Помоги проекту - поделись книгой:
Мой помощник оказался человеком весьма оперативным. Он привел руководителя пресс-центра, который потихонечку стал излагать прописные истины. Мол, если бы судья засчитал гол, он поставил бы мяч на центр или дал бы возможность понять, что мяч засчитан. Словом, ничего не изменилось — 4:2. Кончайте работу! И когда мне уже нечего было говорить радиослушателям, я выдохся, то сказал: «Дорогие друзья, а какая нам с вами, собственно, разница — что 4:2, что 5:2, все равно Бразилия — чемпион мира». И закончил репортаж. Только я сдал станцию, как диктор сообщает по стадиону, что судья пришел в судейскую комнату и подтвердил правильность забитого пятого мяча. Перевернули цифры. Счет стал 5:2 в пользу сборной Бразилии. Хорошо, у меня еще была телефонная связь. Я сообщил моим товарищам об ошибке, и они успели в ближайшем выпуске «Последних известий» приплюсовать к четырем мячам еще и пятый, забитый Пеле.
Что же произошло на самом деле?
По неписаному закону мяч, как самый драгоценный сувенир, на всех чемпионатах мира всегда доставался в награду лучшему арбитру мирового первенства. И вот судья, засчитав пятый гол в ворота сборной Швеции, взял этот мяч в свою личную домашнюю коллекцию и понес его с поля.
Бразильцы, видя, что такое безобразие происходит на их глазах, бросились к судье. Они стали умолять его отдать мяч им. Они говорили, что этим мячом сейчас пять раз поразили ворота сборной Швеции, что у них в Рио-де-Жанейро, в Южной Америке, нет дороже сувенира, чем этот мяч. Судья нес мяч с поля и громко говорил: «Нет, нет, нет. Мяч мой, уйдите, расступитесь!»
В это время на поле появился маленького роста, лысый человек— массажист бразильской сборной. Он подкрался сзади к арбитру, под неописуемый восторг всего стадиона выбил у него мяч, подхватил и под аплодисменты переполненного стадиона скрылся в раздевалке.
Через четыре года, когда наш советский арбитр Николай Гаврилович Латышев был признан лучшим футбольным судьей мирового чилийского первенства 1962 года, он зашел к нам в гостиницу накануне финального матча, и мы ему сказали:
— Коля, бойся. Массажист бразильский здесь.
Латышев улыбнулся:
— Я знаю, я видел, я… шило возьму. Вот пропорю мяч, спущу его, пусть попробует у меня отнять.
— Я вчера в Большом видела «Спартак».
— А с кем он играл?
ФИНТ НА КРАЮ ПРОПАСТИ
44 бутса старательно, уныло, монотонно утаптывали изумрудный газон на небольшом пятачке футбольного поля, сгрудившись в прямоугольнике штрафной площади. Эти 44 бутса принадлежали 21 футболисту и судье. А на противоположном конце поля, в другой штрафной, одиноко маячила фигура в черном свитере.
21 футболист — это игроки двух команд — СССР и Индонезии. Их бутсы бороздили в тот день, душный летний день 1956 года, траву великолепного Олимпийского стадиона в Мельбурне. А та самая фигура, что расположилась у других ворот, был я, вратарь сборной СССР, которая проводила свой второй матч футбольного турнира Олимпиады.
Странный это был матч. Ничего похожего ни до, ни после за всю мою жизнь футбольного долгожителя я не видал. Перед тем мы без особого труда обыграли команду ОГК (объединенную германскую команду), и вот теперь нам предстоял еще менее обременительный матч с индонезийской командой, должно быть, самой слабой из тех, что собрались в Мельбурне. Впереди нас ожидали действительно грозные соперники — сборные Болгарии и Югославии. И путь к встрече с первой из них выглядел простым и гладким. Его перегораживал единственный, совсем крошечный барьерчик в лице команды Индонезии. Преодолеть его казалось всем нам делом пустой формальности. Просто выйти на поле и забить в
И вот мы вышли на поле. И помчались на индонезийскую половину, и мяч на первой же минуте оказался в их штрафной площадке. Вслед за мячом в нее ворвалось большинство наших игроков и почти все их.
Какие чудеса творили в тот день наши знаменитые форварды! Как перетасовывали друг другу пяткой мяч Стрельцов и Иванов! Как лихо проскакивали по флангам наши реактивные края Ильин и Татушин! Как уверенно подключались к атакам полузащитники Нетто и Воинов! А когда их примеру последовали и защитники, трибуны уже не умолкали от веселого гомона и аплодисментов. Наши давали публике самый настоящий футбольный спектакль.
Впрочем, не меньший восторг трибун вызывала еще одна деталь этого матча: минута бежала за минутой, команды уже поменялись воротами, а мяч, который, казалось, изучил каждую кочку и впадинку вратарской площадки индонезийцев, в сетке их ворот так ни разу и не побывал. То он летел рядом со стойками, то, словно они были намагничены, ударялся о них, то становился добычей вратаря, то. недотянув нескольких сантиметров до линии ворот, застревал в чьих-то ногах, которые образовали (я уже говорил: 44 бутса) дополнительный и весьма надежный заслон.
А счастье благодаря нашему огромному превосходству казалось так возможно, так близко! И эта близость, с одной стороны, распаляла команду, заставляя все усиливать нажим, торопиться (а спешка, как известно, хороша в очень редких случаях), а с другой — усыпляла бдительность, и наши игроки обороны давно уже гостили по ту сторону пограничных рубежей поля, позабыв о том, что их рабочее место — здесь, поближе ко мне.
Да и я, признаться, давно уже не касавшийся мяча, потерял ощущение, что «часовым я поставлен у ворот», и превратился в обыкновенного зрителя. Я и вообще-то, когда игра перемещается от наших ворот, обычно выхожу вперед, а здесь, тоже убаюканный всем происходящим и чтобы видеть все получше, добрался чуть ли не до центра.
…Никто после не мог припомнить, кто произвел тот удар и в чью ногу попал мяч. Это был, наверное, тысячный удар в сторону индонезийских ворот, и в тысячный раз мяч не достиг цели. Случилось так, что мяч срикошетировал, попав в ногу индонезийского защитника, и опустился в центральном круге. А там его встретил всеми забытый центральный нападающий. Подарок свалился ему словно манна небесная. И между ним и мной в тот момент не было никого. Все наши находились так далеко от места встречи форварда с мячом, что догнать его никто бы не сумел, даже если б бегал, как Борзов.
Вы представляете себе эту сцену? Индонезиец с мячом беспрепятственно движется в мою сторону, и сейчас мы сойдемся лицом к лицу. Стадион замер в ожидании развязки.
Теперь встаньте на мое место, место вратаря, ушедшего далеко от своих ворот. Что делать мне? Бежать опрометью назад? Оставаться на месте? Рискнуть и броситься наперерез нападающему?
Любое из этих решений таит в себе кучу опасностей. Но какое-то надо было выбирать. И на размышление мне было отпущено не более секунды, ибо я рассказываю о случае, когда сказка сказывается куда медленней, чем дело делается. И я рванулся вперед, надеясь своим демаршем привести противника в замешательство.
И что вы думаете? Мой план удался. Индонезиец, видно, не подозревавший, что дело примет такой оборот, ударил по мячу чуть сильней, чем надо, отпустив его от себя слишком далеко, и я успел к мячу первым.
Все в порядке. Теперь все просто: я хозяин положения, и в моем распоряжении сто способов обезопасить свои ворота. Сто — и все хороши. Можно сильным ударом вернуть мяч на чужую половину, можно выбить его в аут, можно, на худой конец, схватить руками.
Не могу объяснить, что случилось со мной в тот миг и почему я прошел мимо всех этих, столь простых и разумных, способов. Недаром говорится: когда бог хочет наказать человека, лишает его разума. Одним словом, я стал обводить индонезийца…
Теперь, в рассказе, все это выглядит комичным. Да и тогда, говорят, весь стадион хохотал, глядя, как вратарь, за чьей спиной нет никого и ничего, кроме собственных пустых ворот, принялся играть в кошки-мышки с центр-форвардом противника. Не хохотал, говорят, только наш тренер Гавриил Дмитриевич Качалин, ставший в тот момент белым как мел и закрывший глаза, чтобы не видеть того, что случится вот-вот, не видеть непоправимого. Не забудьте — матч шел к концу, счет был 0:0, а проигравший выбывал из олимпийского турнира.
Не знаю, может, бог и хотел наказать меня, вполне это наказание заслужившего. Но команда-то наша была тут ни при чем, она не заслужила этой страшной кары… И бог смилостивился. Я благополучно обвел индонезийца, прошел еще пару метров с мячом, а уж потом переправил его вперед. Стадион поскучнел, ребята свободно вздохнули. Качалин, открыв глаза, не поверил им: на табло были все те же «нули», наши продолжали все так же атаковать…
Та игра так и закончилась вничью — 0:0, несмотря на дополнительное время. Лишь на следующий день, в переигровке, мы победили индонезийцев — 4:0. Потом, опять-таки в добавочное время, победили сборную Болгарии — 2:1. Потом, в финале, выиграли 1:0 у югославов и стали в первый, и пока, к сожалению, в последний, раз олимпийскими чемпионами по футболу.
Ну, а представьте себе, что тот бесшабашный финт у края пропасти не удался бы…
Даже подумать страшно.
— Это вашему сыну нужен репетитор для поступления в вуз?
Я БЬЮ ПО ВОРОТАМ
Думается, что гипокинез с каждым годом все больше дает о себе знать. Недостаток движения, физической работы (а это, между прочим, и есть гипокинез) — вот в чем беда, в чем, грубо говоря, собака зарыта.
И вот, в рассуждении не чего бы покушать, а чего бы подвигать, поразмять, потренировать вышел я прекрасным осенним утром на стадион.
…Вспоминается случай. Я сидел на заседании секции московских поэтов. Выступал поэт, но не стихи читал, а держал взволнованную речь. Сказать кратко, так он говорил долго. Кто-то из аудитории крикнул:
— Регламент!
Говорящий посмотрел в зал в упор и горько усмехнулся:
— Регламент!.. А я сейчас как раз чувствую, что нахожусь в состоянии полета. Так надо ли, дорогие друзья, сбивать меня вот такими выкриками, как птицу влет?!
Поэты, привыкшие мыслить образами, представили себе эту жуткую птицеубийственную картину и закричали:
— Продлить! Уважить! Пусть говорит, сколько может!
И говоривший говорил еще минут сорок.
Все это я веду к тому, что примерно в состоянии такой духоподъемности, такого полета находился я в это не по-осеннему светлое утро на вышеуказанном стадионе.
Побегав или, правильнее сказать, потрусив несколько кругов, я резвой иноходью выбежал на середину поля, где я увидел футбольный мячик.
Но тут я должен прямо и без утайки сказать о себе как о футболисте. Дело в том, что я не футболист. Я даже не болельщик. Ведь этот циклон спортувлечений, футазартов, болельщиков, тифози и прочих футбольных камикадзе прошел мимо меня.
Когда я бью по воротам, передо мной встают две задачи. Первая — попасть ногой по мячу. И уже вторая — попасть мячом по воротам. Читатель охотно согласится, что решить вторую задачу, не решив первой, практически невозможно.
Но, видно, в том-то и состоит своеобразие «состояния полета», что я в тот миг не думал о первой задаче. Как некий вихорь шумный, как буй тур из «Слова о полку Игореве», налетел я на мяч, с ходу, с бегу, нет, уж точнее, с лету ударил по нему со страшной силой, как сейчас помню, правой ногой, и он пулей унесся к воротам. Не веря себе, не веря своей правой ноге, как зачарованный, следил я за его долгим, стремительным и томительным полетом. Мяч влетел в ворота, в правый их угол под штангой.
Раздался один оглушительный аплодисмент, переходящий в овацию. Это хлопал мне футболист, выходивший на тренировку.
— Потрясный удар, сказка! — кричал он.
— Первый раз в жизни… — ответил было я, но он жестом меня остановил; понимаю, мол, скромность, требовательность к себе, но меня не обманешь, птицу видать по полету.
Ну, что я скажу? Почему этот удар оказался таким счастливым? Потому, что меня в этот момент не наставлял советами отечески строгий тренер? И никого не было кругом — хоть шаром покати? Потому ли, что я не думал ни о чем в ту секунду — ни об успехе, ни о зрителе, а просто— радостно, вдохновенно и глупо бил?
Кто знает? Пойми, кто может… А впрочем, какое это имеет значение? Ведь все равно второго такого удара в моей жизни не будет.
Я уходил с поля и все оглядывался, все смотрел, как говорится, на новые ворота.
ТУМАН НАД ТЕМЗОЙ
В час, когда над Лондоном опустился туман и машины с зажженными фарами двинулись на стадион, Мазуркин созвал у себя в кабинете совещание по вопросу о ходе ремонта бочковой тары.
Все приглашенные на совещание заняли свои места, и тут Мазуркин схватился за голову. Он совершенно упустил из виду, что именно в эти часы на лондонском стадионе начиналась весьма ответственная игра.
С того момента, как наши футболисты улетели в Лондон, Мазуркин лишился покоя. Болельщик с двадцатилетним стажем, завсегдатай стадиона, авторитетный знаток футбола, Мазуркин начал терять в весе.
Игра с «Челси», особенно ее первая половина, когда в наши ворота были забиты два гола, настолько расшатала нервную систему Мазуркина, что сотрудники в эти страшные минуты старались вовсе не попадаться ему на глаза.
Всю ночь накануне игры Мазуркин взвешивал шансы «Динамо». Узнав о том, что «Челси» приобрел знаменитого центра нападения Томми Лаутона, Мазуркин окончательно загрустил и, выйдя утром на работу, в одном из служебных распоряжений написал: «Произвести капитальный ремонт полуторалаутонки».
После игры, которая, как известно, закончилась ничьей, Мазуркин несколько оправился и стал мужественно готовиться к встрече с «Кардиффом». За день перед матчем Мазуркин ходил сам не свой. Явившись на работу, он рассеянно козырнул вахтеру и приказал не пропускать посторонних в сетку ворот.
Бурно отпраздновав победу динамовцев, Мазуркин пришел к врачу за сердечными каплями. Врач, тоже оказавшийся поклонником футбола, написал в истории болезни, что здесь «имеет место легкий миокар-дифф».
Итак, начался долгожданный матч с «Арсеналом». Сотрудники заполнили кабинет, Мазуркин посмотрел на часы и позвонил. Секретарша, войдя, остановилась у стола начальника, ожидая распоряжений.
— Нина, — тихо сказал Мазуркин, — свяжитесь по телефону с моей квартирой. Там слушают трансляцию из Лондона. Обо всех голах докладывайте лично мне. Идите.
Нина вышла, и Мазуркин начал совещание.
— Товарищи, — сказал он, — начнем, как говорится, с центра поля. Ни для кого не секрет, что на нашем складе не все благополучно по линии тары. Сейчас мы заслушаем доклад товарища Соловьева, который давно получил указание заняться ремонтом, но, насколько мне известно, ничего толком не сделал. Если это подтвердится, мы, товарищ Соловьев, не постесняемся и крепко дадим за это дело по рукам!..
В кабинет быстро вошла Нина, положила перед Мазуркиным записку и удалилась. Мазуркин прочел записку и, потирая руки, сказал:
— Но мы все же, как говорится, не звери. Так что не робейте, товарищ Соловьев! Тем более, что сейчас ваш тезка Соловьев Сергей дал на выход Боброву, и тот, будьте любезны, — раз!.. Один-ноль в нашу пользу… Пожалуйста, товарищ Соловьев, пасуйте, то есть это… говорите. Мы вас слушаем.
Соловьев начал свой доклад. Он говорил без особого подъема, не замечая того, что большая часть сотрудников смотрит на дверь, а начальник нетерпеливо барабанит по столу пальцами, не сводя с докладчика отсутствующего взгляда.
Примерно через четверть часа появилась Нина и, положив перед начальником листок бумаги, быстро вышла. Мазуркин пробежал глазами записку, крикнул и перебил докладчика:
— Вы, уважаемый товарищ, общими словами не отделывайтесь. Вы конкретно говорите, по существу.
Мазуркин строго оглянулся по сторонам.
— Счет — один-один. Продолжайте.
Мазуркин встал и, теснимый душевными муками, подошел к окну. Он старался отвлечься от тревожных мыслей и время от времени бросал быстрые взгляды на дверь. В тот момент, когда Соловьев уныло читал какую-то сводку, вошла Нина. По выражению ее лица Мазуркин понял, что дела плохи. Записка была короткой: «Два-один в пользу «Арсенала».
Мазуркин нервно закурил.
— Нечего прятаться за цифры, товарищ Соловьев! Читали мы эти сводки! Знаем. Слава богу, не маленькие!
Поделиться книгой: