Помоги проекту - поделись книгой:
Екатерина Гликен
Как ни крутись
Предисловие от автора
Маленькая модная собачонка повизгивала у ног Марии Ивановны. Мария Ивановна, устроившись на самом краю резного кресла, глазами, полными слёз, следила за мужем. Ласточкин мерил шагами просторную залу.
– Золото спрячь, – загибал он пальцы на руке. – Бумаги отдай Федотову, он знает, что с ними делать. Сержанту заплати, он пропустит, я договорился. И самое главное, запомни, ни при каких обстоятельствах не сболтни о золоте: ты знаешь только про бумаги, а где остальные деньги молчок, ты просто жена – и всё, а какие я там делишки кручу-верчу, ты знать не знаешь. Поняла?
Ласточкин резко остановился и строго поглядел на жену. Та зашлась в рыданиях.
– Ну, будет, будет, Маша! Ну, дети же, ты посмотри, зачем ты так? Ведь мы всё знали. Знали же?
В комнату, и правда, заглядывали двое белобрысых пухлых детей.
– Ну, ты посмотри на них, – Ласточкин указал на сыновей. – Посмотри, какие у нас дети. Разве это того не стоило? Мы сыты, обуты, одеты. Дети учатся в престижной школе. Маша!
Мария Ивановна выбежала из комнаты.
– Не хочу! Не хочу! – выкрикнула она.
– А что хочу?! – рассердился Ласточкин. – В нищете, как все? Так хочу? Что ж ты сразу не сказала-то? Вот тогда, сразу, лет пять назад, так бы и сказала. Нет, Маша! Тогда ты была не прочь пожить на широкую ногу. Машину, собаку… Маша!
Ласточкин наконец настиг жену в гранатового цвета, обшитой бархатом прихожей и обнял, прижав к себе крепко-крепко.
– Маша, но ведь, может, всё обойдётся?
Мария Ивановна ударила его обеими руками и снова потонула в беззвучных рыданиях.
– Машенька, но ведь мы, мы же, может быть, – словно выдавливал из себя слова Ласточкин. – Ведь мы, Маша, может, и последний раз… видимся.
Он задержал дыхание, чувствуя, что и сам сейчас готов разрыдаться. Готов, как мальчишка, забиться в самый дальний угол квартиры и нипочём не выходить оттуда. Спрятаться, бросить всё. Выйти из дома и больше не возвращаться. Напиться вдрызг… Не получится. Там, за углом, если не сразу в подъезде, поджидает снайпер, а, может, и пацаны с кастетами, кто знает, на что хватило фантазии у конкурентов. Может, напиться сразу в подъезде и заснуть? Пусть делают, что хотят, лишь бы не будили…
– Коля! – Мария Ивановна обвила шею мужа руками. – Коля! Не ходи!
– Маша, ну, как не ходи?.. Я должен…
– Никому ты ничего не должен! Коленька. Останься. Через неделю все это закончится! Коля!
– Но ведь они ворвутся сюда, Маша… И дети увидят, ты только подумай…
– Пусть! Пусть!
– Нет, Маша, так нельзя. Пусть дети растут. Ты знаешь, я, признаться, горжусь собой. Я обеспечил им, – тут Ласточкин немного замешкался. – Обеспечил вам хорошее будущее. Прекрасная квартира, тебе не надо работать больше никогда, денег – куры не клюют. Да, нечестно… Да, Маша! Да! А как? Как, я тебя спрашиваю, ещё можно в нашей стране стать богатым? Диссертацию написать? Изобрести лекарство от рака? Нет, Маша, только грабёж. Грабёж, Маша, да! Да, я обворовываю таких же нищих, каким был сам. Да, но… Но ведь все так. Кто имел возможность, все так, Маша! Кто не так, просто у них нет такой возможности. У сержанта золотой унитаз, мы хотя бы до этой пошлости не опустились… Я смог, Маша, я смог обеспечить себя и свою семью, я мужик. Не хлюпик, не нытик, не бухаю во дворе на скамейке. Разве ты плохо жила до этого проклятого момента?
– Коля, а ты вспомни? Помнишь, как мы к Богомольцеву ходили? На третьем курсе? – Мария Ивановна улыбнулась сквозь слёзы. – А ты зачёт ему с первого раза сдал, помнишь? Мы праздновали! О, какие у нас были праздники. До сих пор запах, когда варится картошка, мне напоминает праздник. Мы тогда раздобыли свиные рёбра где-то по дешёвке, варили их, варили…
– А, знаешь, я заходил к Богомольцеву, – перебил её Ласточкин. – Я не говорил тебе, тогда это казалось несущественным. Сейчас почему-то вспоминаются всякие глупости. Говорят, перед смертью вся жизнь пробегает…
Мария Ивановна снова зашлась слезами. Она сползла по стене на пол и рыдала прямо в прихожей, свернувшись в позу эмбриона.
Ласточкин сел рядом:
– Знаешь, он тогда рыдал…
– Кто? – отняла руки от лица Мария Ивановна.
– Богомольцев рыдал. Как ребёнок. У него, знаешь, Маша, такие кулачки сухонькие, маленькие, почти детские, ведь он совсем старик тогда был… Он этими кулачками себя в грудь бил и плакал.
– Когда же это было?
– Когда он ушёл с кафедры политологии. Я заканчивал пятый курс, думал над темой диссертации. Не говорил тебе, мы и сами концы с концами еле сводили, набрал подарков и – к нему. Ведь он единственный преподаватель был, который заставлял нас учиться. Никого не пропускал просто так ни за какие деньги, ни за связи. Ну, вот я и решил его отблагодарить уже потом, когда это не будет взяткой. Накупил конфет, котлет, овощей, фруктов, что там у него на пенсию-то, не разгуляешься ведь. И с сумками – к нему. Знаешь, о чём он жалел?
Мария Ивановна удивлённо захлопала глазами.
– Что взятки не брал. Понимаешь, Маша? Даже Богомольцев. Он один для меня был такой. Настоящий. Я держался, кажется, только благодаря ему. Верил, что честно прожить можно, Маш! А от Богомольцева вышел, и всё – вокруг другой мир. У него квартирка маленькая, обои старенькие, краны текут, а кругом книги, книги… И в середине всего этого плачет старик. Маш, я ведь тогда всё решил: будет шанс – ухвачусь. И ведь именно тогда этот шанс мне жизнь и подарила. Или чёрт подкинул, теперь не разберёшь…
– Что ты имеешь ввиду? – озадаченно проговорила Мария Ивановна…
– Понимаешь, я вышел от него, как в другую жизнь. Всё, абсолютно всё, во что я верил пропало, исчезло. Всё, чем я гордился, вся эта наша принципиальность и нищета, всё это стало стыдно, нелепо! И тогда мне на глаза попалась эта передача. Вечером. Меня такая злость тогда разбирала. Богомольцев – столп политологии, вся кафедра на нём держалась, он один науку держал, и в такой нищете. Он в нищете, мы в нищете, люди вокруг все злые, как демоны. Я раньше не понимал: они от безысходности хмурые такие, Маш. У них в жизни ничего не будет, понимаешь? Работай не работай, всё одно – нищета. А запить, так всё быстро пройдет, у них никакого света нет, нигде надежда не брезжит, понимаешь? Все эти честность, профессионализм, принципиальность, порядочность, Маш, всё это – дорога вникуда. И по телевизору эти сытые довольные хари. Маш, мы все знаем, отчего они сытые…
– Коленька, ведь и мы тоже теперь, как они?
– Нет, мы не стали, как они. Но и не стали, как Богомольцев, посреди книжек в старости плакать. Это очень страшно, когда старики плачут, Маш. Когда дети – это жалко, когда женщины – это понятно. Но когда старики плачут… В нашей стране или плакать, или воровать… Но я дал им третий вариант, я дал людям шанс.
– К чему ведёт этот твой шанс, Коля?! – вскричала, вскакивая на ноги Мария Петровна.
В коридор вбежали белобрысые мальчишки и обняли мать, исподлобья глядя на отца.
– Но он хотя бы есть, Маша, – тихо проговорил Ласточкин. – Хотя бы есть… И потом, ведь тебе, вам, выплатят компенсацию… Я ухожу, но я спокоен за вас, понимаешь? Но, ведь может статься, что я не погибну… Ты совсем не веришь в это?
Мария Ивановна всхлипнула.
В гостиной, обставленной мебелью и уложенной коврами, включился телевизор. Время шестичасовых новостей.
– С сегодняшнего дня, – щебетал диктор. – объявлен старт недельной предвыборной гонки на выбывание.
На экране замелькали фото кандидатов. Было немного непривычно, перед глазами появлялись не упитанные, уложенные складками, как плиссерованные юбки, хари, а самые что ни на есть настоящие кандидаты в депутаты из народа. Живые лица. Их тасовали, как колоду карт. Колоду, на которой были только масти, но не было ранга, все эти короли и королевы могли в любой момент стать джокером или упасть шестёркой в отбой. Бледные, загорелые, красные от беспробудного пьянства, молодые, старые, чаще старые, но почти все беззубые. Зубы – дорогое удовольствие для плебса. Да и к чему они мертвецу. Мария Ивановна увидела лицо мужа на экране и вскрикнула.
Замелькала сетка тотализатора, забегала, засуетилась золотая денежка возле кандидатов, поползли стрелочки вверх и вниз у каждого лица. Народ сделал ставки…
– Коленька, я поставила на тебя, слышишь?.. – Мария Ивановна крепко прижалась к мужу.
– Маша?! – удивлённо улыбнулся Ласточкин. – Я вернусь, Маша…
Прозвучал сигнал к началу предвыборной гонки на выбывание. Ласточкин вышел за дверь. Спустился ниже этажом. Закурил. Его домашние, он знал это, прильнули к окнам, пытаясь разглядеть в серой осенней улице его. Он медлил. Кто знает, что они увидят: как он скроется за поворотом или как зальёт тёплой кровью асфальт?
Он не решался выйти. Николай Ласточкин, кандидат политических наук, обосновавший принципиально новую систему предвыборной гонки. Ученый, который ввел в социум новый термин – жертва свободной конкуренции. Когда-то блестящий выпускник кафедры политологии. Раньше молодой, влюбленный в науку философ. А теперь известный всей стране отец новых выборов.
Несколько лет назад, молодой, умный и дерзкий аспирант предложил своему научному руководителю эпатажную тему диссертации. «Выборы как явление массовой культуры». Профессор одобрил.
За год молодой учёный доказал необходимость введения элементов зрелищности в проведение предвыборной гонки. Ссылаясь на статистические выкладки, которые констатировали смерть выборного процесса в стране (какие-то жалкие 18 процентов проголосовавших от общего числа населения), будущий кандидат политических наук предложил разнообразить скучные обещания чиновников, сделав шоу для электората.
Аспирант обосновал необходимость споров, чёрного пиара, драк, пересудов, доказывая, что общение кандидатов должно в большей степени напоминать ток-шоу с личными обидами и неприличными намёками, чем осточертевшие дебаты с однообразными лозунгами.
Аспиранта заметили «Где Надо» и взяли в оборот. Ближайшие выборы показали довольно высокую, по сравнению с предыдущими годами, явку населения: тридцать два процента против восемнадцати. Это был несомненный успех. На премию от института будущий профессор свозил жену на море. В разгар сезона. На три недели…
По возвращении он купался во внимании коллег. Декан познакомил его с двумя странными людьми, которые, как он шепнул, могут оказать влияние на его будущность. Двое странных людей стали часто встречаться с молодым гением политологии, заговаривать на разные темы, вскоре они были знакомы и с его женой. Люди это были удивительные, подкованные, интересные, чрезвычайно эрудированные, позволяли себе высказывать такие идеи, о которых аспирант не решился бы говорить вслух даже дома.
Будущий отец новых выборов наслаждался общением. Казалось, это была действительно научная среда, они втроём кипели идеями, обсуждали возможности, предполагали развитие страны… А главное – огромное внимание уделяли научной работе Ласточкина. Николай был на вершине мира. С ним спорили, с ним соглашались, искали параллели и аллюзии в его рассуждениях, в общем, относились к нему всерьёз. И Николай работал в это время с полной отдачей над диссертацией, он знал, что есть те, кого он сможет заинтересовать, удивить, шокировать, в общем говоря, было ради кого.
В институте заметили рвение и успехи аспиранта. Николай стал получать ежемесячную премию. Исчезли постоянные долги за квартиру, в доме стала появляться свинина, жена постриглась и сразу похорошела. В какой-то момент он был даже шокирован, когда впервые заметил, что смог дожить до зарплаты не впритык и не в долг, а даже с небольшой наличностью в кармане. Мелочью, но впервые за несколько лет он не успел потратить все деньги до зарплаты. И это, учитывая то, что коммуналка в этом месяце уже оплачена.
Ласточкин заимел себе три новые рубашки и привычку хаживать в любой из них раз в неделю по вечерам в кафе. Обзавёлся, наконец, зонтом и перчатками. Жена стала поглядывать на магазин с платьями.
Сомнение насчёт всей прелести происходящего закралось месяца через три после плотного общения с новыми знакомыми.
– Николай, – говорил Александр, тот, который имел привычку смотреть на собеседника не прямо, а как-то сбоку, искоса. – Вот, что бы ты сделал. В теории всё хорошо пишешь. Ну, а как на практике? Твой метод «добавить огня в общение кандидатов», конечно, привлёк народ на выборы, но, как оказалось, жареных фактов про будущих чиновников не так уж и много, а те, что есть – весьма однообразны: пил, дебоширил, не платил долги и так далее. В какой-то момент это надоест.
– О, – поднял Ласточкин вверх голую руку, отпуская простынь, покрывавшую его тело наподобие римской тоги. – Грязь человеческая никогда не приестся людям. Её не может быть много. Кого больше в нашей стране проживает? Согласно статистике? Женщин! – отвечу я вам. А чем знамениты женщины? Сплетнями, – снова отвечу я. А как часто женщины сплетничают? Каждый день, и даже несколько раз в день они перегоняют из пустого в порожнее старые и новые новости самого жареного и жёлтого свойства и никак не устанут. Уверяю вас, чем больше грязи и чернухи, тем больше поклонников!
Ласточкин стоял посреди бани голый и красный. Зрелище не было хоть сколько-нибудь симпатичным. Оплывшее тело мужчины средних лет вызывало неприязнь, а то, что он в таком виде с совершенно серьёзным лицом вещал нечто, похожее на научные данные, и вовсе смешило.
– Ну, хорошо, – согласился Александр. – Но ведь истории кончатся, что дальше-то?
– Как что?.. Как что?! – Ласточкин хмельно мотнул головой. – А писатели? Нанять талантливых писателей, пусть сочиняют истории. Как эти все кандидаты старушек из огня на зелёный свет через дорогу переводят. Или как они там, я не знаю, что там можно плохого о человеке выдумать…
– В том-то и дело, Николай, – вступил в беседу товарищ Александра, высокий шатен, больше похожий на охранника, чем на друга. – Писатели начнут выдумывать, а если кто-то решит проверить, так ли оно на самом деле…
– Пусть проверяет! Суд, следствие займут много времени, доказать или опровергнуть что-то будет крайне трудно, но зато само действо принесёт еще одну скабрезную историю, ещё один скандал.
– Паша хочет сказать, – перебил его Александр. – что нужны какие-то методы, чтобы отсеивать все эти истории. То есть если все будут друг про друга рассказывать небылицы, кто же тогда победит?
– Тот, кто интереснее расскажет, это очевидно!
– Ну, интерес – штука субъективная. Его не рассчитаешь. А мы с тобой наукой занимается. Этим вашим людям сначала про любовь истории подавай, а потом про собак, к примеру, то есть совсем другое. Чего захочет народ, никто не знает, это не предсказуемо. Согласись, ведь нужны какие-то выверенные методы влияния на людей, а не просто какой-то конкурс рассказчиков.
– Но ведь в этом и заключается идея демократии. В некотором смысле, так делали и древние греки, поэтому до нас и дошли имена многих философов того времени, они прямо участвовали в выборном процессе. И всё же не такой уж это и непредсказуемый конкурс. Если сравнить с былыми временами в Индии, где царя, после его пропажи, выбирал слон, просто из толпы, то мой метод – просто вершина предсказуемости.
– Да-да, – закивал Александр. – И всё же. Политика неразрывно связана с деньгами, а деньги – ресурс ограниченный. Мы, как политологи, должны предложить дело верное, в которое сможет инвестировать человек, стремящий к власти.
– В таком случае, – замешкался Ласточкин, – стоит и вовсе отказаться от выборов и вернуться к недавней модели с участием в выборах восемнадцати процентов населения, в этом случае использовался самый надежный ресурс для получения власти – действующие чиновники. Те, кто желал во власть, вкладывали деньги в тех, кто занимал посты, и таким образом почти со стопроцентной гарантией получали места. Всего-то и надо – заплатить. Вот это и была та самая гарантированная инвестиция. Заплати – и получишь место, любое. Никакого риска.
Ох, зря он это тогда сказал. Ох, зря. В этот момент Александр как-то так быстро глянул на него, прямо в глаза, чего раньше никогда не бывало, и как-то зло ухмыльнулся. Эта улыбочка долго ещё вспоминалась Ласточкину, он понимал, что что-то пошло не так, но не мог понять, чтО именно.
– Вот вы говорите: демократия, Николай, – задумчиво произнёс Александр. – А разве вам не хочется стабильности? К чему все эти право руля, лево руля, не лучше бы просто, со всеми вместе, по течению, а? Разве вы плохо живёте сейчас, скажите честно?
– Хорошо живу, мне всё нравится, – ответил Ласточкин.
– Тогда зачем же всё менять? – рассмеялся Александр. – Где логика?
– Менять необходимо не для того, чтобы стало лучше. Перемены нужны, чтобы не стало хуже, чтобы не было застоя. Ведь будь на то воля, один человек до конца жизни будет сидеть в кресле правителя. Он перестанет различать, где заканчивается страна и начинается он, где его желания, а где нужды государства. Он станет считать свои прихоти необходимостью для целой страны. Вспомните, как говорил Людовик тринадцатый. «Государство – это я!» Но ведь это недопустимо. Недопустимо именно благодаря переменам, возможности этих самых перемен.
Александр снова бросил на Ласточкина беглый взгляд и усмехнулся.
– А что же вы будете делать, когда в результате ваших перемен к власти придет Гитлер?
– Буду выбирать заново, – раскраснелся Николай.
– Но зачем? Объясните мне, зачем нужно будет пережить кровь и хаос и принять этот выбор, если можно ничего не менять. Ваша жена всем довольна? Спросите-ка её, хочет ли она теперь что-нибудь менять? Вряд ли. Вы думаете, другая власть будет уважать вас так же, как нынешняя? Сейчас вы известный политолог, а я напомню вам, что вы даже не защитили еще и кандидатской. Что ждёт вас при новой вашей выбранной вами власти?
Александр как-то странно, зло и страшно рассмеялся.
– Нет, дорогой мой Николай, – продолжил он. – Никто не будет заботиться о вас так, как сейчас. И поэтому, только представьте себе на минутку, будто вы хотите сохранить всё хорошее, что есть сейчас, как бы вы при помощи выборов добились бы того, чтобы стопроцентно победила правящая верхушка? А? Какова задачка? И чтобы демократия, и чтобы регулируемая, и чтобы народу нравилось?
– Очень просто, – рассмеялся Ласточкин. – Зачистка конкурентного поля. Легальное физическое устранение несогласных.
– О! – Александр аж присвистнул. – А поподробнее?
– Ну, если пофантазировать, то можно представить необходимость введения жёсткого периода предвыборной гонки. То есть сначала всё как обычно: споры, грязь, обвинения, листовки, газеты, теледебаты… А дальше – горячая фаза. В течение, ну, скажем, недели, объявляется введение чрезвычайной ситуации. В это время любой кандидат в депутаты может убить любого кандидата в депутаты. Убийца в этом случае, если он действующий кандидат в депутаты, не подлежит наказанию, так как его действия приравниваются, я не знаю терминов, ну как бы приравниваются к необходимости в выживании и не подлежат осуждению. А убитый им кандидат считается, скажем, жертвой свободной конкуренции, что-то вроде побочного эффекта от предвыборной гонки. Семье убитого выплачивается хорошая компенсация. Убивший продолжает участие в борьбе за кресло кандидата. При этом народ голосует не один какой-то день, а всю неделю. И результаты не скрываются. Они видны всем. Например, условный кандидат Иванов видит, что условный кандидат Сидоров опережает его по количеству голосов, значит, делает вывод Иванов, если устранить конкурента, то можно победить в гонке. Среди выживших несомненно побеждает тот, кто набрал большее количество голосов. При этом, полагаю, надо сделать платными бюллетени для электората, раз они не хотят голосовать бесплатно, пусть платят. Как только услуга потребует денег из их кармана, люди тут же начнут внимательнее относиться к происходящему. При этом стоит ввести штраф за неучастие в выборном процессе, примерно как бытовавший во времена оные налог на бездетность. Так решаются все три вопроса: у народа – зрелище, у государства – реальные демократические выборы, население голосует в количестве девяносто девять целых девять десятых процента.
– Гениально! – рассмеялся Александр.
Что-то недоброе почудилось в этом смехе Ласточкину. Было непохоже, что Александр воспринял фантазию как шутку.
Несколько ночей Ласточкин ворочался в постели, наматывая на себя край простыни и раздражая жену. Через неделю он был на приёме у декана. Декан, закрыв двери даже не то, чтобы сказал, а знаками почти и полушёпотом дал понять, что эти два приятеля направлены для наблюдения за Ласточкиным «с самого с верху». И, в некотором смысле, судьба и института, и декана теперь напрямую зависит от Ласточкина.
– Ты же не хочешь, чтобы меня уволили? – жалостливо заглянул декан в глаза аспиранту.
– А при чём тут я? Я про вас ничего плохого не говорил.
– Ты, может, и не говорил. А сказать мог бы, что-нибудь хорошее, ведь мог бы, согласись, Коля. Ведь кто тебе в работе над диссертацией помогает, кто тебе премию выбил? А, Коля? Что ж, не заслужил твой руководитель пары добрых слов?
– Иван Сергеевич! – удивился Ласточкин. – Да мы про вас вообще не говорим. Но я, при случае, скажу, обещаю.
– Да, надо бы, Коля, так было бы по-человечески, – похлопал декан его по плечу. – Ну, иди, Николай.
Ласточкин, обескураженный, вышел из кабинета, пытаясь вспомнить, чем это Иван Сергеевич помогал ему в работе над диссертацией. На ум ничего не приходило, а всё же Ласточкин чувствовал себя очень обязанным Ивану Сергеевичу.
Беседа с деканом не смогла развеять тревожного состояния Ласточкина. В голове крутился один вопрос: почему Александр вдруг так посмотрел на него. Что такого сказал тогда Николай. Наоборот, беспокойство Ласточкина только усилилось: ведь, если эти два товарища совсем не приятели Николаю, восхищённые его научным трудом, а самые обычные два шпика, следящие за тем, чтобы гениальные мысли аспиранта не достались кому-то, кто мог бы использовать их против системы, то Ласточкин тогда в бане наговорил себе на высшую меру.
Поделиться книгой: