Владыка бриллиантов

Они проследовали в беседку близ замка — спешившись, Фрор привязал своего козла к дереву.

— Ох, не знаю, Даннор. — И слово в слово пересказал гном эльфу все речи, что исходили от свирепея-клятвоотступника, свирепея-клятвопреступника. — Сам явился, дабы… Ты же знаешь мой народ: коль не так поймёт — так приврёт. Работяги и трудяги, закостенелые бродяги; слух нам дан хороший, но к отзвукам инструментов наших, да к содроганию гор от катаклизмов. Вы же высоко в ветвях сидите; много знаете и много видите.

И выслушал эльфийский король короля гномов, и стало ему не по себе; дошло, наконец, до Даннора, какую оплошность он совершил, не вняв сове ночной. До скончания времён оплакивать ему неясыть, что столь преданной была.

— Одним словом, ждать беды! — Тяжело вздохнул Фрор, проглотив умозаключения друга. — Можем ли мы это как-то предотвратить?

— Прячь народ свой в глубины гор, а я заведу свой в непроходимую чащу. — Спокойно, но отрешенно и со слезами на глазах молвил Даннор. — Я пошлю гонца к Норману, что сидит сейчас на людском престоле; тому, что воцарился сравнительно недавно. Их жаль пуще всего, ведь негде им укрыться. Лес мой не укроет всех, равно как и твоя гора.

Тем временем Алмазный король, прознав о том, что двое из шестнадцати клятву не сдержали, в страшном гневе рвал и метал. Его хрустальные глаза почернели, помутнели от злости; иссяк в них прежний блеск; серебряные коронки Его зубов скрежетали друг о друга в ярости великой и ужасной.

— Молва приведёт их к алтарю, — Смекнул Он. — Узкая, но всё же приметная зоркому глазу тропа выведет их к жилищу Моему. Они становятся больше — и качеством, и количеством, тогда как Я уже не тот, что раньше.

И сказал король ещё:

— Если месть направит их, если все они выступят с войском, один Я могу не справиться: есть в них что-то, чего Я до сих пор не разгадал. Их Истина, их Правда, их Вера сильнее Моей злобной воли, Моего эгоизма, Моего эгоцентризма, Моего индивидуализма. Они ещё не знают, что Бога больше нет; но они верят в лучшее, в светлое, в хорошее и доброе, а это немаловажно, этого вполне достаточно. Я вижу и понимаю, что на самом деле они не враги Мне, и даже могли бы стать друзьями. Но Я привык быть плохим и злым, Я привык быть одиноким, чёрствым; Я люблю лишь Себя. И Мне не нравится, что они множатся, и селятся всё ближе к владениям Моим. Скоро яблоку негде будет упасть — столь велики они числом. И даже если Я призову всех тварей — Я не уверен, что победа будет за Мной. Я могу многое, Я могу всё — но Я столь древний, столь медленный, ленивый, что боюсь не поспеть за всеми этими народцами, которые, точно букашки, копошатся вон там на склоне.

Вскоре подошла зима, и на долгие годы сковала снегом и льдом, хладом и морозом землю, воду и воздух. Те же тринадцать, что дали клятву, сеяли раздор и сомнение в сердцах и умах — через себя, через деяния свои, через помощников, приспешников своих, коих становилось всё больше и больше. И сократилось население на девять десятых, и радовался Бендикс сему весьма.

Но боязнь и трусость — побратимы зла; оттого заморозил великан дыханием Своим последнее, что ещё было живо и дышало в этих краях: куда же подевался гул великого двуручного водопада? Того, чьи рукава по левую и правую сторону стола?

Убоявшись отмщения, Бриллиантовый король вынул из груди сердце Своё нерукотворное, состоящее из расплавленного радиоактивного кобальта, волшебного алмаза и покрытое толстой коркой никогда не тающего льда. Это сердце не билось уже давно, но излучало зло и погибель.

Спрятал Алмазный король сердце Своё на высокой скале; на утёсе, возложив прямо в центр жертвенного алтаря. И накрыл Он стол большим покрытием, украшенным дорогими кристаллами, дабы никто не увидел сердце Его, не нашёл его. А спрятал Бендикс сердце в том месте потому, что был уверен, что место это не сыщет никто, ибо кора земная не стоит на месте, и плиты перемещаются под нею. И изначальное месторасположение скалы, с которой лился иссякший ныне водопад, народами забыто; в другом отныне это месте, и ведал о сём лишь Алмазный король — даже пёс Его не знал об этом, да и не надобно знать. Строжайше наказал Бендикс вернейшим из слуг Его стеречь Его сердце, ибо вложил в него Он всю душу Свою, все воспоминания Свои, все мозги Свои — отстранился на время, дабы незримо пребывать в обители Своей, и напоминал Его нынешний образ жизни спячку медведя в берлоге его.

Спрятал великан сердце Своё в одном месте, и в другом месте спрятался Сам, предварительно охладив весь край до весьма низких температур. Отсыпается теперь где-то в горах, ибо при великой заморозке растерял большую часть силы Своей. Стерегут, берегут грифы, коршуны, вороны и летучие мыши каменный остов как зеницу своего ока; стерегут, берегут по очереди, ибо составили они график, ведь у каждого свой распорядок дня.

Люди же, эльфы и гномы выживают, как могут; немного их уже осталось… И те немногие, что остались, всё ещё хранят память о временах, когда всё было не так, как ныне.

3. Зло бывает синим

Случилось так, что однажды в семье короля Даннора родился сын, и рос сын Даннора до крайности любознательным — в детстве его так и прозвали — Любознайкой. Также, его отличало обострённое чувство вселенской справедливости — Эльданхёрд (таково имя Даннорова отпрыска) не терпел, если что-то шло не так, как надо; ревностно он относился к всевозможным канонам, законам, обрядам, традициям и обычаям. Он впитывал, как губка, всё, что видел и слышал, но никогда, никогда, никогда не покидал он пределов дворца своего отца; также, стены его покоев были лишены писаных картин — вообще-то картины были во дворце, но ни одна из них не изображала пейзаж (а уж тем более весенний и/или летний). Так и вырос Эльданхёрд с твёрдой уверенностью в том, что зима — единственное время года, да и та — лишь как вид из окна.

Но в один (возможно, не самый подходящий день) юный эльф забрёл в запретную дверь и попал в комнату, обставленную иначе, нежели все прочие в замке.

Эльданхёрд шагал взад и вперёд. Он то присаживался и брал в руки, то вытягивал шею, запрокидывая голову, дабы рассмотреть — всё говорило в пользу того, что тайная комната таковой является как Память — воспоминание о том, что раньше было лучше, краше, что раньше было по-другому. Дивился эльф книгам, которых не видел прежде; ещё больше дивился картинкам и текстам внутри них — на иллюстрациях преобладал столь милый эльфам цвет зелёный, на фоне которого — соцветия благоуханных трав да самые разнообразные животные и птицы. И присел от неожиданности эльф, совершенно сбитый с толку, ведь словно в иной мир окунулся он. Точно пелена упала с глаз, ведь на полотнах запечатлён был изначально райский вид их края, а не та белая и колюче-холодная, безжизненная пустота, которой довольствовались все живущие ныне.

В диком гневе, ярости предивной, бешенстве ужасном, с воплем на устах вбежал эльф в покои матушки своей, потребовав немедленно ответа.

— Отчего вы прячете всё от меня? Зачем скрываете вы правду? Почему, и, главное — за что? — Слёзы льются по щекам от боли и обиды, ведь счёл Эльданхёрд предательством поступок родителей своих.

И сказала на сие Лидвельдит, мать его:

— Мы не хотели обрекать тебя на муки и страданья; мы знаем, как когда-то было раньше; воспоминания наши — с нами навечно. Ты же ещё юн, и сочли за благо мы умолчать о днях былых, днях славных. Лучше бы тебе знать, что зима всегда довлела над местами сими…

— Кто сотворил это с землёю? Кто украл лето и радость? — Рыдал молодой эльф, потому что узрел, сколь прекрасным был когда-то край его родной.

— Был один волшебник, — Нехотя, недобро начал Даннор, поднявшись на шум. — Он маг почище любого среди нас. Он схватил земную ось и наклонил её так, что всюду лишь зима. Ныне сгинул Он, уснул; а нам — мириться до скончания времён.

— Не верю в эти сказки! — Развернул своё лице юнец, и нет конца, и края потокам горькой соли из глазниц его. — Ах, зачем меня вы породили?! Ведь вечно буду я несчастен! Ибо знаю я отныне, что всю жизнь мне зимовать…

— Тогда иди, и победи Его! — В сердцах рассвирепел Даннор. — Коль обуял тебя гнев столь праведный, столь пламенный — разыщи и принуди вернуть нам всем лето! Будто мы не пробовали и не пытались — но, как ни старались…

Колкие, ехидные слова отца больно ранили юнца — и вот, от красного словца убёг эльфийский принц на северном олене, держа свой путь в неизвестном направлении.

Даннор, глядя через окно в отдаляющийся от замка силуэт, некоторое время хранил молчание, пока не сказал так:

— Если есть сила, идентично равная Алмазному королю, но обратная по своему заряду — да укажет она однозначно верный путь сыну моему, сыну единственному и ненаглядному. Да не собьётся с пути отрок, но найдёт себя на нём. Может, ему повезёт больше? Может, ему под силу одолеть владыку бриллиантов? Эх, ведь некогда народ эльфов был могуч, велик, силён; поубавилось умов, щитов, клинков средь нас. Кого не сгубила война — упокоил мор. Видит Бог, мы не стремились выжить Короля из его владений, а видишь как…

Похоже, что Даннор, коему было уже много тысяч лет, разговаривал сам с собою; осточертела ему такая вечная жизнь.

Провидение услышало Даннора, вняло ему и нашло Эльданхёрда — ещё есть добрые духи на этом свете. Вот один из них притаился у эльфа за спиной и пообещал оберегать в случае чего.

Между тем Эльданхёрд, пребывая в крайне скверном, дурном расположении духа, забрёл на свою голову в такую глушь, что лучше б сидел дома — его олень испуганно мычал и больше не хотел идти. И увидел эльф такое, что лучше б ему прикрыть глаза, да во весь опор скакать прочь!

На плоской, гладкой, пологой вершине громадной скалы практически нерукотворно было воздвигнуто нечто до крайности зловещее, на многие века сковавшее тот край в край уныния и погибели. Некогда отсюда в глубокое синее море низвергался гигантский водопад, но силами тёмной, деструктивной магии, силами холода и мороза и многими иными, неподвластными пониманию явлениями сгусток воды, пропитанной насквозь ионами синего радиоактивного кобальта, на этой скале превратился в мрачного вида безмолвный излучатель тусклого, бледного из-за толщи льда света и тяжёлой, негативной, отрицательной энергии, подавляющей всё в этом краю, будь то цветение трав или же движение тел. Край с виду опустел, край хранил тягуче-мрачное молчание и память, память о былых, лучших временах. Этот враждебный, обманчиво блеклый синий свет был особенно ярок ночью — но и днём, в светлое время суток он продолжал наполнять округу своим недобрым сиянием, пропитывать её просачивающимися сквозь неизбежно появившиеся со временем трещины парами яда. Силами магии, трудами закованных в цепи кхуздаиль2, волею Алмазного короля искусственному утёсу была придана форма бесконечно глубокого, ребристого, перевёрнутого вверх дном ковчега, и глыба эта словно жила своей жизнью, на протяжении многих лет освещая всё вокруг отравленной ровной синевой, слегка нависая над морем, некогда плещущимся от радости своими волнами, а ныне покрытом (впрочем, как и всё вокруг) ледяной коркой до самого своего основания, до дна. Снежный покров, веками наслаиваясь вьюжными тучами и уплотняясь, превысил половину разницы высоты скалы над морем, намереваясь однажды сравняться со скалой и явить миру сплошную белую гладь, местами зеркальную, местами — непрозрачную. И на этой земле, несмотря ни на что, спустя некоторое время начали выситься поселения эльфов и людей, а странная форма колоссальных размеров вечного синеватого прожектора была единственной достопримечательностью округи, заменяя собой ночью свет Луны и звёзд. Вся история его появления, зарождения, возникновения превратилась в сказку, легенду, миф. И если эльфы ещё хранили некоторые смутные воспоминания об изначальных, более счастливых, более прекрасных днях, то люди, поколение за поколением сменяющиеся в этих местах, люди, подверженные стремительному видоизменению и более сильному для них, гипнотическому воздействию излучателя, напрочь позабыли как о том, что некогда здесь, в этих краях стояла вечная весна, так и о том, что такое есть, собственно, Добро.

Всё это и увидел несчастный Эльданхёрд, и пустился наутёк — благо, олень его был вовсе не против покинуть проклятое, гиблое, гнетущее место.

— Ты видел это своими собственными глазами? И упорно не желаешь считать всё это обманом зрения? — Поразился Даннор, обращаясь к вернувшемуся во дворец сыну.

Тот кивнул.

Даннор, которого нелегко было запутать, вынул из ларца старинные карты и развернул их. Он сопоставил рассказ своего наследника со всеми возможными маршрутами к одному месту, которое лучше бы и вовсе не существовало.

— Ничего не понимаю. — Пробормотал эльфийский король в присутствии сына, двух пажей и двух эльфийских лучников. — Если мне не изменяет память… Но… Это невозможно в принципе! Каким бы всемогущим ни был Алмазный король — даже Ему не под силу сдвинуть такую крупную, подоблачную вершину, да ещё и перенести её на много лиг от прежнего места. Одно из двух: или ты лукавишь, мой наследный принц, или Бендикс на сей раз превзошёл Самого Себя! Одно я знаю точно: неспроста всё это; ох, неспроста… Ибо для чего великану менять местоположение чёртовой скалы?

Знаком выпроводив лишние уши, Даннор остался с сыном наедине.

— Перепрятал Бендикс Свой чудесный стол, вот только в толк я не возьму: зачем? С лихвою клятва ведь исполнена…

— Какая ещё клятва? — Округлил глаза Эльданхёрд, не понимая.

Уяснив, что проговорился, Даннор сказал следующее:

— Злой волшебник-людоед выстроил Себе любимому алтарь, и было это уж давно; стекались туда на поклон и ради гнусных клятв все, кому не лень — кому не чуждо зло.

— Отчего Он так нас ненавидит? Отчего же — людоед?

— Счёл Он, что отнимем земли у Него, пройдя чрез горы не с добром. Каннибалья же Его натура мне неизвестна, непонятна, неясна; мерзкое это для всех нас — но, похоже, не для Него.

В это время Алмазный король, временно очнувшись от сверхглубокого, сверхдлительного сна3, учуял неладное — Его нюх был почище нюха Его собаки во сто крат, а Его предчувствия ещё никогда не обманывали Его, ибо демон Он того и этого мира, адский сатана; исчадье преисподней, дьявол во плоти.

Бендикс, протерев Свой глаз как следует, и, вынув его из глазницы, выпустил око блуждать вольно:

— Как узнаешь чего — возвращайся с весточкой!

Но глаз великана был столь же ленив, как и Он Сам — потерялся летающий глаз, и вернулся ой как не сразу!

Бендикс же черпал информацию из Тихого омута — уникальный, но мутный и обледенелый водоём мог считывать и это. Таким образом, Бендикс не особо полагался на Свой глаз, предвосхищая, что тот в лени своей изрядной надует Его, иль упустит что-нибудь важное, ценное и подходящее. Бендикс научился быть хитрым, и просто ждал, какой из трёх источников известит Его о чём-нибудь раньше — блуждающий глаз, летучие мыши или Тихий омут, который отражал его истинную личину; тело по-прежнему молодое, рыхлое, рассыпчатое, податливое, но упругое и сильное.

— А Мне вот интересно: найдётся ль та, что будет Меня достойна? — Рассуждал великан, потирая свои ручищи. — Уж пора хозяйку в дом, чтоб яства Мне готовила. — Омыв их и иные части своего тела, Нарцисс, шутя, поймал Свой глаз, который таки прибыл, хоть и не так скоро, как Тому хотелось бы.

И поведал глаз хозяину Своему, что вышел из леса эльфийского некто по Его, великана, душу.

— Схорониться Мне надо! — Рассудил Алмазный король в скудоумии Своём, и силою мысли, также и силою магии всякой тёмной уволок Свой тайник, чтоб никто его не обнаружил до определённого дня — дня, когда Он, наконец, проспится, как следует, и примет, как подобает, любого наглеца, который посмеет заявиться к Нему.

4. Лунная радуга

Испросив благословенья у отца и матери, Эльданхёрд покинул своё родовое гнездо, дабы восстановить справедливость на земле. Сейчас он держал путь в одну гостиницу, которая близ селений людских — дальше уже владения гномов, а за ними — лишь неприступные скалы, хребты, утёсы, горы Севера.

Сняв себе одноместный номер, весьма уставший с долгой дороги, юный эльф решил было прикорнуть на циновке, но не тут-то было!

Едва он прикрыл сначала один, а потом и другой глаз, как вдруг неожиданно для себя самого провалился в такой сон, где всё виделось и чувствовалось, точно наяву! Вот, уже и не гостиница это вовсе, а ветхий, заброшенный дом на одиноком холме, и дом сей рухнет не сегодня-завтра. Хуже же всего то, что явился пред очи эльфа образ некой девочки, и девочка эта, дочь людей, оказалась на редкость вредной, если не сказать — опасной. Она мучила Эльданхёрда до самого рассвета, покрываясь каплями крови, и рассказывая о себе всякие страшные небылицы — а именно, историю её исчезновения и последующего усекновения её главы, которую она держит сейчас в своих руках, а также о поедании её заживо, ещё трепещущей, неким людоедом. Шестилетняя Эбигейл грозила эльфу кулачком, и требовала найти и наказать её убивца, а иначе не видать здесь постояльцу ни сна, ни житья. Плача, она показывала перепуганному до смерти Эльданхёрду кровоточащие раны и не зажившие до конца рубцы на своих руках. Этот призрак, это привидение могло проходить сквозь стены и сквозь самого Эльданхёрда, не меняя своих форм.

— Я ничего не обещаю; я постараюсь отыскать и покарать обидчика! — В диком ужасе вскричал эльф. — Прежде я не видел смерти… Оставь меня в покое хотя бы на время!

— Нет, — Отрезала девочка, не уступая. — Либо ты найдёшь моего палача, либо… Я никогда не отстану от тебя!

Этот комочек нервов то садился в дальний угол, всхлипывая и вздрагивая, то незаметно подходил к эльфу сзади и шептал в уши всякие разные детали, все красочные подробности его отвратительного по своей природе убиения.

Когда эльф очнулся, протяжные стоны Эбигейл, её истерический смех ещё звучали у него в голове. Он же первым делом поспешил к хозяину гостиницы; некоторые вопросы требовали ответов: что же это — банальный ночной кошмар? Или ему не почудилось, не привиделось, не примерещилось?

— Предыдущий владелец номера был жестоко убит какими-то варварами, совершившими набег прошлой осенью (если можно назвать осенью хоть какое-нибудь из времён года в нашем краю). — Пожал плечами Ваммих, хозяин гостиницы. — А больше я ничего не знаю.

— Жаль, — Понуро, вяло бросил ему эльф, и поведал приключившееся с ним этой ночью.

— А, — Оживился вдруг Ваммих. — Так тебе повезло: ты из первых уст услышал легенду о людоеде и маленькой девочке. Говорят, это сущая правда — хотя, в заведениях, родственных моему, болтают ещё и не такое. Верить или нет — дело твоё, но сюда иногда захаживает некто, называющий Эбигейл своей прабабушкой. Странный малый; мутный тип. И расплачивается всегда одной и той же монетой… Интересно, как она к нему возвращается вновь?

Завидев Эльданхёрда, люди скучились возле него.

— Добро пожаловать, эльф! Что позабыл ты здесь? Хм… Чай, не каждый день балует нас визитами из леса вашего.

Сын Даннора благоразумно не стал распространяться об истинной цели его прибытия в земли короля Нормана, а лишь заявил, что-де поссорился с отцом, а копыта его оленя привели его сюда.

Вряд ли люди поверили двадцатилетнему эльфу, видя его потёртое, хоть и впрямь под стать королевскому, седло, но на время они оставили его, переключившись на свои бытовые, текущие проблемы.

Тем временем Даннор телепатически связался с сыном, и наказал ему:

— Сыщи путников себе; путников бравых и непокорных жестокой судьбе. Да станете опорой друг другу, сие желание моё. В путники же возьми гнома и человека — каждый из них хорош по-своему, обладая теми или иными качествами. Гнома сильно не доставай: они не болтливы. Буки, и злюки-колюки, но дело своё знают: в алхимии сильны, в магии и в фюзисе; сгодится тебе гном. Но лучше подружись с ним, не используй втёмную! Не будь корыстным, но будь самим собой. Человек же по своей природе глуп и скуп (хоть и не жаднее гнома); человек многого не ведает и авантюрист по сути своей. Отчаянно бросается он в передряги, но добр сердцем и душой. Ещё, он искренне верит в некое загадочное чувство под номером шесть; «интуиция» это, или «любовь» — одно из двух, я сам не разгадал доселе. Эльф же мудр, и много раз всё взвесит, тщательно подумает; эльф — гуманитарий, и умён, силён в искусствах. Если вы подружитесь, объединитесь — не будет страшен вам никакой враг! И с лютоволком справитесь, и с медведем пещерным; троллем и зверем всяким из чащи лесной. Возможно, именно вам повезёт больше, и устрашится великан (где бы Он ни был), и вернёт земную ось на место. Тогда раскроют древа кроны свои, расправят плечи; трава зазеленеет, и барсук проснётся ото сна. Зацветут лужайки, и ручьи горные, слившись воедино, в реки полноводные обратятся на равнинах. И птицы певчие заведут звонкую песнь; и настанет Рай…

Слушая речи отца, Эльданхёрд, что ныне мужествен и твёрд, покинул, было место своего ночлега и утреннего завтрака; однако, поднялась сильнейшая метель, и вот: занесло оленя и его эльфа к другому краю дремучего эльфийского леса — настолько сильным оказался буран. Он кружил, и всё вокруг разворошил, и похоронил двух путников под толщею, припорошив белым полотном, и мелкие кристаллы этого снега блестели на вскоре вышедшем из-за туч Солнце, как алмазы в короне великана-короля.

И проснулся тут Алмазный король, и недовольно перевернулся на другой бок.

— Да чтоб тебя… — Зевнул Бендикс. — Даннор нашёл, кого подсылать ко Мне! Это даже не смешно: сей вьюноша храбрится, но тряпка и тюфяк; жизни он не знает, а ведь жить ему — вечно. Сына родного не жалко, в руки загребущие Мои бросать! Что сделает он Мне, Даннор? Он даже не знает, куда идти и что делать. И не лень же…

Великан, пройдя к Себе на кухню, разогрел Себе хряковепря, пойманного ещё в прошлом году, но в Его холодильнике, Его морозильнике, Его скотомогильнике дикий кабан-секач прекрасно сохранился, и вот: дивный пир на весь мир.

— День рожденья у Меня! — Облизнулся великан, и надел слюнявчик. — Интересно, где Мой сладкий торт?! Где вишня зимняя на нём?

Вдоволь насытившись, Алмазный король решил вновь отойти ко сну. Наетый, сытый, довольный, Он удовлетворённо зажмурил глаза, гладя Себя по брюху, и зевнул ещё раз.

— Увэааа… Мне б на каждый глаз да по минут шестьсот!

Спит-поспит хозяин гор; спит вечным сном, а между тем заблудившийся во время лютой вьюги Эльданхёрд, привязав оленя к лапчатой ели, побрёл наобум, прямо в лесную чащу.

— Эй!!! Есть кто-нибудь? — Ухнул он вглубь, но никто не отозвался; эхо — и то обошло его стороной, не соизволив явиться.

Трижды звал горе-путешественник, но никто так и не откликнулся. На что рассчитывал? На что надеялся?

— Неужели мертв, сей лес, и нет в нём никого? — Разодрал эльф снова свои голосовые связки, похоже, намереваясь сорвать себе голос и простыть. — Неужели нет в сём лесу ни белки, ни лисицы? Коль нет похожих на меня, то пусть выйдет сюда зверь иль оборотень, дух иль нежить!

И случилось так, что уже стемнело; стихло ненастье, и небо очистилось от свинцовых туч и ныне было безоблачно. И взошла Луна, и взошли звёзды; и вот: свет лунный, свет тусклый, бледно-голубой прошёл сквозь призму одной единственной, невинной льдинки так, что радуга явилась взору Эльданхёрда.

Дивился добрый молодец на сие природное явление, и открыл рот, стоя, как вкопанный: красивым было это ночное зрелище! Но ещё больше разинул рот эльф тогда, когда радуга обратилась в лестницу, и с Луны на землю лёгкой поступью сошла писаная красавица, и нет на Земле другой такой — ни среди эльфов, ни тем более среди гномов и людей.

Богиня-огневласка, с аккуратным носиком, светло-карими глазами и изящной линией рта, в худеньком, прекрасном тельце, на котором был изумительный наряд — такой предстала пред очами эльфа Лунная Радуга.

И встретился глазами с этой девушкой Эльданхёрд, и по уши влюбился в мгновение ока, с первого взгляда. И не мог он отвести взгляда своего, ибо запала ему в душу искра, и в сердце навсегда бушует пламя, и огонь сей не залить водою, не погасить землёю, не задуть ветром.

Как эльф он мог на близком расстоянии чувствовать, каково то или иное существо изнутри — плохое или хорошее. В случае же с Лунной Радугой эльф вначале растерялся, но узрел насквозь, что душа её невинна и чиста, светла и просто — доброта. В сердце этой девы горела лампада великой безмятежности, лампада всего самого лучшего, что может быть на этом свете.

Глядел на неё эльф, и лицезрел пред собою не незнакомку, но ту, что бок о бок с ним с рождения его; будто всю жизнь он знал её — или же грезил, мечтал, искал, скучал. Именно такую видел, как из снов… Его прежняя тоска, его томление, которым он не мог найти объяснения, вмиг улетучились, и понял Эльданхёрд, что встретил он подругу жизни, и жизнь свою готов отдать, а девицу эту — ни за что не променять. Ей нет цены, она не есть товар; она умна, се видно по всему. Она есть совокупность всего позитивного и положительного, она есть свет в окне, в конце тоннеля. Она вдохнула в него жизнь, подарила надежду и открыла второе дыхание; она помогла ему обрести смысл жизни, ибо до того момента, момента встречи не знал, не ведал эльф, ради чего, ради кого, ему, собственно, жить. Он встретил ту самую и ту единственную, которая одним своим видом, одним своим присутствием озарила всё вокруг, а ведь суровым донельзя стал тот край, в котором ныне живут все.

Лунная Радуга вдруг отвернулась и запела, и вот: голосу её позавидовали бы соловьи; слетелись птицы, и наступило утро долгожданное. И пели птицы вместе с ней, и проснулся лес, из чащоб которого вышли ангелу навстречу звери, дабы увидеть и послушать лично.

Эльфийский принц же был в первом ряду, и счастьем для него было бы держать красавицу за руку, но он не смел. Он прокручивал в своей голове десятки приветствий и комплиментов, приятных слов и умных фраз, но язык подвёл его, являя наружу лишь неудобоваримый лепет. Эльданхёрд и плакал, и смеялся; он радовался, потому что сейчас был счастлив — впервые в своей ещё недолгой жизни.

«Смотришь на неё — и будто нет зимы; сразу как-то веселее и теплее. Нет угрюмости и хмурости, нет настроения плохого», думал про себя эльф.

— Кто ты? — Осмелился спросить Эльданхёрд, не отрывая взора.

— Я — Лунная Радуга, эльфа лесная; живу я здесь. Разбудил меня ты возгласом своим. Сам же — откуда будешь, и как же твоё имя?

И рассказал сын Даннора, что заблудился в ледяном тумане, и забросило его сюда. И что, завидев Луну, спускающуюся по радуге, подумал, что сама богиня пожаловала; снизошла на землю и ныне напротив очей его.

— Полно; показалось всё тебе. — Улыбнулась лесная дева, в смущении краснея. — Воображение у тебя будь здоров; переутомился ты с дороги, и замёрз, поди, порядком.

Глядь — а у эльфийки волосы белее снега, но сие — не седина. Белоснежное, шелковистое, живое покрывало, что спускается на плечи стройные, закрывая часть личика предивного и шею нежную. И уж не травяной на ней наряд; не подпоясана лианой — платье белое, красивое, и как не холодно ей в нём?

И повела Лесная Радуга за руку Эльданхёрда в крытую беседку, что на опушке леса, дабы погреться у небольшого, встроенного в беседку камина и немного подкрепиться.

И беседовала она с сородичем своим до наступления темноты, и вдруг видит, подмечает эльф, что волосы его зазнобы чернее дёгтя, но такова уж удивительная странность, уникальность и оригинальность волос у Лунной Радуги — оставаясь столь же длинными, пышными и прекрасными, они меняли цвет, точно хамелеон.

И по пришествию сумерек превратилась возлюбленная принца в забавного чёрного котёнка, который уселся ему на колени. И сие существо было самым тёплым, самым мягким, самым пушистым в этом мире. И уснув, усидел котёнок до утра; не сбежал он, потому что понял: не отшвырнёт, не обидит его Эльданхёрд, ибо нет в нём сущего зла, нет ничего плохого.

Так Лунная Радуга поняла, что принц эльфийский достоин её доверия. И поутру обратившись снова в лесную фею, велела ждать её в беседке, и растворилась в воздушном эфире.