Удар, ещё удар!

— Нормальные методы. Букреева — наступательный, зубастый следователь.

Так буквально и сказал: «зубастый».

— Но почему Букреева ЧЕТВЕРТЫЙ ГОД ведет следствие, есть люди, по микроскопическим поводам вызывавшиеся на допросы более тридцати раз, и нарушениям соцзаконности со стороны Букреевой не видно конца? Почему следствие, три года назад широко огласившее, что схвачен крупнейший государственный преступник, уже год топчется исключительно вокруг вопроса, откуда у главврача бак, установленный на дачной душевой будке? Что натягивает следствие, называя в протоколах найденный в саду обрезок алюминия (цена в детском магазине «Умелые руки» — от рубля двадцати до полутора рублей) «сложной профилированной конструкцией из алюминия»?

— Потому, — с казал прокурор Невска, — что из дела пропал том важнейших документов, изобличающих главврача.

— Где же он пропал?

— В тюрьме, во время допроса Армянина.

Помните, читатель, дело Номадова и сгорание в милиции всех документов? И из документов председателя колхоза Исаева, числящихся за прокуратурой, испарялись во множестве важнейшие документы. И вот опять тог же почерк?

— Каким же образом? — изумился корреспондент. — Подследственный перед допросом обыскивается. После допроса — тоже. В соответствии с этими процедурами при Армянине не обнаружено ничего. Остается гипноз? Сидя в тридцати сантиметрах от следователя прокуратуры. Армянин, до той поры гипнозом не владея, вверг следователя в длительное гипнотическое состояние и, натренировав учащенное жевание на тюремных горбушках, в один присест сжевал том уголовного дела в картонном переплете, со скрепками и тесемками?

Прокурор Невска Всесильев на это ничего не сказал и поднялся. А затем в Невске под председательством судьи Заниной состоялся суд, приговоривший главврача к одиннадцати годам лишения свободы в усиленном режиме, с конфискацией имущества, с запрещением после отбытия срока занимать руководящие должности. Плюс взыскание с главврача в пользу больницы семидесяти тысяч рублей. Плюс взыскание с него же шести тысяч в счет оплаты строительных экспертов, помогавших прокуратуре. Плюс взыскание с него же еще двух тысяч — в счет оплаты труда все тех же экспертов, помогавших суду.

Своим решением не обошел суд и бак на крыше дачной душевой будки, которому следствие уделило столько внимания. Последней строкой приговора суд разрешает оставить бак там, где он и стоит: на крыше душевой будки.

* * *

В жарком июне 1986 года, на пятом году следствия и суда, в Москве состоялся еще один суд, по кассационной жалобе главврача. Это был Верховный суд РСФСР.

В зале суда нельзя аплодировать, но хотелось этого больше, чем в концерте, скажем, с участием всех народных артистов СССР.

Три члена Верховного суда не признали убедительными доводы следствия и Невского горсуда против главного врача. Находя отдельные нарушения в методах хозяйствования главврача при строительстве областной больницы хозспособом, Верховный суд не усмотрел в действиях главврача личных корыстных мотивов. Верховный суд РСФСР отметил некомпетентность и тенденциозность экспертов по строительству, привлеченных прокуратурой. Так, много лет работающее здание приемного покоя, оснащенное главврачом даже видеотелефонами для контактов родителей с больными детьми, по заключению экспертов — чтобы создать видимость приписок у главврача — являет собой и на сегодня только коробку с полом и перекрытиями. Исходя из изложенного, Верховный суд РСФСР постановил: меру пресечения главврачу изменить на освобождение из-под стражи.

И всего только один абзац просится в дополнение к этому. Показательно. что в уголовных делах трех инициативных и предприимчивых руководителей, нужнейших нам людей, законность и ясность наступали только при выходе этих дел на: заместителя Генерального прокурора СССР; на заместителя министра внутренних дел СССР; на Верховный суд РСФСР. Но почему только так высоко и через такой долгий срок наступают законность и ясность?

КОЧЕГАР ВОЛОШИН

Истопное дело — это дело при огне, а потому безотлучное. На столовский　 обед из трех блюд от топки не уйти. Поэтому кочегар Колотушкин уложил в сумочку с надписью про спидвей два домашних коржа, баночку простокваши и широкогорлую флягу со щами, свой обед.

Был на дворе октябрь, и на выходе из дому кочегар Колотушкин повязал в два оборота шарф, ровно распределил концы его на груди, а телогреечку застегнул под горло. Кочегары — они очень подвержены простудам, калясь возле топок.

И по рассветной осенней темени споро пошел кочегар Колотушкин на службу, менять с ночной смены Толю Волошина. Поскольку Волошин просил Колотушкина прийти пораньше, поскольку с утра хотел Волошин с женой не только купить капусты на зиму, но и нашинковать ее. Им, Волошиным, славно удавалось это — капуста.

На подходе к котельной глянул Колотушкин на дым из трубы и сразу определил, что не держит Волошин в топках огонь под должную тысячу градусов, а, может, едва выдает семьсот. Разнервированный таким непорядком, Колотушкин шугнул куском угля невеликую собаку цвета яичницы, что ковырялась в угольной куче. А затем, толкнув кулаком никогда не запирающуюся дверь, вошел в котельную.

В жарком помещении одушка всегда сильнее, и сразу определил утренний, со свежего воздуха Колотушкин: пили. Тут — пили!

— Анатолий! — строго позвал Колотушкин. — Ты чего, земеля, сдурел? А, земеля? Ты где?

Но больше ничего не сказал дневной кочегар в поисках ночного, потому что увидел у порога фуражку Волошина. И сразу определил, что фуражка эта не в порядке, а потоптана ногами. Тут метнулся Колотушкин по помещению, и вмиг у верстака обнаружил на полу потеки крови, а вон она же и у дверей, обочь фуражки.

Тут ударила мысль, что скорей, конечно, надо в милицию, но задним планом к этой мысли присоседилась и другая: топки ведь затухают! Покуда пробегаешь— совсем сквасится температура, поди выведи потом котельную на режим.

И с лопатой наперевес бросился Колотушкин к топкам, подпитал первую, вторую, дошел до крайней топки — и увидел в топке каблук. Резина-то на нем опеплилась, но жива была сиреневого цвета подковка. Знал Колотушкин эту подковку, не поддающуюся истиранию, а вот теперь и огню. Потом у что была она из металла под названием титан. «Веселые подковки!» — говорил про них Волошин. Засмеется, шаркнет ногой по бетону — и от подковки искры белым снопом. Чистый конь из сказки, когда копы том оповещает, где под землею клад.

И вот теперь обугленное тело кочегара Волошина лежало в топке.

Первым делом Колотушкин схватил брандспойт, чтобы топку залить и спасти товарища. Потом подумал: поздно, не помочь уже тебе, земеля. И нарушишь следы, важные следствию. Вот и собачка та, рыжая с белым — неспроста она в угольной куче рылась. Никогда там прежде интересу собачкам не было.

* * *

Уже очень и очень скоро следствие с надлежащими ордерами посетило гражданку Лазутикову.

— А я знать ничего не знаю! — закричала гражданка Лазутикова и приняла позу «Незнакомки» художника Крамского, находящейся уже на пенсии. Но тут же была найдена следствием в жилище Лазутиковой початая трехлитровая бутыль самогона, заткнутая газетной пробкой.

— Бывает со мною, — сказала тогда Лазутикова, меняя положение «руки в боки» на положение «по швам». — Случается, на день сорока мучеников себастийских выпью или еще какая дата. Вот и гоню.

А следствие развернуло тем временем затычку из четвертной бутыли и сличило с двумя другими затычками, меньшими.

— Все три из одной газеты, — определило следствие. — «Советская культура» от 25 июля 1984 года.

— Ну, виноватая, виноватая, — согласилась Лазутикова, всеми телодвижениями подчеркивая, что, привелись еще раз — нипочем не использует она на затычки центральную газету, а применит газету не более как районную, а то и вовсе упаковочную бумагу.

— Да мы не про то, — раздосадовалось следствие. — Вчера, около 22.00, вы продали двоим мужчинам в двух бутылках из-под лимонада, укупоренных этими газетными купорками, свой самогон. Запомнили вы этих мужчин?

— Чего это я их запомню? — в голос закричала Лазутикова. — Чего они, песня, что ли, или швейная машина «Подольск»?

— Эти двое, что купили у вас самогон, — сказало усталое следствие Лазутиковой, — около полуночи сожгли в топке живого человека, кочегара Волошина. Вы запомнили двоих, кому ночью продали выпивку?

…Нашей милиции, нашей прокуратуре, нашим судам лихо, с завитушкой расписавшись об уголовной ответственности за ложные показания и никакой такой ответственности не опасаясь, с упоением врут по мелким, средним, а часто и крупным делам сотни тысяч людей.

— Да как же, гражданин, — томится следователь прокуратуры, — ведь хищение пяти контейнеров полупальто происходило при вас, как же вы, весовщик товарного двора, ничего не видели?

— А я, — бодро говорит весовщик, — в тот момент чихнул. Во время этого непроизвольного акта, всяк знает, глаза закрываются, а иногда аж прижмуриваются.

— Беда, — говорит следователь. — Контейнеры ведь полчаса грузили. Что же у вас случилось такое затяжное чиханье, вроде прыжка с парашютом.

— Особенность организма! — все больше приободряясь, врет очевидец. — Я, знаете ли, сызмальства сериями чихаю. Бывает, что до семидесяти раз. Вот и тогда, на товарном дворе…

Да, нашему следствию и судам, очертя голову и не боясь никакой ответственности, врут. Но не все еще, видимо, в облике призванных к ответу потеряно, и все же есть нравственный порог, за которым лживость рушится и дает место правде.

— Волошина? — посиневшими губами спросила Лазутикова. — Толика сожгли? Запомнила я этих двоих. Они в куртках спортивных из болоньи или навроде того, у одного строчка на куртке вот так, углом, лямочки белые внахлест. Одного фамилия Жаринов, Петька. Они здешние оба, шатковские.

* * *

Пропойца двадцати семи лет, ранее судимый, женат, двое детей, образование среднее, беспартийный, эпизодически плотник — Евтюхов Сергей Иванович 4 октября 1984 года на работу не вышел и выйти не мог, потому что утром третьего числа, и днем, и вечером, поскольку приближались праздники 7 ноября… Словом, ясно.

Пропойца, двадцати шести лет, несудимый, холост, образование среднее, давно и при всеобщем попустительстве нигде не работает— Жаринов Петр Николаевич к полудню 4 октября был так пьян, что тело его утратило способность сгибаться. Этот отрезок рода человеческого лежал на одной из центральных магистралей райцентра.

— Как свая! — сказал один милиционер из машины спецмедслужбы.

Удивительно не то, что уже к двадцати часам того же вечера вытрезвитель поставил смертельно пьяного Жаринова на ноги — здесь это умели. Удивительно, что к двадцати часам Жаринова, без всяких яких, отпустили с миром домой. А поскольку Жаринов уже давно был паразитом и бродягой, то и понятие дома давно отождествлял с любым подручным магазином или забегаловкой. Из вытрезвителя он прямиком пошел к местному ресторану. А здесь уже обивал пороги незнакомый Жаринову Евтюхов.

Как жуки или рыбы одной породы, среди миллионов других особей безошибочно определяющие только своих, Жаринов и Евтюхов тут же обнюхались, спознались, сроднились.

В шатковский ресторан пускают обычно без цилиндра, смокинга, штиблет и убедительного по толщине бумажника. Но. оглядев друг друга. двое признали, что и по шатковскпм понятиям в ресторан не вхожи никак.

— Имею на кармане сто семьдесят три копейки. — сказал Жаринов. — До бавляй. сколько там у тебя. Есть тут одна поганка, в любой час продает.

И они пошли к нам уже известной Лазутиковой. А потом встал вопрос: где пить? Время года и среднее образование ориентировали на питье в культурных условиях.

Они заглянули к местному жителю Журавлеву, там одолели одну бутылку. Бродяжная этика подсказывала, что надо распочинать вторую бутылку и ставить перед Журавлевым вопрос о ночлеге. Однако тепла и ночлега им хотелось меньшей ценой, чем разливание на троих.

И ушли Евтюхов с Жариновым. Сказал Евтюхов, что мантулил он раньше на железобетонном комбинате. Там котельная — лучше не придумать. В топках тысяча градусов, да ежели у тебя внутри сорок — ночлега лучшего не придумать. И наливать, делиться ни с кем не надо, поскольку тамошний кочегар Волошин не пьет.

И они вломились в котельную с веселой песней:

— Вы кочегары, а мы плотники! — И сразу приняли по полстакана.

Но обидел их кочегар Волошин. Плюнул в душу.

— Выметайтесь отсюда, — приказал он. — Ты, Евтюхов, сам стал подонком да еще второго притащил.

— Это ты, курицын сын, мне говоришь, жигану? — закипятился Жаринов. — У меня от жиганской жизни восемнадцать и шесть десятых метра шрамов на теле, а ты так меня привечаешь? Как-нибудь поступи с ним для начала, Сережа.

Для начала Евтюхов выплеснул в глаза Волошину самогон из стакана. Да, растопырил руки ослепленный Волошин, но давно он тут работал, знал помещение, вслепую пошел к выходу за милицией.

— А он такой, — надгрызенным пряником показывая на Волошина, сказал Евтюхов. — Ему если в башку втемяшится, он исполнит, накличет милицию. Делай его, Евгений! Мочи его!

Тут прыгнул Жаринов на спину кочегара и, шавкой на медведе, повис на нем. Видя, что Жаринов не справляется, подскочил к Волошину Евтюхов. И если, отбиваясь от пропойц, в честные места целил кулаком кочегар, то они-то били не по тем вовсе местам и вскоре оттеснили кочегара от двери, обрушили головой на верстак. А поскольку вот оно где расположено, что делает кочегара не таким, как двое ночных гостей, а трудягой, семьянином и все такое прочее — в голове у него это расположено! — то и били кочегара ногами по голове. Затем через все помещение тело перетащили к топкам и запихнули в крайнюю. Евтюхов бросил вдогон несколько совковых лопат угля. Сказал:

— Для верности. Осколки бутылок собери, харч, прочие улики. Выкинем по дороге.

И они ушли, выкинули улики, а спать отправились в котельную ГПТУ. Они возились у двери, дверь открылась, на улицу высунулось лицо кочегара с небритым, похожим на носок валенка подбородком.

— Нельзя у меня, — робко оглядывая двоих окровавленных, сказал кочегар Крюков. — Не положено!

— Умолкни, — отпихнул Крюкова Жаринов. — Видишь, люди с женами поссорились, негде переночевать.

— Давненько, я думаю, — всматриваясь в двоих, сказал кочегар Крюков, — вы с женами поссорились.

— А вот поговори! — оборвал кочегара Евтюхов. И оба заснули.

* * *

Они не предполагали ареста: почему это могут в нас упереться? Таких, как мы, ночлежничает уйма.

— Но случись, что повяжут нас, — предположил Евтюхов, — повезут в эту самую, четыре «а» из тюремных кроссвордов — каталажка, — так я все возьму на себя, «пойду паровозом». За групповое всегда хуже ответственность.

После ареста он недолго «шел паровозом». Судебно-медицинская экспертиза пришла к категорическому и страшному выводу: смерть кочегара Волошина наступила не от изуверского избиения, а «от действия высокой температуры с последующим обугливанием трупа».

Вот тут и был поставлен вопрос ОБ УБИЙСТВЕ С ОСОБОЙ ЖЕСТОКОСТЬЮ, что предполагает ВЫСШУЮ МЕРУ СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ. И «паровоз» загудел в адрес сообщника совсем по-другому.

Извиваясь и хрипя, убийцы валили все друг на друга. Да, были в жизни отдельные шероховатости, но он, Евтюхов, с пеленок жил по заветам «Пионерской зорьки», и только этот алкоголик и зверь Жаринов сбил его с панталыку, оплел, понудил на зверство…

Дело слушалось в областном суде, в открытом заседании. Председателем суда была женщина. Народные заседатели — женщины. Прокурор — тоже женщина. И в зале женщины: жена кочегара Волошина, матери убийц. Групповое убийство с особой жестокостью при отягчающих обстоятельствах — в состоянии опьянения, вот что установил суд. Жену кочегара Волошина родные вели под руки к дверям.

Молоденький милиционер, отводя глаза, сказал матерям Евтюхова и Жаринова:

— Надо вам расписаться. Тут и тут.

И в соответствии с подписями матерям убийц выдали в боковой комнатке единственное, что сопроводило и подытожило жизни их сыновей, — две окровавленные куртки.

ДВЕ ДЫРКИ К БУБЛИКУ

Если напрячься и подумать: а что нам известно из безупречно задуманных и идеально воплощенных творений разума и рук человеческих? — то, безусловно, сперва на ум придут деньги. Как купюрами, так и монетами.

Добротно задуманы деньги. Помимо того приятного, что называется в них достоинством и покупательной способностью, в деньги создателями заложены: эстетичность оформления, неупотребимость в виде кровельного материала и для гигиенических нужд, невозможность абсолютной подделки, долговечность против тления, коррозии и истирания. УДОБСТВО И ПРОСТОТА В ОБРАЩЕНИИ.

Если бы все. что нас окружает, придумывалось и изготовлялось с тем же тщанием и дальновидностью, как дензнаки, — непреходящее счастье перешло бы в разряд самых обыденных человеческих категорий.

И бывает, распалятся то там, то тут: ну-ка, порушим прежнюю практику, натужимся, создадим идеальные, совершеннейшие творения.

С такой мыслью сели елгавские автомобилестроители и создали микроавтобус «Латвия». Тот самый, который — маршрутное такси. Обеспечили в нем: приемистость, центровку, вентиляцию салона, максимальную неутомляемость водителя, обзорность. Кресла расположили в салоне по периметру, отчего в центре образовалось пространство для багажа. По этой причине машина изнутри стала выглядеть даже больше, чем снаружи.

И вышла «Латвия» на союзные пассажирские линии. И вздохнул пассажир. Однако сначала-то он облегченно вздохнул, но уже очень вскоре — совсем в ином плане. Потому что ответственные люди из управлений грузовых такси стали топтать, терзать и сводить на нет елгавскую идею добротной машины. В самом деле: разве подобает просто так эксплуатировать автомобиль, если у нас есть ПРАВА помудровать над ним? Опять же в вышестоящих инстанциях о нас сложится выгодное мнение, что мы не голые эксплуатационники, а экспериментаторы, мыслители, дерзновенцы.

Первым делом дерзновенцы отвинтили кресла, стоящие по периметру, и присобачили их к полу на обычный трамвайно-автобусный манер. Удобное грузо-багажное пространство исчезло. Граждане начали тискаться в салоне, так что нередки стали попытки уноса ушей впереди-сидящих людей на задние сиденья (протискиваемыми туда авоськами и спортивными торбами).

— Однако ничего! — подвело итоги эксперименту таксомоторное начальство. — Ездиют массы, никто покуда не окочурился. Зато сиденья теперь крепче стоят. Взять москвича — он и то в машине вертляв, а гость столицы — он и подавно при езде шею откручивает на достопримечательности и где что дают, ерзает и расшатывает стенку машины и прикрепленное к стенке сиденье. Теперь — ша!

На беду, автомобиль елгавцев оказался так комплексно хорош, что позволял проводить еще и еще ухудшения.

— Дошло до меня… — вбежал как-то к таксомоторному визирю очередной дерзновенец. — Это разве порядок — шофер маршрутного такси отвлекается на личное обилечивание пассажиров! Так ведь и пятиалтынный может к рукам шофера прилипнуть. Это растлительный момент для водительского состава.

И сразу в воздухе запахло карбидом и ацетиленом. Раздалось бравое шорканье ножовки по стальным трубкам. Донесся визг циркулярной пилы и вонь распиливаемого оргстекла: за спиной водителя приварили вертикально трубки, а к ним укрепили неряшливые листы оргстекла, отделившие водителя от салона. При этом пассажирское сиденье рядом с водителем аннулировали. Правда, оно приносит в день двенадцать рублей прибыли, а если помножить двенадцать на количество маршрутных такси хотя бы в Москве…

И вышло: водитель, оказавшийся в отгороженном микроскопическом пространстве возле мотора, задыхается теперь от жары. Можно, конечно, открывать ветровички, но это неминуемая простуда. Шум от двигателя в клетушке водителя десятикратно возрос, и водителю, изнашивая нервную систему, приходится десятикратно обострять слух: кто и где заказывает остановку?

В итоге: полнейшие неудобства для пассажиров, изматывающие условия труда для водителя и унижение его достоинства (отгороженный стеклом — поворуй-ка теперь!).

И воплощенная идея комфортабельного автобуса поэтапно сдохла. Колченогость, граждане, это беда одиночки, а колчеумость одиночки — это для всех нас беда.

Основная же беда заключается в том, что принижение до абсурдности постигает как раз те предметы, аппараты и объекты, что призваны украсить жизнь не единиц, а иногда миллионов людей. С.декоторыми покусительствами колчеумых на превосходное смириться можно. Ну, выпускает завод в Тольятти классный автомобиль ВАЗ-2106. Ни в чем тут заводу не изменил вкус. Но нельзя, граждане, нельзя стерпеть, чтобы до конца гармоничным было изделие! И встревает кто-то, приляпывая на самых видных местах в современнейшем салоне (на боковинах дверей, на панельке звукового сигнала) ветхозаветный, рюриковских времен орнамент из скрещенных турнепсов и неопознанных флороподобий.

Это дичь, но в конце концов можно махнуть на это рукой.

Но уже всплескивается руками, когда вы покупаете отличный комбинированный аппаратик «Бега» (приемник, сблокированный с часами), ненароком роняете его, после чего встает вопрос о ремонте. Тут опаскуживание, сведение на нет первоначальной здоровой идеи принимает неожиданный и изящный оборот.