Помоги проекту - поделись книгой:
Матё Клещ-Горячка свистел под забором. Удивительно умел он свистеть отрывок из разбойничьей песенки — с трелями, с переливами. Трудно было подражать ему.
Ергуш вышел на дорогу; мальчики начали шептаться, секретничать.
— Я двух гусей убил, — доверительно рассказывал Матё. — Никому не говори! Плавали они на воде, целое стадо. Я выдернул жердину из фасоли — и швырь! Гуси — кто куда, будто пальнули в них. А двое крылья раскрыли, шеи вытянули, и понесло их водой…
Матё руками размахивал, показывал, как было дело. Улыбался ядовито.
Ергуш смотрел на него в недоумении.
— Я знаю, чьи гуси-то были, — продолжал Матё. — Лавочниковы! Я ему недавно камень на крышу закинул, нечаянно. Выскочил, гадина, да как хвать меня палкой! Вот я ему и отплатил.
— Гуси не виноваты, — возразил Ергуш. — Зачем же ты их-то?
Но Матё был недоступен жалости.
— Зато лавочнику вред, — сказал он и посмотрел на дорогу. — Завтра праздник Тела господня, можно в город сходить.
— Пойдем! — обрадовался Ергуш. — Я дома спрошусь.
Матё убежал в деревню, домой. А к вечеру вернулся, засвистел под забором. Знакомый неподражаемый свист… Три раза принимался он свистеть, Ергуша вызывал.
— Плохо дело, — зашептал тревожно. Его бледное лицо белело в сумерках. — Лавочница видела, как я гусей убил. Шла по берегу, вытащила их. Отнесла к моей мачехе…
— И что?
— Ничего, — осклабился Матё. — Я сказал, что они забрались в огород, фасоль потравили… Пойдем со мной! Мачеха, ведьма, жрать мне не дает, хоть с голоду помирай!
Ергуш представил себе ведьму-мачеху — худущую, с крючковатым носом. Зубы у нее торчат, глазищи как луковицы. Ворочает глазищами, искры мечет, у котла стоит, кашу варит. Надо спасать Матё! Оглянулся — нет ли кого на дворе. Пошел с Матё. Шмыгнули мимо загородки на Гать, через мостик выше Котла, вверх по реке пошли. За Катрену. Направились они к огородам.
— Вот он, наш! — сказал Матё. — Ты растопырь три пальца, на земле отпечатай, будто следы. А я общиплю, что можно.
Ергуш стал отпечатывать на земле следы гусиных лап. Матё общипывал листики молодой фасоли. Работали усердно, то и дело оглядываясь — не подходит ли кто в темноте.
— Довольно, будет. Я тебя провожу, — выпрямился наконец Матё Клещ.
Возвращались они той же дорогой.
— А к утру будь готов. Я вот так просвищу.
И он повторил свой свист, с трелями, с переливами. Скрылся в темноте.
СОВЕТ У ФАБРИКИ
В тот же вечер собрались мальчики у фабрики. Были там Рудо Рыжик и Палё Стеранка, пастушок. Не было Матё Клеща-Горячки. Штево Фашанга прибежал с опозданием, возбужденно стал рассказывать:
— Видел я страшное сражение… Ергуш Лапин бился с Матё Клещом. Одной рукой победил его, головой в канаву сунул. Только ноги торчали…
Мальчишки ахнули. Необыкновенное событие!
А Штево продолжал:
— Нет, меня они не заметили — стоял я за вербами. Так и дрожал от страха…
Стали рассуждать: Матё Клещ, конечно, опасный человек. Может, он не так уж и силен, зато от злости прямо слепнет. Ему и убить ничего не стоит, с ним никто не заводится… Но Ергуш Лапин, конечно, сильный. Может, сильнее всех…
Рослый веснушчатый мальчик, Йо́жо Кошальку́ля с Верхнего конца, не признавал превосходства Ергуша.
— Ергуш Лапин? — сказал он. — Пусть-ка со мной попробует! Так его об землю трахну, что разум выскочит!
А Имро Щепка-Левша, паренек постарше, хотя и тщедушный, поморгал глазами и ответил:
— Чего расхвастался? Не знаю я тебя, что ли, трусишка? Ты только болтать горазд!
Он схватил Йожо Кошалькулю за нос, пригнул его книзу и подергал. Мальчишки засмеялись; Йожо Кошалькуля шмыгал носом. Медленно, как тень, побрел он прочь. Неприметно, без звука. На мосту через канал он ускорил шаг и скрылся в вечерних сумерках.
— Терпеть не могу, — сказал, моргая, Имро Щепка-Левша. — Сам мухи боится, а бахвалится!..
Тут в окно фабрики ударился камень — как раз над головами собравшихся. Тотчас и второй отскочил рикошетом от стены; третий стукнулся об землю, подскочил и лег у их ног.
— Камнями швыряется, — сказал Рыжик и закричал в темноту: — Ладно, щенок, запомним!
Йожо Кошалькуля перестал бросаться и побежал к себе, на Верхний конец.
ЧТО ВИДЕЛИ В ГОРОДЕ
Рудко тоже просился в город. Ревел и канючил, Ергуш не мог его оторвать от себя.
— Никуда меня с собой не берет… А я не устану… Я б ему зато камушки отдал, которые у речки насобирал…
Он хлюпал носом и ужасно жалел сам себя.
— Ну ладно, — сказал Ергуш. — Так и быть, возьму! Но если устанет — брошу на дороге, пусть его мухи сожрут…
Мама принарядила Рудко, лицо ему мокрым полотенцем вытерла, причесала желтые волосенки.
— Держитесь за руки, — сказала она. — Нынче в городе много будет народу, как бы Рудко не потерялся.
Матё Клещ свистнул под забором. Ергуш взял Рудко за руку, вышел с ним из калитки.
— Не бери ты его! — сказал Матё, показывая на Рудко. — Только мешать будет.
— А ну его, хнычет с утра, хомячишка сопливый, — сердито ответил Ергуш. — Пусть идет, но уж я его погоняю!
Рудко не испугался. Пошли. Солнышко светило, роса мерцала в траве. Отражала солнечные лучи, брызгала ими в глаза. В чистом утреннем небе кружились со щебетом ласточки.
— Я с самого вчерашнего обеда не ел, — рассказывал Матё Клещ-Горячка. — Мачеха не давала. И спал в курятнике, с курами…
Ергуш посмотрел на Матё: действительно, одежда у него помятая, грязная. Жалко стало. Остановился.
— Наша мама тебе кофею дадут! — сказал он.
Матё улыбнулся, рукой махнул:
— Не надо! Я брюкву стащил. Большущую, как голова. Всю съел… А мачеху не обманешь, — продолжал он. — «Ходила на огород, говорит, гуси фасоль не жрут, это ты ее общипал. Лавочнику пришлось за гусей целых три гульдена отдать. Теперь сказала, ты должен их заработать и вернуть». Жрать не дает…
— А ты из дому уходи, работать ступай, — посоветовал Ергуш.
— Поступлю, только сейчас не могу еще, — возразил Матё. — Не справлю еще мужскую работу.
Их обгоняли мужики и бабы, принаряженные, — в церковь шли. Сзади, далеко, послышалось пение: из деревни двинулась процессия. В клубах пыли шагали верующие, направляясь в город. Алые и желтые хоругви высоко поднимались к небу.
— Пойдем скорее, — сказал Матё. — А то догонят, зубоскалить начнут.
Мальчики зашагали быстрее, взяли Рудко за обе руки. Он старательно семенил ножками, не жаловался. А дорога длинная была. Ноги устали, руки повисли. Медленно приближались они к городу.
— Это Га́мор, — объяснил Матё. — Здесь пекарские ученики живут, драться любят. Ну, со мной-то никто не осмелится…
Грязные, покосившиеся дома с запыленными окнами потянулись вдоль улицы. Пошла мостовая, выложенная каменными торцами, твердая, неровная. У ворот стояли пекарские ученики, обсыпанные мукой, курили окурки. Кривые тонкие ноги, бледные лица.
— Это пекари, — сказал Матё. — У них ноги кривые.
За Гамором началась узкая улица с высокими домами. Улица чистая, ровная, как ладонь. Асфальтом залитая. По ней в обе стороны шли люди, торопливо, будто не в себе. Шагать стало легко, подковки звякали об асфальт.
— А это уж город, — сообщил Матё. — Пойдем на бульвар, солдат посмотрим.
Матё Клещ, хоть и мал был, хорошо знал город. Дома неуютно ему было, с малых лет шатался где придется. Парады в праздник Тела господня он видел в прошлые годы.
Свернув в узкий переулок, он вывел своих спутников на бульвар.
В тени старых лип длинной шеренгой выстроились солдаты. Подтянутые, чистые, в голубой форме. Ружья к ноге, правая нога чуть выдвинута вперед. Перед строем прохаживался военный, тонкий, как шест, в высокой черной фуражке, с саблей на боку. Он курил и глядел сердито. Матё Клещ сказал, что это офицер.
Вокруг солдат толпились мальчишки. Озоровали, гонялись друг за другом. Некоторые играли в расшибалочку — кидали камешком в монетку на земле. Кому удавалось перевернуть монетку, тот ее и выигрывал.
На скамейках сидели старики, женщины и маленькие девочки.
Вот офицер остановился, крикнул что-то. Солдаты приставили ногу, стукнули каблуками. Офицер опять закричал, и разом все ружья — шлеп, шлеп — вскинулись на плечо. Команда, еще команда, солдаты сняли ружья с плеч, приложились — тррах!
Ергуш вздрогнул, а Рудко свалился на спину и заревел.
— Как я испугался! — смеялся Ергуш, заткнув уши. — Так трахнуло, просто оглушило! — Стал поднимать Рудко. — Чего валяешься, поросенок! Велел ведь я тебе не плакать…
Рудко сморщился, но реветь перестал. Испуганно смотрел на солдат. Вздрагивал при каждом движении ружей. Выстрелят — он опять свалится… Закрыл уши руками.
В одном конце бульвара возвышались две большие церкви. В другом конце стояли высокие дома с большими дверьми. Из церквей вышли толпы людей, с пением, с хоругвями. На звонницах тяжко загудели колокола.
Солдаты дали еще два залпа, потом стреляли еще. Рудко всякий раз ежился, вздрагивал, но не падал. И реветь боялся — терпел.
Толпа увлекла мальчиков на площадь.
Перед домами стояли алтари, много их было, и у каждого молились священники. Крестный ход — длинный, конца не видно — обходил площадь, останавливаясь у каждого алтаря. Впереди шли прелаты. Старые — под балдахином, помоложе — с колокольчиками и кадилами; они кадили и кропили святой водой. Вся дорога была усыпана цветами.
Все любопытно, много шуму, оживление большое, но нет в этом никакой радости. Нет здесь мирных деревенских просторов, по которым броди босиком по траве и цветам. А то на спину ляг, гляди в высокое, глубокое небо… Там голова не гудит, и ноги легки, несут тебя как на крыльях, и не чувствуешь даже…
А тут все ходят обутые. Теснятся, сбиваются в кучи, кричат, а зачем — неизвестно. И поваляться негде.
Не сговариваясь, будто ноги сами несли, шаг за шагом выбрались мальчики с площади. Брели, прихрамывая — ноги, непривычные к обуви, опухли и болели. Скорей бы за город, хоть разуемся, думали они.
Через Гамор шли босиком, шлепали подошвами по каменным торцам. Ботинки, связав за шнурки, перекинули через плечо. И сразу усталости как не бывало. Будто тяжесть какая свалилась. Из ворот выбежал головастый, лохматый, смешного вида пес. Сивая шерсть свешивалась ему на глаза. Пес мотал ушами, отбрасывал шерсть с глаз — она мешала ему видеть. Ехал мимо пекарский ученик на велосипеде. Пес стал кидаться на велосипед, залаял в шутку. Пошалить захотел.
Ученик прицелился и хлопнул пса корзинкой по загривку. Лохмач замотал головой, уши заболтались, как тряпичные, заскулил. Шмыгнул со стыда к своим воротам.
Матё залился неприятным, лающим хохотом. Его маленькие глазки искрились злой радостью. Он подпрыгивал, хватался за живот. Подбежал к воротам, хохоча громко, насмешливо, оскорбительно.
Лохмач обиженно залаял, прыгнул на Матё, зубы оскалил.
Ергуш протянул руку.
— Домой! — крикнул он, показывая на ворота. — Выпороть бы тебя, злобная псина!
Он строго смотрел на собаку, глаза его сверкали.
Пес отвернулся, поджал хвост, поглядел искоса на Ергуша и стыдливо уполз под ворота.
Ергуш вошел за ним, стал отчитывать:
— Срам какой! На людей бросаешься как бешеный!
Пес сидел на задних лапах, клонил голову, смиренно поглядывал на Ергуша.
— Ну, поди сюда.
Лохмач подошел, сказал что-то Ергушу горловым ворчанием: не виноват, мол, он, это его обижают. Ергуш погладил его, почесал за ушами:
— Ты хороший, хороший, ушастый лохматик…
Похлопал его по голове и ушел.
Пес вылез из-под ворот, сел и долго глядел вслед Ергушу — пока видеть мог.
— Нельзя смеяться над собакой, — выговаривал Ергуш Матё Клещу. — Она этого не выносит. Сейчас обидится и обозлится…
— А я ее камнем! — сказал Матё Клещ.
Ергуш возразил:
— Зачем обижать без причины…
Дошли до конца Гамора. Там стояла кузница. Мальчики остановились посмотреть. Горнило было погасшее, холодное.
Поделиться книгой: