Гномья летопись, или Быль об Олвине

Олвина отпустило, ибо нависшей над ним тенью был всего лишь случайно пролетавший дракон.

— Сто пудов тяжёлого металла даю на то, что это Иддир; даже она торопится домой — не то, что я. — Сказал самому себе Олвин. Он поднялся, отряхнулся и, завязав мешок, взвалил его себе на плечи вновь. Гном пересилил свою минутную слабость и твёрдым шагом направился вперёд, к своей цели.

Уже подходя к Фаннихольму, Олвин, обычно хорошо для гнома ориентирующийся в темноте, нечаянно споткнулся, и этим препятствием оказался какой-то камень, с какими-то странными, нацарапанными на нём рунами.

— Это ещё что? — Почесал в затылке гном и уверенным тоном добавил: — Эту дорогу я знаю, как свои пять пальцев; откуда взялся этот камень? Его тут не было.

Но времени на то, чтобы изучить руны, у Олвина не нашлось, да и не мастак он в них — другие у него задачи и заботы. К тому же на камне были начертаны такие руны, которые и прочтёт, и поймёт не каждый: эти символы и знаки отличались от гномьих, и явно не гном их царапал; не их это язык, чуждое им всем наречие.

Благополучно добравшись до своего селения, Олвин нашёл свою сестру в компании с Иддир — юная гномка сидела в беседке и внимательно рассматривала какие-то древние свитки, и дракониха также их читала, наклонив свою морду поближе, ибо зрение её, в отличие от обоняния, было не столь острым.

— Я так и знал, что это ты! — Обратился Олвин к Иддир, поприветствовав её. — Я видел, как ты пролетала мимо, в вышине.

— О да, — Ответствовала та, продолжая чтение записей.

— Не спишь? — Спросил гном свою сестру. — Не поздно ли?

— Тебя же жду; где ходишь? — Обернулась гномка. — Нашёл? Принёс?

Олвин утвердительно кивнул, отринув с плеч долой поклажу и прислонив её к колонне беседки.

— Да осторожней! — Пожурила сестра. — Это не дрова, не камни.

Гном развязал мешок, и все стали ждать — особенно Иддир: она была очень любознательной.

Постепенно мешок ожил, пришёл в движение. Внутри него сначала кто-то засопел, и вот: наружу показалась мордочка, а потом и само существо — очень мохнатое, лохматое, но скорее просто пушистое и весьма забавное. Завидев хозяйку, оно тут же юркнуло к ней на колени: всякого другого эта белка уже давно бы искусала и исцарапала, больно погрызла и покоцала — таков уж её бесячий характер; однако, с Юнни у неё была взаимная привязанность, и сбегала белка не просто так — на то имелись веские причины.

— Кто это? — Подивился Олвин. — Крыска, не крыска… Что за зверёк?

— Всё тебе надо знать! — Улыбнулась его сестрица. — Это мой новый друг; его следует холить и лелеять. А ты взял его и обидел!

— Я — обидел?! — Подавился смехом гном. — Во-первых, я эту зверушку ловил по всем закоулкам и еле отыскал; во-вторых, оно, такое вот растакое, отдавило мне все плечи! Раньше ты мне её не показывала… — С укором добавил он.

— Раньше нужды не было, да и не до белок тебе, насколько мне известно — с твоими-то подземными заботами.

— А как ты с этой белкой познакомилась?

— Да недавно; может, недели две. Смотрю: сидит себе на дереве такая вся распушистая. Я ещё удивилась про себя, отчего она не впала в зимнюю спячку. Я приманила её кедровыми орехами, что ты привёз из Шеллфолда, и теперь она живёт со мной.

— Большая она, для белки-то! — Заметил Олвин. — С хорошую собаку.

— Да просто огромная! — Согласилась Юнни.

— То-то я её еле доволок, точно кабана на себе нёс; было бы чему удивляться.

— Я вообще-то ещё здесь, — Напомнила Иддир, ревнуя, ибо почувствовала себя всего лишь частью ландшафта. — Лучше расскажи Олвину про вчерашнего странного гостя.

— Что за гость? — Нахмурил свои густые брови бравый гном.

— Я сама лишь половину услышала; а из той половины лишь половину поняла. — Вздохнула дракониха, вся в предвкушении долгого рассказа — она любила интересные истории.

— Тогда не будем мёрзнуть, а пройдём в мою таверну, что в двух шагах от нашей беседки.

Все трое проследовали в таверну; Олвин и Юнни — на ногах, Иддир — на лапах.

— Итак? — Продолжил вопрошать гном со свойственной ему настойчивостью, упрямством, упорством и упёртостью.

— Этот тип чужд нам и по духу, и по плоти, — Заговорила хозяюшка, присаживаясь. — До крайности он мерзким показался, ведь вёл себя он вызывающе весьма. Я молчала, видя, как поганит он обеденный наш стол, марая на нём скатерть дорожной обувью своей. Однако нестерпимо стало, как обхватил он талию мою, и двинула ему я что есть мочи за такую дикость. Передёрнуло меня в тот миг от гнева, ибо, хоть не видела лица его, не разглядела, но всё же сразу вспомнилось, как маленькой ещё похитили меня в Лихие годы, перебив родню, и ходила я в колодках, превозмогая боль всю и усталость; когда морили голодом и холодом её людишки гадкие и чёрные; когда недоедала и недосыпала она, терпя все муки и страданья, лишённая всех благ; когда чёрным было небо над моей главою, и изодранными в кровь были мои стопы; когда меня, ребёнка пола женского, работать заставляли, ведь гномы наиболее выносливы из всех рас, что есть на свете; когда кидали мне огрызки да чёрствые по виду и по вкусу сухари, точно дворовой собаке — но и к собакам относятся лучше в разы…

— И мои родители куда-то делись. — Сказала самой себе Иддир, ни к кому не обращаясь. — Как вылупилась из яйца в гроте, так и живу… Нам было тогда по шесть; и шесть же хоть не лет, но долгих месяцев мытарств и скитаний, но куда б я не казала, и где б ни пролетала, не могла я отыскать тебя.

— Равно как и я. — Сурово добавил Олвин, до этого хранивший глубокое молчание. — И это очень странно, ведь и я, со стороны своей, все горы перерыл, как если бы я — подземельный крот. Мальчишкой вплавь по речке, и в лес — во все глаза… Уж не помню: как же ты спаслась? Упоминала, но запамятовал я.

— Вырвалась однажды, мучительно все путы изорвав зубами. Тогда и проявился тот мой дар, с рождения которым я владею — а именно магия да рунное же ремесло: я наслала на обидчиков пусть временное, но заклятье, и освободилась вот из плена. Ларуал, на моё счастье, помогла развить всё это дальше. Но не говорите никому, а то и так все косятся и ведьмою меня считают! Пусть для всех я буду просто владетельницей таверны, и не сверх того.

— Как мы были тогда рады встрече! Правда, Олвин? — Спросила Иддир, подмигивая гному.

— Ты думаешь, что этот тип — из того тёмного племени? Из чёрных людей? Но прошло уж двадцать лет: гномы вышвырнули их из этих мест навеки. И хвала богам, никаких сражений не предвидится — хотя, право же, я б не отказался биться даже с великаном, как Сигрун Победитель, что Еттина свалил; об усекновении главы последнего ходят целые мифы да легенды!

— Это не люди; это нелюди. — Замотала мордой Иддир. — Ни гномов, ни драконов они не любят. И с эльфами не водятся. Они — нежить, а нежить никогда нельзя убить до конца, ибо над ними Тот, кто призывает…

— Что? — Переспросил Олвин, непонимающе мигая.

— Ужель ты думаешь, что просто так сидела я в беседке, свиток за свитком перебирая? — Подтвердила Юнни. — Я не успокоюсь, пока не отомщу за унижение своё, даже если б прошёл целый век. Те, кто издевался надо мною, наказания не получили — они убереглись тогда, когда наш народ пошёл на них сечью праведной, достойной, справедливой. Много полегло в ту ночь тех сволочей и тварей, но именно мучители все те выжили, и скрываются — пока сокрыто от моих глаз, где именно. Но я найду, и разберусь!

В глазах у благородной гномки блеснул яркий огонёк, преисполненный возмездия. И если б стоял рядом враг — неминуемая кара обрушилась бы на него, ибо подросла некогда юная гномка, и может постоять, как за себя, так и за других.

— Засиделся я, увы. — Вставая, высказался Олвин на прощание. — Пора мне в путь-дорогу до своей берлоги. Ибо выспаться мне следует, ведь вставать мне ни свет, ни заря. Трудиться, трудиться, и ещё раз трудиться, не покладая рук.

Но огнехвост, не будь глуп и бестактен, просто так не захотел отпускать друга своего друга — белка более не серчала, вела себя тихо-мирно, не бунтуя, и теперь ластилась хвостом у ног Олвина; она поняла, что у гнома и в мыслях не было причинить ей вред, ведь слишком многие польстились бы на шапку из беличьей шкурки.

— Ты смотри, — Подивился тот. — А я думал, сие животное сгрызёт меня и даже не подавится.

Не в правилах гнома шутить, но настроение у него сегодня было отличное, хотя и несколько подпорченное воспоминаниями о былом, да ловлей пушистого грызуна, ведь затрачен был на это целый день.

На следующий день, уже к концу работы, обступили гномы Олвина, расспрашивая о том, о сём — ведь там, во глубине Энгерских руд, на месте первом и втором лишь кирка да удобный лом; где топот, гул, да молоточков стук и звон.

После, уже расходясь, один из рабочих артели спросил у своего мастера, домой ли сразу поспешит, аль ещё куда свернёт — авось нелёгкая куда-то занесёт?

— Я знаю, куда я сегодня заверну. — Загадочно произнёс Олвин. — Туда, откуда струится дивный запах, прекрасный носу аромат. Я иду туда, где льётся и вкуснейшее пиво, и чёрный эль, и райская медовуха; я иду туда, где умелые руки выпекают боевой хлеб, блинчики, вертушки, пышуги, кашу из тыквины и печёные в золе каштаны; туда, где можно полакомиться хорошо приготовленным лакомством из заморского фруктуса; наконец, туда, где меня ждёт приятная беседа, и где рады мне всегда…

Свиток #11. Ледяное дыхание Ёллейн

Ларуал, что из рода Олова сидела на высоком холме, у подножия Рунного камня, на котором были нанесены по кругу все старшие руны. Казалось, гномиха умерла или крепко спала — сидела она вся, оцепеневшая, недвижимо, но с открытыми глазами.

Грозная на вид мать гномов сама была, точно Рунный камень — возможно, древними знаками и символами было испещрено всё её тело, но особенно бросались в глаза следующие татуировки: на её лице, а именно на лбу справа отчётливо проступали три руны «иса», которые действовали как остановка и заморозка — Ларуал невозможно было нанести ущерб и рану даже отравленными стрелами); на щеке хорошо виднелась (и так же справа) шипообразная руна «турс» — тоже для защиты; на шее гномихи можно было различить руну «ансуз», благодаря которой Ларуал поддерживала связь с высшими силами и имела способность призывать небесного покровителя.

Многое повидала в своей жизни Ларуал, ибо было ей уже полтора столетия; полжизни, по гномьим меркам. Обычно невозмутимая, сейчас она была чем-то встревожена, ведь не просто так мать гномов бодрствует и мудрствует на сём холме вот уже четвёртый день, вдали от всех, от чужих ушей и глаз.

Мать гномов… Я сказал — мать? Ах, да: в этих краях без неё никуда, и гномы ни разу не пожалели, что именно Ларуал они выбрали для своих духовных нужд. Наставница, советница, целительница и наставница своего рода, которую все уважают за недюжинный ум и проницательность; сильная, немногословная и справедливая, Ларуал помогала каждому и не брала за это мзды, хотя за все её потуги наград скопилось бы на целую пещеру. Это была очень строгая женщина, и самая настоящая воительница, что защищала гномьи владения как в то время, когда мужчины гномов уходили за великою добычей, так и во время войн (а таких на её веку случалось не одна и не две, включая Лихие годы). Она неустанно правила этими землями, своим родом уже много лет, не являясь королевой, ибо Совет никак не мог выбрать единого короля; каждый род давно выбрал себе жрицу, расширил ей полномочия и на том всё остановилось.

В первый день своего пребывания на холме мать гномов провела над одной из рун горячей лучиной, дабы пробудить стихию огня; во второй день окропила влагой, дабы пробудить стихию воды; в третий день посыпала солью, дабы пробудить стихию земли; наконец, сегодня Ларуал использовала дыхание, дабы пробудить стихию воздуха.

Активировав все четыре стихии, посовещавшись с богами, получив ответ и завершив обряд, гномиха начала собираться в обратный путь, к себе в пещеру (либо на капище — кто их, ведуний, разберёт?), но тут почувствовала на себе чей-то взгляд, и про себя улыбнулась. Не оборачиваясь, она проговорила:

— Я помню маленькую девочку, испуганную, но вместе с тем очень смелую, что много-много лет назад постучалась ко мне в сырую, дождливую ночь; босой и грязной ты пришла ко мне, в изорванном и подранном плаще, с покрытою главой, и с капюшона капала водица в три ручья. Из-под него выглядывали дикие глаза, что помощи искали, и в руках твоих был старый престарый фонарь, светивший очень тускло. И на правом твоём, ещё не окрепшем детском плечике восседал маленький беспокойный дракон; крепко он вцепился в плащ, и не отпускал. Теперь же вижу я перед собой повзрослевшую, возмужавшую деву… Давно не захаживала ты ко мне, Юнни! Что привело тебя ко мне?

Юнни (а это была именно она) покраснела; её лицо залилось краской, щёки так и горели! Как мать ей стала в своё время Ларуал, и многим знаниям обучила, включая готовку зелий из целебных кустрав и разжигание особого костра.

— Совершала ты обряд — не помешала ль я?

— Я уже закончила. — Сказала мать гномов, вставая.

Вместе они пошли прочь от Рунного камня, не оглядываясь по сторонам.

— На твоём лице немой вопрос; хочешь знать, отчего враждуют меж собою три гномьих рода, что не поделят?

— О да.

— А ещё тебе покоя не даёт тот незнакомец, что наведался на днях в таверну?

— И это тоже.

Ларуал остановилась, и возложила ладони свои на плечи гномке, и сказала:

— Стала ты и статна, и мудра; на всё найдёшь ответ сама.

Ларуал точно след простыл… Магия!

Юнни вернулась к себе, и разложила карточки с нанесёнными на них рунами. И вот, выпало ей, что пожаловал тогда в «Коннахт» шпион, соглядатай из чернолюдов, дабы с малого начать да осмотреться; мести ищет тот народ, за поражение в Лихие годы, отмщения жаждет. И выпало ей ещё, что род меди с родом железа враждует, а род олова пытается их помирить, но тщетно. Карты говорили, что гномы из рода меди недовольны, что слишком властной стала Ларуал по разумению их, а гномы из рода железа хотят над собой королём Олвина; спят и видят это — однако ж, сего не желает сам Олвин, да и негоже это, будто бы по наследству власть передаётся. Это запрещено Советом, но ведь столько воды утекло! И разве Берилла — не правнучка Ронфутта, а оба властвовали в Гномгарде.

Юнни была очень хозяйственной гномкой, и держала в своей уютной пещере-норке рассаду комнатных растений, а также кур — а курица сидит и жмурится; дожидается хозяйку. Но стоило Юнни отвлечься на пару мгновений — хвать, а курицы-то и нет! Курица больше не жмурится; нет больше курицы… Кто слопал?

— Ах, ты ж, рыжая, бесстыжая лиса! — Накинулась было гномка на воровку, но та уже сбежала далеко-далеко, виновато поджав хвост, и в пасти — бездыханная курочка. И не лень же было лисице спускаться под горку!

Тем временем Олвин в очередной, уже второй раз налетел на камень, о который уже спотыкался, когда относил в мешке пойманного им огнехвоста. В этот раз времени у гнома было чуть больше, и он решил докопаться до истины, а именно выяснить, откуда взялся на дороге этот достаточно крупный по своим размерам булыжник, и отчего его до сих пор никто так и не убрал.

Гному, как это ни странно, удалось прочесть руны, нацарапанные кем-то на этом валуне, хотя тогда, вечером, он не мог разобрать ничего. И зря он это сделал: видимо, сработало какое-то заклинание, и прямо в центре камня отпечаталось чьё-то дивное лицо!

«Зеркало, не зеркало… Что это? И кто?», мелькали в голове у Олвина разные мысли.

Сначала гном попытался приподнять камень, чтобы вглядеться повнимательнее в образ, им, камнем, источаемый, но не тут-то было: при всей своей природной, физической силе Олвин не смог даже сдвинуть с места тот достаточно небольшой объект — большой, как препятствие на дороге, но малый, чтобы совладать с потомком Нейна.

Наконец, камень поддался, но теперь этот чудо-булыжник показывал сбитому с толку гному не только лицо, но и всё тело той, которая…

«Интересно, а кто это?», бормотал Олвин. И чем больше он вглядывался в образ, тем больше этот образ захватывал его.

То была самая что ни на есть великанша — вот только таких красивых он не видывал никогда: никакого внешнего уродства, утончённая фигура, даже талия; светлые локоны волос, и васильковые глаза. Точно эльфийка или представительница людей из рода Варианна — но слишком уж большая да высокая; для неё, пожалуй, даже гора Энгер будет только по колено в высоту!

Великанша там, в камне, ходила-бродила по какой-то лужайке, и, по всей видимости, почуяла, что за ней кто-то пристально наблюдает; лицезреет, не отрывая своих глаз. Ходячая глыба нагнулась, и приблизила своё лицо к порталу; розоватые губы насмешливо скривились в ухмылке, но для Олвина это уже не имело никакого значения в абсолюте — точно завороженный, он пялился на ту, которая с интересом его разглядывала, рассматривала.

— Олвин! — Позвала она. — Олвин!

— Да, моя госпожа? — Гном был словно загипнотизирован ею.

— Иди ко мне!

— О да, моя госпожа…

— Но для этого тебе придётся меня найти! Разыщешь Ёллейн среди льдов и снегов, на крайнем севере… Да смотри не замёрзни на полпути!

Гном застыл в безмолвии: образ Ледяной королевы исчез! И руны на камне — тоже. Теперь это был самый простой булыжник, не более того…

Перемену в Олвине заметили не сразу — это был всё тот же трудяга, работяга; однако, медленно, но верно гном замерзал, постепенно становясь каким-то чёрствым, мрачным, отстранённым — чары колдуньи обволокли и больше уже не отпускали.

Когда Олвин пожаловал в «Коннахт», всё уже было давно убрано — любой в этом мире имеет право на отдых.

— Олвин! — Окликнула осунувшегося гостя Юнни: от неё не укрылось, что бравый гном не в духе, и уже давно.

— Да?

— Тебя явно что-то беспокоит. Говори.

— Тебе показалось. — Уклончиво ответил тот: похоже, он не желал говорить на эту тему.

— Вот чего ты хмур? Опять не поел, словно моя стряпня тебе больше не по нраву. — Присев рядышком, гномка легонько дотронулась до плеча своего друга.

— Одну из шахт нынче завалило; хорошо, что никто не пострадал.

— Уверена, что это не единственная причина твоей апатии.

Олвин молчал. И на следующий день была такая же картина.

— Я знаю, что это: это ледяное дыхание Ёллейн. — Юнни была мудрее многих смертных, многих из уже почивших и ныне живущих. — Ёллейн да Ёллейн! Заладил одно и то же. Не издал ни звука, но я всё поняла без слов. Не кушаешь; ни капли не пригубил из-за неё.

Олвин посмотрел на Юнни, небрежно расплатился (хотя ни к чему не притронулся), встал из-за стола и вышел, не проронив ни «а», ни «б».

Трактирщица чуть не разревелась, но вовремя взяла себя в руки — и всё же одна слезинка предательски побежала по щеке. Огнехвост заворчал и уткнулся мордочкой в ладони гномки, сложенные на переднике.

«Ничего! Всё в порядке, малыш; это временное…», мысленно шептала она, гладя зверька по голове, но на душе скребли кошки.

На руднике работа встала — если с мастером не всё в порядке, из строя выходит и вся артель.

— Олвин, бык тебя дери! Какая муха укусила? Не с той ноги ты, что ли, встал… — Шумели одни рабочие.

— Ни одного дельного предложения за все эти дни! Топчемся на месте. Ни взад, ни вперёд, ни в бок, никак. — Роптали другие.

— Кажется, сегодня не сдвинемся снова; даже до простого стёклышка не добрались, ибо не бурили ничего. — Возмущались третьи.