Половецкий след

– Понимаешь, основа всему – экономический базис, от него все зависит, все остальное – надстройка. Экономическому базису раннего феодализма – его еще варварским называют – соответствует сильная княжеская власть. Князь опирается на воинов, дружину, а они, в свою очередь, от князя зависят, от походов его… Богатство-то с чего к ним притекает? Вот то-то и оно… Нынче же хозяйство сельское скоро разовьется настолько, что любому землевладельцу куда выгодней дома сидеть, чем шастать походами, где еще неизвестно, повезет или нет. Здесь же, у себя в вотчине, все ясно-понятно. Вот вам оброк, а вот – барщина. Постоянный доход, ничего экстраординарного, разве что неурожай, голод… А ежели враги? Ежели смерды восстанут? Своих-то воинов маловато будет. Тут вот князь и нужен, с дружиною. Но не киевский, а свой, местный, чтоб далеко не ходить. Вот это, Тим, и называется – феодальная раздробленность. Все государства через это проходят, кто раньше, кто позже.

– Да это я помню, по истории проходили, – наморщив нос, неожиданно рассмеялся Кузнечик. – Но ведь потом и централизованные государства возникают! Сильные.

– Возникают, да, – Миша согнал с лица покровительственную улыбку – не хотел обижать товарища. – Но только тогда, когда тому придет время. Когда разовьется экономический базис, производительные силы и производственные отношения. Общегосударственный рынок! Все части страны экономически связаны в единое целое… Вот тут и политическое единство! Ежели нет – так оно за уши притянуто просто… Может, вина ромейского? У меня есть… сейчас прикажу…

– Да не люблю я вино, – скривился Тимка. – Лучше квас, путь даже хмельной – вкуснее! И рыбу печеную доедим… Эх, жаль, картошечки нет, не завезли еще из Америки!

– Да и Америку еще не открыли… Хотя варяг Рогволд о Винланде что-то такое рассказывал… О викингах, о Лейфе Рыжем, о краснокожих дикарях – скрелингах…

Кузнечик неожиданно помрачнел:

– Значит, исходя из твоей теории, Русь сейчас единой никак быть не сможет.

– Увы, – хмыкнув, сотник с сожалением развел руками. – Таков уж диалектический материализм. А все остальное – чушь и антинаучные бредни. Нет базиса – ничего и не будет.

– Так нас же сомнут! – привстав, с горечью воскликнул Тимка. – Если едины не будем.

– А кто сомнет-то? Соседи-то все такие же, феодально-раздробленные. Разве что монголы…

– Во-от! Я ж о них и толкую.

– Рановато им еще… Да и… и монголов никак не минет сия чаша. Правда, чуть позже.

– Мрачно это все, Миша! – подумав, покачал головой гость. – Прямо скажем – безрадостно. Кругом одни враги, одни проблемы… Что делать, Миш?

– Жить, Тима! Ратное развивать, жизнь новую строить… Более счастливую, более удобную… Я понимаю – трудно. Особенно – когда враги кругом да завистников море! И каждый вредит, как только может.

– Вот! И впереди – полный мрак! Ни одного светлого лучика.

– Согласен – мрачно все… Что ж, придется делать мир ярче! Хотя бы тот, до которого сможем достать. А, Тимофей? Справимся?

– Н-не знаю…

* * *

Через три дня с попутным обозом вернулся из Турова рыжий Велька. Привез письмо от Ставрогина и его же устный наказ.

С главным княжеским дознавателем, рядовичем Артемием Лукичом Ставрогиным Михайла познакомился пару лет назад, в Турове, когда занимался розыском пропавших девушек. Вообще-то, рядович – человек зависимый, почти что крепостной. Подписывает со своим господином ряд – грамоту, личный договор на какое-то время, и в договоре том может быть прописано все, что угодно. Как у Ставрогина – служба, служба и еще раз – служба. А за службу, за организацию княжьего сыска, прописано было и вознаграждение – очень даже не маленькое.

Несмотря на свою относительную молодость, рядовичу было всего-то чуток за тридцать, Ставрогин пользовался полным доверием как своего непосредственного начальника – боярина Аникея, так и самого князя Вячеслава Владимировича. Внешностью своей Артемий Лукич особенно не выделялся. Стройный, подтянутый, лицо простецкое, круглое, светлая борода, волосы подстрижены в кружок… Разве что взгляд не прост – пристальный, цепкий. Одевался всегда по византийской моде, опять же, как многие небедные горожане: длинная (ниже колен) туника с оплечьем и кожаным поясом. На поясе – кожаная сумочка, калита, и кинжал в красных сафьяновых ножнах, на ногах – легкие башмаки – поршни. О прошлом своем Ставрогин рассказывать не любил, а вот слово «деревня» произносил через «э» и с крайним презрением. Было в этом, видать, что-то личное…

– Ну? Ну как там Артемий Лукич? Как дело наше? Уже кого-нибудь сыскал?

Войдя, Велька еще снег с ног не успел отряхнуть, а сотник уже навалился с расспросами.

– Кланяться велел. И вот, письмо передать…

Сунув руку за пазуху, отрок вытащил желтоватый бумажный свиток, скрепленный красным шнуром и восковою печатью.

– Присядь пока…

Кивнув на лавку, Михайла нетерпеливо сорвал печать, вчитался…

– …Челом бьет… со всеми поздравлениями… и поклоны передавай господину воеводе Корнею Агеичу… Обязательно! А тако же – господину старосте Аристарху… Ну, а как же! А буде случится быти в землях боярина Журавля, то и тамошней землевладелице, госпоже Костомаре… О, как! Ну, само собой… Опять же – коли случится…

Далее уже все шло по делу.

Княжеского тиуна с обозом Ставрогин отыскал-таки, причем довольно быстро. Вышел и на подозрительных парней, тех самых, что «пристали» к обозу уже в Ратном, догнали на быстрых санях.

Не двое их оказалось, трое. Всю троицу на задворье захудалой корчмы и нашли. Мертвыми…

Глава 3

Ратное и окрестности. Февраль 1129 года

«Что ж, как там у Шекспира? Мавр сделал свое дело… Мавры… Вот от них и избавились. Найдут ли убийц? Ставрогин велел передать на словах, что вряд ли, следы в Киев ведут. И еще посоветовал не трогать вдову Брячиславу. Лучше всего сейчас было бы за ней последить. Кто-то слишком уж хорошо владеет всей информацией, знает прекрасно о том, что происходит в Ратном.

Вдовица “подсвечивает”? Ну а кто же еще? Вряд ли князь Юрий будет держать здесь второго резидента, если и вдова прекрасно справляется…

Диверсанты, убийцы – какой-то мрачный сон! Подтопления, поджоги… Вредят, убивают тех, кто полезен Ратному или лично Михайле. Выловить всех сволочей, иначе не дадут жизни!

Взять бы Брячиславу да потрясти, глядишь, что и вытрясли бы! Дед, воевода Корней Агеич, вне всякого сомнения, так бы и поступил, однако лучше, пожалуй, прислушаться к советам Ставрогина. Брячислава хотя бы известна, известен “почтовый ящик” – старый пень на околице Ратного. Прав Артемий Лукич, прав – горячку пороть не надобно! Посмотреть, проследить… Эх, жаль, раньше-то… Не то чтобы про вдовицу забыли, а просто сидела она тише воды ниже травы, и ничего плохого в селе не происходило. Вообще ничего.

Что и понятно. Пока вести о результатах местного дознания дошли до Юрия. Пока тот их осмыслил, принял решение, подобрал людей… Дело небыстрое! Да покуда еще до Ратного добрались! И всех ли вычислили? Может, еще кто-то есть? Нынче-то, до самой весны, время торговых караванов, такое время, что чужих – проезжих – в селении много, и к каждому глаза да уши не приставишь. Торговцы, что там говорить – сегодня здесь, завтра уехали… Ищи-свищи…

Та к и не надо за каждым бегать – следить надо за Брячиславой, наблюдать пристально, плотно… Если б раньше так вот следили, глядишь, и не случилось бы всех этих смертей!

И виноват… Кто? Да сам же и виноват! Совсем нюх потерял, расслабился от спокойной жизни».

А жизнь-то неспокойной оказалась! Нет, не дадут завистники и враги никакого покоя, и думать нечего! Вся жизнь – в борьбе да с оглядкою – такие вот мрачные времена. И нужно жить, выжить! Ведь он, Михаил Лисовин, не простой человек – сотник. В воинском отношении – второй после воеводы. За многих и за многое в ответе! За гибель своих верных людей, за диверсии…

«Итак, Брячислава… На чем обычно палятся все резиденты, исключая тот случай, когда их просто сдают свои же предатели? На связи. Связники же должны быть, должны, радио-то еще не придумали. И это – живые люди, из плоти и крови, не невидимки какие-то. Значит, их можно и нужно отследить, вычислить. К вдове обязательно своего человечка внедрить, подставить… Как и по осени еще задумано было. Да вот, пока как-то руки не дошли.

Брячислава… За сорок уже, по местным понятиям – старуха совсем. Однако себялюбивая, сильная, властная. С виду страшна, этакая кабаниха, людей своих в кулаке держит. Какой у нее мотив для предательства? Злоба и зависть. Ну и денежки, серебро – не без этого, вдова – женщина прижимистая, жадноватая. Однако пыль в глаза пустить любит – чтоб соседи удавились от зависти! Все деревенские так… И чем глуше деревня, тем больше амбиций. Главное, “что люди скажуть”, причем это все интерпретируется весьма своеобразно, особенно если личность, так сказать, культурно не развита. От этой вот недоразвитости всякие глупости и происходят. К примеру, взять кредит да купить дорогущее авто, не особенно-то и нужное. Или – последней модели айфон. Зачем это не подростку – тот по натуре такой, вырасти должен, а человеку, вроде бы состоявшемуся, взрослому? А вот тут как раз психология: чтоб соседи от зависти лопнули… И самому приятно – мол, все на его машину глядят и думают: “ах, какой молодец, вот бы и мне такую!” Хотя ежу понятно, что не так все думают, вовсе не так. Большинству до твоего красивого авто или нового айфона вообще до лампочки, а те, кто что-то и думает, так только так: “ишь, наворовал где-то, гадина! Чтоб ее у тебя украли… или сожгли!” Именно так и никак иначе! А все понятия о статусных вещах – от лукавого, рекламщикам для наживы.

А вот здесь, в Средние века – именно так и есть! Большинство людей – феодально зависимы, по сути – подростки, и статус подчеркивается во всем, начиная с одежды. Социальные лифты редки – разве что война да религия – выбраться из грязи в князи практически невозможно. Родился смердом, так смердом и помрешь, и дети твои смердами будут, и внуки, правнуки… И дай бог, еще в холопы не запродаться, в рабы!

В системе управления применяются многие социологические теории, в том числе и символический интеракционизм Мида. Наличие даже предполагаемых зрителей (“что люди скажут”) выполняет функцию социального контроля и регулирует принятие решений и все поступки индивида! С Брячиславой – как раз такой случай, да и не только с ней… Что тут говорить – Средневековье! Начало двенадцатого века – самый его расцвет, его еще называют – “высокое” Средневековье, так сказать – классическое. В отличие от раннего, с пятого по десятый-одиннадцатый века, когда феодальные отношения только еще складывались, и от позднего – век четырнадцатый-пятнадцатый, когда кое-где уже пробивались первые ростки капитализма…

Итак, в этом вот обществе представление человека о себе и своем “Я” начинает складываться на основе представлений других людей. Иными словами, каждый индивид – боярин, князь, смерд – соотносит мнение о себе с мнениями других людей, человек становится тем, каким его видят другие. Именно так все и происходит, согласно теории символического интеракционизма.

Как видят Брячиславу? Нет, сэр Майкл, не так! По-другому надо сформулировать: как Брячислава считает, какой ее видят окружающие? Та к она себя и ведет… Потому что считает себя могучей, сильной… вроде бы как боярыня или княгиня. Однако вся соль в том, что вдовица-то не боярыня и не княгиня!»

Как бывший управленец и депутат (там!), Михаил Андреевич Ратников хорошо знал теорию социальных отношений. Кроме марксистского понятия «классы» есть еще понятие «сословия», как более узких социальных групп, место которых в обществе определяется не только их положением в системе социально-экономических отношений, но и традициями, и правовыми актами… и отношениями людей из других социальных страт.

Вдова Брячислава относилась к только что еще зарождающемуся сословию так называемого «дворянства». Все ее земли – покосы, рощица и две деревеньки в два двора – были пожалованы еще ее покойному мужу, а ныне перешли по наследству к вдове. Таким образом, получается мелкая свободная землевладелица. Крупные – это уже бояре, а дворяне – люди, получающие земли за службу своему сюзерену – как сословие, на Руси еще толком не сформировались. И потому можно с большой долей вероятности предположить, что в душе вдовицы Брячиславы царит форменный когнитивный диссонанс, говоря иными словами – бардак и брожение.

Свободная землевладелица… Несвободные тоже землями владели, тот же Ставрогин получил за свои услуги от князя Вячеслава Туровского несколько деревень, при этом оставаясь феодально зависимым по договору-ряду – рядовичем. Брячислава зависимой не была… Однако и земель у нее куда меньше, чем у Ставрогина! А выпендриться-то хочется, власть да силу свою показать – и чтоб люди так же думали! – в полном соответствии с теорией символического интеракционизма! Возможностей же к подобному выпендрежу – маловато. Кредит не возьмешь! Вернее, взять-то возьмешь – у какого-нибудь знатного феодала, – но тут же потеряешь свой свободный статус и превратишься в феодально зависимого «закупа», продавшего свою свободу за «купу» – землю или деньги.

Отпив кваску, сотник вдруг совершенно искренне подивился причудливому ходу собственных мыслей:

«Эдак, сэр Майкл, выходит, что в современном-то (том!) мире вообще свободных людей нет! Все – феодально зависимые. Либо рядовичи, либо закупы, а чаще и то и другое вместе.

Ладно… Давай-ка, сэр Майкл, ближе к делу… Понятно, что вдова хочет себя показать. Вопрос: как и на какие средства?»

Хмыкнув, Михайла подошел к двери и, вызвав секретаря Илью, поставил тому задачу – к вечеру собрать сведения о доходах и расходах вдовы Брячиславы и о ее, так сказать, «статусных» тратах, буде таковые имеются.

* * *

Таковые имелись!

Илья управился с порученным делом задолго до вечера, явился, когда еще даже не начинало темнеть, лишь протянулись по двору длинные синие тени, а яркий краешек солнца выглядывал из-за крепостной стены.

– У купца Артемидия из Смирны в январе месяце куплено десять аршин златой парчи, пять аршин аксамита и шелка – две паволоки. Ценой все… сто плюс полста… плюс десять… всего – сто шестьдесят златников – солидов.

– Ого! – подивился Миша. – Это больше дюжины рабов прикупить можно. Куда больше дюжины.

– Еще не все, господин, – секретарь улыбнулся и снова вчитался в записанные на бумаге расчеты. – В начале месяца февраля… Ничего, что я по-ромейски месяцы? Так в торговых делах принято.

– Ничего, – махнул рукой сотник. – Мне так тоже понятнее… Продолжай.

– В начале февраля месяца на торгу у пристани куплено у туровского купца Никифора…

– Х-хо! – Миша прищурился. – Помню, помню, дядюшка приезжал! Матушкин братец… Дед его на стоялый мед раскрутил, а потом и на винишко грецкое… Ну, да ладно. Так что купила-то?

– Ожерелье с янтарем-камнем ценою в пять златников, браслеты серебряные с зернью – два златника, со сканью серьги – десять кун, еще всякого бабьего товара по мелочи – кушаки, ленты, кольца…

– Значит, всего около двух сотен золотых ромейских монет, я так понимаю? – подытожил сотник.

– Да, все так и сеть. Примерно.

– А доходов?

– А доходов нынче у вдовицы негусто! Едва на треть.

– Ага! – Миша потер руки. Дебет с кредитом не сходится. Расходы больше доходов на две трети! Откель золотишко? Ясно – получено за какие-то дела. Наркотой вдовушка не промышляет, в майнинге тоже не замечена, значит – кто-то дал. За красивые глаза? Ой ли… – Да! Илья, а раньше-то – в декабре, в ноябре… вдовица ни на что не тратилась?

– Нет, господине. Все проверил, всех опросил.

– Значит, деньги у нее в конце января появились! Та-ак…

– День-ги? – услыхав незнакомое слово, вскинул глаза Илья.

Ну правильно, «деньги» – от татарского «денга», это еще через пару сотен лет только…

– Златники ромейские.

– А… Ну да, так и есть – тогда и появились.

– А сходи-ка ты… Хотя нет… Ступай пока. Благодарю за службу.

Михайла хотел было отправить секретаря на пристань, в гостевой дом, к надсмотрщику по торговым делам – тиуну Василию, составить список всех купцов, кто торговал в то время – в конце января. Хотел, да расхотел – слишком уж много народу получалось. Это ж не только самих купцов, это ж всех надо – от приказчиков до самого последнего возницы.

Не-ет, так посланца не вычислить. От вдовицы надо плясать, от вдовицы!

* * *

Обо всем подумал Михайла, а вот о собственной безопасности как-то забыл.

А не следовало бы забывать!

Вечером он собрался было навестить Юльку. Велев оседлать коня, выехал со двора крепостицы. Гнедой жеребец, заржав, застучал копытами по дубовым плашкам, по толстым доскам моста.

Стража только успевала отдавать честь:

– Здрав будь, господин сотник!

– Здрав будь!

– Здрав будь…

– И вам доброй службы, парни!

Миновав мост, Миша повернул налево – там, по неширокой санной дорожке, на окраину, к дому целительницы Настены как раз по пути было.

Подмораживало. Легонько так, хорошо – аж дышать приятно! Скрипел под копытами снег. В синем сумеречном небе одна за другой вспыхивали звезды. Над центральной площадью Ратного, над колокольней, медным сверкающим тазом повисла луна. Не совсем уже кругла – немножко погрызена слева, что означало – февраль-месяц повернул на излом, к весне ближе.

Февраль… Он же – сечень, межень, снежень… Еще лютым звали – из-за метелей и морозов. Правда, в этом году особых морозов не было. Да и снега за зиму намело – аккурат в самую меру. Для озимых хорошо, да и вообще – для землицы. Ну и тепло – даже сейчас, градусов семь-восемь, вряд ли ниже. Так что правы еще и те, что февраль бокогреем звали. Да, подтаивало уж солнце ледок, еще месяц – и страшно станет на санный путь выйти. Тогда уж все – никаких дел, никакой торговли. Распутица, ледоход, никаких дорог – одна грязища! Жди, когда просохнет, когда лед сойдет…

Господи… А ведь скоро и Масленица – весна! У язычников – новый год начинается. Да что там язычники – местные тоже года с первого марта меряют. Двоеверы!

Да и Масленицу не в честь святого Власия празднуют – Велеса-бога славят! Это в церкви придумали – Велеса на Власия заменить… А ведь пройдет такая подмена – пусть и не просто. Время только надобно… Через пять сотен лет про древнее божество и не вспомнит никто. А сейчас еще помнили, еще приносили по урочищам кровавые жертвы. Кто – петуха, кто курицу… а кто и жеребенка… или даже – людей, бывало. Нинея, ведунья – как раз Велесова жрица… И Красава, правнучка ее… Вот ведь тоже замуж никак не выйдет! Сколько ей? Тринадцать? Да вроде бы как… Пора, пора! Да и вообще – скорей бы! Жениха найдет – может, на Михайлу не так пялиться будет. А то ка-ак иногда взглянет… Глазенки блестящие, шалые… Пубертатный период, что уж там говорить – гормоны играют, не остановишь. У Миши тоже играют, но чуть поспокойней, не так… Ах, Юлька-Юлька… И что ж так сердце-то привязалось именно к тебе? Душа по ночам стонет – аж скулы сведет! До осени решили обождать… Да неясно еще, какой ответ будет! Да уж, угораздило же влюбиться в лекарку… Но все же лучше, чем в Красаву… юную Велесову жрицу.

Что-то просвистело совсем рядом, над левым ухом. Не разбираясь, Миша тут же бросил коня вскачь, спешился невдалеке, за кусточками, упал на снег, вытащил из-за пояса ножик… Метнуть – легко, а дальше уж не уйдет вражина – кругом свои, только покричать, позвать…

Однако ж это надо так обнаглеть-то! Считай, на пороге родного дома чуть стрелу не схватил. И, главное, никто этого неведомого стрелка – ни сном ни духом! Интересно, где же вражина схоронился, спрятался?

Вот снова свист! И – шлеп! Длинная стрела воткнулась в толстый ствол росшего неподалеку ясеня – напротив него Миша и ехал только что. И там, в стволе, уже торчала стрела… только потолще, странная… И вообще – странно. Чего это стрелок по деревьям-то бьет? Тренируется?

Или… Да господи – это не древко стрелы толстое – это пергамент намотан. Весточка! Считай, телеграмма. Интересно, от кого? Подойти, глянуть? А вдруг… Хотя если б хотели убить, так попали бы.

Кто ж такой меткий и незаметный? Лешаки, вестимо дело. Камуфляжники, местные ниндзя, тайные стражи земель Журавля, ныне служащие… Да кому они только не служат! Кто-то – новой власти, такому же лешаку Глебу, кто-то – бывшему старосте Торопу, а кто-то – и сам по себе, в наемники подался. У кого золотишко есть – тот и нанять может. В том числе и посланец князя Юрия. Запросто.

Да где же тут…