных во мгле. А тех, кто смелей, молча ведут за собой. За пределами комнаты вязкое ничего. По-другому — всё, чего не увидит глаз. Что ты будешь делать, коль окажешься черновиком? Помолись за то, что Бог забыл и не спас. Возвращение в ноль, упрощение до нуля. Шопенгауэр, Ницше, Сартр и Кьеркегор, Тот, кто хочет понять — шастает по углям. Остальным — точно подобранный эгрегор. Есть закрытая комната, ты в ней — нелепый дурак. И тебе по условию большего не дано. Но можно наполнить её высшим замыслом так, чтобы разорвало. (2021)

«Летний ливень — сродни откровению…»

Летний ливень — сродни откровению, вскрытому абсцессу, отчаянию, что льётся из глаз. Со смирением глотаешь тёплый ватный воздух, задохнуться боясь, но ветер усиливается. А когда откуда-то сверху стеклянные ручьи тянутся сотнями нитей вниз и бьются о землю, звеня, ты стоишь под навесом и борешься с желанием встать посреди улицы и подставить лицо, чтобы его пронзили хрустальные острия. Чтобы звонкие капли лопались у тебя на плечах и темени. Умыться, смыть всю пропитавшую тебя пыль, будто ты сам уже состоишь из пыли. Но рядом стоят другие, и они ждут, когда всё закончится, чтобы на пятках через лужи попрыгать на работу с перекура или домой смотреть кино с чаем. А ещё новый костюм, с которым неизвестно, что будет, но заранее жалко. И хлюпающие кроссовки, не дай бог кожаные — тоже так себе перспектива. Пока слушаешь грохот из преисподней туч, у какой-нибудь старушки, которая больше года видит улицу только через окно, барахлит телевизор на канале культура, и поднимается давление. Спускается безбровый парниша с пятого этажа и видит в панорамном окне из аквариума онкоцентра, как снаружи все кривится — и от этого ещё острее чувствуется граница раздела сред. Тихая школьница на первой парте глядит во двор из кабинета биологии, ещё не зная, что Паша, во имя которого пишутся стихи и письма, пошлёт ее нахер на перемене. И ты стоишь. И я стою. И мы боимся выйти и смыть с себя хотя бы частично, хотя бы на сегодня боль мира, которой нет предела. (2021)