Я спросил их: «Чье это место?» Они ответили: «Оно принадлежит нам, ради него мы тронулись в путь, отсюда приходят белые лошади, здесь рождается голубой ветер».

Вот что поведал жителям Рутамяты Серый Всадник на Верховом Коне, уверяя, что это все, что он знает, а знал бы что еще, непременно бы рассказал.

Папы и мамы, братья и сестры, тети и дяди Белой Лошадки и Голубого Ветерка судили-рядили, не выдумал ли Серый Всадник на Верховом Коне всю эту историю из головы, или все и впрямь было так, как он рассказывает.

Вот эту-то историю и рассказывают иногда молодому поколению на западе страны Рутамяты, когда тарелки помыты, а вечерняя прохлада сменила летнюю жару, или если дело происходит зимой, уже зажжены лампы и камины.

Однажды в стране Рутамяте появился Серый Всадник на Верховом Коне. Видно было, что скакал он долго-долго. Как на родного брата был он похож на того Серого Всадника на Верховом Коне, что рассказывал о Белой Лошадке и Голубом Ветерке.

Он остановился в Крем-Торт-тауне. У него было грустное серое лицо и грустные темно-серые глаза. Говорил он коротко и решительно. Иногда казалось, что его глаза вот-вот вспыхнут, но нет – вместо огня в них появлялись тени.

Но однажды он все-таки рассмеялся. Случилось так, что запрокинув голову к небу, он разразился громким, долгим, раскатистым смехом.

Он медленно скакал на сером коне по Главной улице к Дому Большой Катушки, на которую наматывался канат, подтягивающий назад маленький городок, когда ветер относил его вдаль. И вот ему навстречу – шесть девочек, у каждой по шесть золотистых косичек и по шесть воздушных шариков. Да-да, у каждой без исключения шесть золотистых косичек, а на конце каждой косички привязан шарик. Дул легкий ветерок и шарики, привязанные к хвостикам косичек, качались то медленнее, то быстрей, смотря по тому как дул ветер – сильнее или слабее.

Глаза Серого Всадника посветлели впервые с того момента, как он попал в городок, а лицо его озарилось надеждой. Поравнявшись с девочками и плавающими над золотистыми косичками шариками, он осадил коня.

«Куда вы идете?» – спросил он.

«Кто-то-то? Кто-кто-кто?» – запищали девочки.

«Вы вшестером и все ваши шарики. Куда вы идете?»

«О-то-то. Назад, туда, откуда пришли», – они завертели головами, отчего конечно завертелись и воздушные шарики, потому что они держались за чудесные косички, а косички – за головы девочек.

«А куда вы шли до того, как повернули назад, чтобы вернуться туда, откуда пришли?» – спросил он просто для того, чтобы спросить.

«О-то-то, мы пошли и шли все прямо и прямо и смотрели во все глаза», – отвечали они просто для того, чтобы что-то ответить, и так кивали и так крутили головами, что все шарики тут же закивали и закрутились тоже.

Они продолжали разговаривать, он спрашивал просто для того, чтобы спросить, а шесть девочек с шариками отвечали просто для того, чтобы ответить.

Наконец на его грустном лице появилась улыбка, а глаза вспыхнули как утреннее солнце над полем спелой пшеницы, и он попросил: «Расскажите мне о шариках, вот о чем мне хочется услышать – о шариках».

Первая малышка подперла подбородок большим пальцем и бросила взгляд на шесть шариков, качающихся в легком ветерке у нее над головой: «Шарики – это мечты, которые приносит ветер. Красные шарики приносит западный ветер, голубые – южный. А желтые и зеленые – восточный и северный».

Вторая девочка приставила палец к носу, взглянула на шесть кивающих над ее головой шариков, похожих на цветы на холме, обдуваемые легким ветерком, и сказала:

«Когда-то шарики были цветочками, а потом устали и превратились в шарики. Однажды я слышала, что сказал один шарик. Он говорил сам с собой, ну прямо как человек: „Когда-то я был желтым цветком тыквы, торчащим прямо у земли, а сейчас я желтый шарик, летаю высоко в небе, и никто не может на меня наступить. А мне всех с высоты видно“.

Третья малышка схватилась за оба уха, как будто боялась, что они закачаются, когда она будет прыгать, быстро крутанулась, и посмотрев на шарики, произнесла такие слова:

«Шарики – это пена. Они берутся оттуда же, откуда мыльные пузыри. Давным-давно они просто скользили по воде в реках, океанах и водопадах, летели вниз в каменистых каскадах, в любой, какой хочешь воде. Ветер замечал пузыри, подхватывал их и уносил прочь, приговаривая: „Теперь вы воздушные шарики, летите, поглядите мир“.

Четвертая маленькая девочка высоко подпрыгнула, и все ее шарики подпрыгнули вместе с ней, как будто хотели оторваться и улететь прямо в небо, а когда девочка приземлилась и встала на ножки, она повернула голову так, чтобы видеть свои шарики и дала самый короткий ответ:

«Шарики помогают глядеть вверх, они держат шею прямо».

Пятая девочка постояла на одной ноге, постояла на другой, наклонила голову к коленкам, поглядела на кончики пальцев ног, потом резко выпрямилась, взглянула на парящие шарики с желтыми, красными и зелеными пятнышками и сказала:

«Шарики убежали из сада. Посмотри на эти деревья, на них растут апельсины вперемежку с оранжевыми шариками. Посмотри на яблони, на них вперемежку красный пипин и красные шарики. Посмотри на арбузы. Длинные зеленые шарики с белыми и желтыми полосками – это душа арбуза. Она убежала от него, распрощалась с ним».

Шестая и последняя девочка постучала левой пяткой о правый носок, заложила большие пальцы за уши, помахала остальными в воздухе, потом прекратила ерзать и дрыгаться, застыла, глядя на свои шарики – шарики тоже совершенно успокоились, потому что исчез ветер – и промурлыкала, как будто самой себе под нос:

«Шарики убежали от шутих. У каждого шарика – своя шутиха. Все шутихи разрываются о страшным треском, а когда они разрываются о страшным треском, шарики становятся легкими и могут убежать от этого страшного треска и ускользнуть от огня. Без этого они не могут стать шариками. Они становятся легкими, потому что убегают от огня».

Серый Всадник слушал девочек, а лицо его озарилось надеждой, глаза засияли, и он дважды улыбнулся. А распрощавшись с ними, он запрокинул голову к небу и разразился громким, долгим, раскатистым смехом.

Покидая городок, он обернулся и последнее, что увидал, были девочки, каждая с шестью шариками, привязанными к шести косичкам, торчащим за спиной.

Одна из девочек постучала левой пяткой по правому носку и сказала: «Что за милый человек, наверно он наш дядюшка. Если он вернется снова, мы его спросим, что он думает о том, откуда берутся воздушные шарики».

Остальные пятеро ответили хором: «Да» или «Да, да» или даже «Да, да, да» – так быстро, как это делает шарик, когда убегает от огненной шутихи.

Иногда в январе идешь по проселочной дороге, поднимешь глаза к небу и вдруг видишь, что оно близко-близко.

Иногда в такие январские ночи звезды похожи на цифры, накорябанные школьницей, делающей уроки и только-только начавшей учить арифметику.

Вот в такую ночь Сенди Спорщикморщик шел по проселочной дороге туда, куда собирался идти – к дому Винни Вертихвостик, дочери мятного короля, живущего неподалеку от Печенка-с-луком-сити. Когда Сенди поднял глаза к небу, ему показалось, что небо вот тут прямо у него на носу, а на нем звездная надпись, как будто школьница решала арифметические примеры, вот цифра 4, а вот 7, и снова 4, и снова 7, и так по всему небу.

«Что за дикий холод?» – спросил сам себя Сенди Спорщикморщик. – Самая дикая дичь не такая дикая, как этот холод и ледяной ветер».

«Дорогие мои варежки, грейте мои пальцы», – время от времени повторял он своим вязаным шерстяным варежкам.

Дул страшный ветер, он как будто схватил Сенди за нос холодными ледяными мокрыми тисками, и они крепко держали нос и кололи его как булавками. Сенди стал тереть нос вязаными шерстяными варежками, тер-тер, пока холодные ледяные мокрые тиски не разжались. Нос снова стал теплым, а Сенди сказал: «Спасибо вам, варежки, за то, что вы согрели мой нос».

Он разговаривал с вязаными шерстяными варежками, как будто они два котенка или щеночка, два маленьких медвежонка или крошки-пони. «Вы мои приятели, вы мои спутники», – говорил он варежкам.

«А вы знаете, что у меня тут под левым локтем? – спросил он у варежек. – Сейчас я вам расскажу, что у меня тут, под левым локтем».

«Это не мандолина и не губная гармошка, не аккордеон, не органчик и не скрипка. Это гитара, особая испанская, исструнская, иззвонская гитара».

«Да-да, мои варежки, говорят, что такой здоровяк молодой, как я, должен иметь пианино. Когда играешь на пианино слышно всем в доме, к тому же на него удобно класть шляпу, пальто, книгу или цветы».

«Чихал я на это, варежки. Я им сказал, что видел в витрине скобяной лавки особую испанскую, исструнскую, иззвонскую гитару за восемь с половиной долларов».

«Так вот, варежки – вы меня слушаете, варежки? – после того, как была вылущена вся кукуруза, вымолочен весь овес и выкопана вся брюква, я положил восемь с половиной долларов в жилетный кармашек и отправился в скобяную лавку».

«Большие пальцы я засунул в жилетные кармашки, а остальными помахивал в воздухе как настоящий мужчина, гордый тем, что он собирается предпринять. Я сказал продавцу в скобяной лавке: „Сэр, товар, который мне желательно купить этим вечером, мне, одному из ваших лучших клиентов, товар, который мне желательно иметь, когда я его себе куплю, этот товар на витрине, сэр. Испанская, исструнская, иззвонская гитара“.

«А теперь, варежки – если вы меня слушаете – теперь я взял эту испанскую, исструнскую, иззвонскую гитару, чтобы спеть серенаду у дома Винни Вертихвостик, дочери мятного короля, живущего неподалеку от Печенка-с-луком-сити».

Холодный ветер жутко холодной ночи дул и дул, пытаясь выдуть гитару из-под локтя Сенди Спорщикморщика. И чем сильнее ветер дул, тем крепче Сенди прижимал гитару локтем, чтобы она никуда не делась.

Он шел и шел, шагая широким шагом, пока наконец не остановился, не выставил нос и не принюхался.

«Унюхал я что-нибудь или нет?» – спросил он, растирая нос вязаной шерстяной варежкой, пока тот снова не согрелся, а затем опять принюхался.

«Ах-ах-ах, вот тут растет мята у дома мятного короля и его дочери Винни Вертихвостик».

Наконец он подошел к дому, стал под окном и взял гитару, чтобы петь и аккомпанировать себе на гитаре.

«А теперь скажите мне, – обратился он к варежкам, – снять мне вас или не снимать? Если я вас сниму, холодный ветер жутко холодной ночи заморозит мне пальцы, так что они застынут словно льдышки, а как застывшими, жутко холодными пальцами играть на гитаре? Нет, я буду играть в варежках».

Так он и сделал. Он стал под окном Винни Вертихвостик и заиграл на гитаре в варежках, в теплых вязаных шерстяных варежках, которых он звал своими приятелями. Впервые молодой здоровяк пришел к своей милой, чтобы в жуткую ночь с холодным ветром и жутким холодом играть ей на гитаре в варежках.

Винни Вертихвостик открыла окно и бросила ему перышко пуночки в подарок, на память о ней. Еще долго потом милые в стране Рутамяте говорили своим возлюбленным: «Если хочешь на мне жениться, дай мне послушать, как в зимнюю ночь ты играешь под моим окном на гитаре в варежках».

А когда Сенди Спорщикморщик отправился домой, широко шагая широким шагом, он сказал своим варежкам: «Эта особая испанская, исструн-ская, иззвонская гитара принесет нам счастье». Он поднял глаза, ему показалось, что небо совсем близко, а звезды похожи на цифры в арифметических примерах школьницы, которая учится писать цифру 4 и цифру 7, и снова 4 и снова 7, и снова, и снова, и снова.

Когда в стране Рутамяте подрастают девочки, их учат тому, что надо делать и что не надо.

«Никогда не брыкайся ножкой в туфельке в сторону луны, если это время Бальной Луны, когда тонкий молодой месяц похож на носок и пятку ножки танцовщицы», – вот что советовал мистер Хоч, отец Крошки Капризули Хоч, своей дочери.

«Почему?» – спросила она.

«Потому что твоя туфелька полетит все выше и выше, прямо к месяцу и наденется на него, как будто месяц – ножка, готовая пуститься в пляс», – отвечал мистер Хоч и продолжал:

«Давным-давно между всеми ботинками, стоящими в спальнях и шкафах, разнеслась тайная весть.

Вот какой они секрет шептали друг другу: «Сегодня ночью все ботинки, туфельки и сапоги в мире отправятся на прогулку без ног. Сегодня, когда те, кто носит нас на ногах днем, улягутся спать, мы поднимемся и выйдем и будем гулять там, где всегда гуляем днем».

В середине ночи, когда все люди спали в своих кроватях, ботинки, туфельки и сапоги вышли из спален и шкафов. По улицам, по тротуарам, вверх-вниз по лестницам, вдоль коридоров топали, шагали, ковыляли ботинки, туфельки, сапоги.

Одни шли мягко, скользили легко и плавно, как люди днем. Другие ступали тяжело, с силой давя на каблуки, медленно перенося всю тяжесть на носки, как люди днем.

Одни выворачивали носки внутрь и косолапили, другие ходили пятки вместе, носки врозь, точно так же, как люди днем. Одни бежали радостно и быстро, другие тащились медленно и грустно.

В Крем-Торт-тауне тогда жила одна молоденькая девушка. Той ночью она вернулась домой с танцев и так устала от танцев всю ночь напролет: круг, круг, поворот, шаг туда, два сюда, топ носком, топ-топ каблучком, вперед, назад и опять на месте. Она так устала, что сбросила только одну туфельку, повалилась на постель и уснула, так и не сняв другой.

Она проснулась, когда было еще темно, выглянула в окно, поглядела на небо и увидела Бальную Луну, танцующую высоко в темно-синем море лунного неба.

«Что за месяц – прямо лунная бальная туфелька», – пропела она про себя.

Она открыла окно, снова воскликнула: «Что за месяц», и брыкнула ножкой в туфельке в сторону луны.

Туфелька соскочила и взлетела вверх, все выше и выше в лунном свете.

Она так и не вернулась назад, эта туфелька. Ее больше никто не видел. Когда девушку спросили, где ее туфелька, она ответила: «Она соскользнула с моей ноги и взлетала все выше и выше, пока я наконец не увидела, как она наделась прямо на месяц».

Вот объяснение того, что папы и мамы в стране Рутамяте говорят своим подрастающим дочерям: «Никогда не брыкайся ножкой в туфельке в сторону луны, если это время Бальной Луны, когда один конец месяца похож на носок, а другой – на пятку ножки танцовщицы».

7. Одна история

Козел Пламень и Гусь Плюх спали под открытым небом. Над ними стояли низкие сосны, а прямо над соснами были звезды. Домом служила белая песчаная отмель, песчаный пол их дома спускался к Большому Озеру Шумящих Вод.

В вышине над песчаной отмелью, над шумящими волнами была обитель туманных людей, творящих туманные картины. Серыми и голубыми, чуть-чуть с позолотой, а чаще с серебром, были эти картины.

В вышине над обителью туманных людей, творящих туманные картины, в вышине над ними, были звезды.

Звезды всегда надо всем и выше всего. Козел Пламень снял рожки. Гусь Плюх отстегнул крылья. «Вот тут-то мы и устроимся на ночлег, – решили они, – вот тут у соснового ствола на песчаной отмели рядом с шумящей водой. В вышине надо всем будут звезды – как всегда выше всего».

Козел Пламень положил под голову рожки. Гусь Плюх положил под голову крылья. «Лучше места не найдешь», – решили они, скрестили на счастье пальцы – так всегда делают, чтобы отогнать зло – улеглись рядком и заснули. Пока они спали, туманные люди рисовали свои картины, серые и голубые, чуть-чуть с позолотой, а чаще с серебром. Вот что рисовали туманные люди, пока Пламень и Плюх спали. А надо всем сияли звезды – как всегда выше всего.

Они проснулись, Козел Пламень надел рожки и сказал: «Уже утро».

Гусь Плюх надел крылья и сказал: «Начался новый день».

Они сели и огляделись. Там, где всходило солнце, медленно поднимаясь над горизонтом, там, где шумящие воды Большого Озера смыкались с восточным краем неба, показались люди и животные, черные или темно-серые, почти черные.

Первой шла большая лошадь с открытым ртом, откинутыми назад ушами и кривыми как два серпа ногами.

Шел верблюд с двумя горбами, так медленно и величественно, как будто у него впереди была вечность.

Шел слон без головы, на шести коротких ногах, а за ним множество коров. Шел мужчина с дубинкой на плече и женщина с корзиной за спиной.

Так они вышагивали, и казалось, они идут в никуда. Они шли медленно, как будто у них куча времени, а больше им и делать нечего. Как будто им определено делать именно это, определено давным-давно, вот они и вышагивают.

Временами голова лошади слабела и опускалась, а потом поднималась снова. Временами горбы верблюда слабели и опускались, а потом поднимались снова. Иногда дубинка на плече у мужчины вырастала и тяжелела, и он шатался под ее тяжестью, а потом его ноги становились больше и крепче, он выпрямлялся и шел дальше. Иногда корзина за спиной у женщины росла и тяжело повисала и женщина шаталась под ее тяжестью, но потом ее ноги становились больше и крепче, она выпрямлялась и шла дальше.

Это было эффектное зрелище, цирковая программа, представление, развернутое на востоке неба перед глазами Пламеня и Плюха.

«Что это такое, кто они и почему они пришли?» – спросил Гусь Плюх у Пламеня.

«Ты спрашиваешь потому, что хочешь, чтобы я тебе ответил?»

«Да, я в самом деле хочу правдивого ответа на свой вопрос».

«Разве отец или мать, дядя или тетя, знакомые или родня не говорили Плюху что это, да как это?»