Звезды сделаны из нас

— Только попробуй.

— А то что? — обрадовался Макаров. — Что ты ему сделаешь?

— Не ему, а тебе сделаю.

— Ой-ой, как страшно, — голос Макарова снова зазвучал омерзительно. — Мамкин сын рассердился. Сейчас что-то будет.

Мой приятель потянул меня за рукав, предлагая уйти.

— У него зубы скрипят, — заржал Гоша Титов. — Кулаки сжал, сейчас пёрнет от натуги.

Журкин помахал перед моим носом шапкой.

— У-тю-тю.

Но только я дёрнулся, как он попытался надеть мокрую шапку мне на голову. Я увернулся, однако вместо того, чтобы защищаться от Журкина, бросился на довольно ухмыляющегося Макарова. Крепко обхватил и, не думая, рухнул вместе с ним в ту лужу, где недавно плавала шапка.

Это произошло настолько неожиданно, что все растерялись. На что я, собственно, и рассчитывал. Прихвостни Макарова оторопели, мои спутники обалдели, сам Макаров, искупавшись в луже с головой, лишился дара речи.

Я ударил его всего два раза и то не сильно, потом встал, выхватил у Журкина шапку и быстрым шагом рванул домой. Но до подъезда дойти не успел. Они всё же догнали меня и отпинали так, что сломали кусок переднего зуба и разодрали куртку. Кто-то из прохожих вызвал полицию и нас всех под конвоем доставили прямиком к директрисе.

А вечером мне вдогонку как следует влетело и от мамы, доходчиво объяснившей, что денег на такую роскошь, как драки у нас нет. И если я и дальше собираюсь купаться в лужах, рвать одежду и лишаться зубов, то для начала мне стоит подыскать себе работу.

После того случая мои отношения с Макаровом существенно обострились. Теперь я был не просто чмошником, которого можно шпынять, я стал настоящим объектом для травли. Напрямую со мной связываться никто не решался, потому что я считался«чикане», а вот буллить толпой нравилось всем.

И всё же именно тот эпизод раскрыл мне тайную суть настоящей крутизны и власти над людьми, которой обладал Макаров. Тогда, когда они меня заловили и стали бить, Макаров снёс моей спиной сначала зеркало одной машины, а после приложил головой о капот другой. Остальные пацаны перепугались и стали кричать ему про зеркало и вмятины на капоте, что нас кто-то видел из окна, и сейчас приедет полиция, уговаривали смотаться и разобраться со мной после, однако на всё, что ему говорили Макаров отвечал лишь «Пофиг». И ему действительно было на всё пофиг. Но не из-за влиятельных или богатеньких родителей, которые у него имелись. Макарову было «пофиг», потому что он не боялся ни наказаний, ни общественного осуждения, ни прочих последствий. Наверное, это можно было бы назвать смелостью, если бы не тот факт, что повреждение машин он свалил на Журкина с Титовым, а мою порванную куртку на Ляпина. И никто из них ему потом слова не сказал, потому что знали, что в любой момент на моём месте могут оказаться они.

Именно в этом и заключается главная проблема всей моей бестолковой аутсайдерской жизни. Мне никогда не бывает ни на что по-настоящему «пофиг», я постоянно думаю о том, что делаю и как это отразится на других. Я патологически боюсь стать таким человеком, как Мишка, из-за которого страдает столько людей, и меня слишком часто посещают совесть и раскаяние, даже тогда, когда моя вина или проступок не очевидны.

Я переживаю, что слишком долго вожусь на кассе в магазине и задерживаю людей, что переходя на пешеходном переходе без светофора, вынуждаю водителей останавливаться лишь из-за одного меня, что забирая последнюю булочку в столовой, обделяю того, кому она, возможно, нужнее.

С другой стороны, самое сложное — это поставить диагноз. И раз уж я знаю, чем болен, то что мешает мне вылечиться? Стать таким же равнодушным типом, которому будет на всё пофиг? Пофиг на домашку, на прогулы и обещания, пофиг на мемы, на правила приличия и всех остальных.

Наверняка Макаров думал, что ему пофиг, когда укуреный сажал Алису на мотик. Но ведь именно поэтому она и поехала с ним, что приняла этот пофигизм за надёжность.

Захожу в первый попавшийся магазин. К счастью, людей никого. Подхожу к молодой узбечке на кассе.

— Мне, пожалуйста, сигареты.

— Какие?

— Всё равно. Нормальные какие-нибудь. И зажигалку.

— Винстон? — предлагает она, роясь на полочке с пачками.

— Отлично.

— Двести тридцать рублей и паспорт.

Паспорт у меня оказывается с собой, но отдать двести рублей за какую-то отраву я не готов.

— А что-то подешевле есть?

Курить я не умею и даже не пробовал, но решаю, что пофиг. С чего-то же нужно начинать.

Буду курить возле школы, за гаражами, где все обычно курят. Заявлюсь и стану дымить им в лицо с наглым видом, как Макаров. Без него они меня и пальцем не тронут. Побоятся, что призову высшие силы.

Прошлой весной, когда они собирались меня в мусорку скинуть, я устроил показательный молебен с взыванием к всевышнему и проклятиями. Нес, по правде говоря, откровенную пургу, просто пародируя манеру батюшки, благо насмотрелся. А им много не надо, поверили, как нечего делать, сдали назад, один только Макаров сказал, что ему пофиг и закинул меня в контейнер для пищевых отходов.

Но теперь у меня есть козырь. Галицкий подбросил отличную идею. Припомню им тот случай и скажу, что Макаров умер из-за того моего проклятья.

Это действительно супер-идея. Она мне так нравится, что обещание, данное Нелли перестаёт казаться нереальным.

Пусть все узнают, что я опасен. Пусть остерегаются и уважают. Брать на себя ответственность за смерть Макарова не особо приятно. Но никто не обещал, что будет легко. К тому же, я не должен расслабляться и забывать, что мне пофиг.

Тренируюсь курить за хозяйственным магазином, там такой закуток, где бомжи в туалет ходят. Мерзко, но зато никто из маминых знакомых не увидит. Мне, конечно, пофиг, но на маму это не распространяется.

Вкус у сигарет омерзительный. В горле першит, язык щипет, голова становится чугунная. Не понимаю, что приятного люди в этом находят, но делать нечего.

Кое-как приноравливаюсь затягиваться так, чтобы проглатывать дым и потом его выдыхать из себя, а не тупо выпускать изо рта. Однако больше одной выкурить не могу, такое ощущение, что уши заложило и подташнивает, будто укачало.

Но я всё равно очень доволен собой и весь вечер репетирую перед большим зеркалом крутые позы с сигаретой. Знаю, что выгляжу глупо и по-киношному нелепо, однако я так же в курсе, что репетиция выступления перед зеркалом приносит отличные результаты. По крайней мере при подготовке докладов я всегда делаю именно так.

На следующий день я так вдохновлён своим новым образом, что совсем забываю прикрыть белую рубашку и на входе в школу снова попадаюсь завучихе на глаза. Она останавливает меня и так долго кричит, ругаясь, что мозг начинает взрываться.

— Это в последний раз! — напоследок предупреждает она. — Если ещё раз подобное повторится, позвоню твоей маме, пусть приходит и переодевает тебя.

На первых двух переменах из школы обычно никто не выходит, мало времени, да и охранник не выпускает, всё начинается на третьей. Кто-то бежит в столовую, а кто-то за гаражи.

Выхожу, как ни в чем не бывало за Титовым, он мельком оглядывается, но торопится догнать ушедших вперёд. И я просто иду следом. Немного не доходя гаражей, он оборачивается.

— Святоша? — в глазах вспыхивает удивление. — Тебе чего?

— То же, что и тебе, — делаю вид, что его внимание меня напрягает.

Это даётся без труда, потому что обычно их общее внимание к моей персоне действительно напрягает.

— Пацаны, глядите, кто припёрся, — тут же оповещает собравшихся за гаражами Титов.

Здесь не только наши, но и ашки, и десятый класс, девчонки тоже, включая Румянцеву. Всего человек двенадцать. Стоят группками, а кто-то и сам по себе.

— Чё припёрся? — тут же набычивается Журкин.

Окинув его равнодушным взглядом, я отхожу чуть в сторону. Типа я не с ними. Вытягиваю из пачки сигарету, вставляю в зубы и глубоко затянувшись, прикуриваю. Пока всё идёт хорошо, я не кашляю и дым из ушей не валит. Во рту по-прежнему гадостливо, но перетерпеть можно. Достаю телефон и утыкаюсь в него, будто читаю. Реакция не заставляет себя ждать.

— Совсем попутал? — Журкин, кажется, теперь у них за главного. Подходит ко мне и сверлит бычьим взглядом. — Пошёл вон отсюда.

— Не мешай, — отмахиваюсь я от него. — Дай параграф дочитать.

— Какой к чёрту параграф? — обалдевает он. — Ты сюда дорогу забудь.

— Фигасе! Святоша курит, — подваливает Румянцева.

Она настроена более доброжелательно, чем они, за что я ей очень благодарен.

Ляпин принюхивается:

— Походу ладан.

— Ты правда ладан куришь? — хрипло смеётся Румянцева.

— Я курю фимиам.

— А это что такое?

— Типа ладана только круче.

— Дрянь какую-то курит, — морщится Титов. — Табачище дешевый. Небось отечественный.

— Погодите, — останавливает их Журкин. — Я, кажется, доходчиво сказал ему отваливать. Или он нарочно нарывается?

— Послушай, — тороплюсь сказать я, потому что сигарета от глубоких затяжек почти истлела, а перемена скоро закончится. — Я хожу, куда хочу. Ясно? И ты или кто-то ещё мне не указ.

— Это он без Макарова борзеть начал, — подтявкивает Титов.

— Именно! — Журкин бьёт мне по руке с телефоном. — Это ты нарочно пришёл, да? Позлорадствовать над Сашкой?

Убираю телефон в карман и достаю ещё одну сигарету, снова картинно прикуриваю и ухмыляюсь.

Мне уже совсем дурно, в голове плывёт, а желудок сопротивляется интоксикации.

— Я пришёл нарочно, — признаю я. — И теперь буду приходить всегда. Чтобы каждый раз, глядя на меня, вы вспоминали Макарова. И то, как он оступился. И как был наказан. Чтобы смотрели и помнили, что за всё в жизни нужно расплачиваться. Быть может не сию секунду и не громом среди ясного неба, а всего лишь мокрым асфальтом или фонарным столбом. Бог всё видит, пацаны, и вы у него уже не на хорошем счету.

Лицо Журкина вытягивается, Титов бледнеет, на губах Румянцевой блуждает недоверчивая, но испуганная улыбочка.

— Хочешь, чтобы мы связали его смерть с тобой? — она косится на остальных пацанов.

— От вас я ничего не хочу. Просто сказал и всё. Дальше, решайте сами.

В школе звенит звонок, ашки и десятиклассники сваливают, а наши замирают в непонятках.

Судя по всему их пробрало. Они вроде и наехать хотят, но теперь уже не знают, стоит ли.

На этой фееричной ноте я горделиво вскидываю подбородок, разворачиваюсь, с одной лишь мыслью: поскорее добежать до туалета, однако делаю шаг и организм, придя в движение, больше не в состоянии сдерживаться. Ноги подгибаются и меня позорно тошнит прямо на глазах у всей Макаровской шоблы.

Глава 10. Нелли

«Ну-ну. Если не возражаешь, спрашивать, как ты собираешься это делать, я не стану, но с нетерпением буду ждать отчёта. Можно даже фото или видео».

Сообщение улетает, однако остается непрочитанным. Облокотившись на стол, гипнотизирую взглядом телефон и жду ответа, но Глеб вдруг выходит из сети. Экран гаснет. Становится тоскливо и холодно.

Разговор с ним настолько увлек, что день пролетел незаметно: я смеялась, удивлялась, сочувствовала и спорила, хотя, по всем раскладам, должна была плакать в подушку, проклинать Орлову и мучиться в компании собственных тараканов. Этот парень — полный псих, но мне его уже не хватает.

Друзей в реале у меня давно нет, а на расстоянии — не было никогда. Я считала знакомства в сети мутной темой, попусту отнимающей время, но сегодня поняла, что это не так. Где-то в астрале открылась дверца, и мы, находясь в разных городах и в сотнях километров, прошли через нее и посидели рядом, смеясь и похлопывая друг друга по плечу.

Тишину нарушают бормотание соседского телевизора и визг Бориной инерционной машинки, в свете настольной лампы поблескивают стеклянные стеллажи и серебристые ручки шкафов. Но мир больше не ограничивается пределами восьмиметровой комнаты, не кажется пустым и враждебным, потому что нашелся Глеб — еще одна обитаемая планета посреди мертвого космоса.

Выпрямляю затекшую спину, раскрываю электронный дневник и принимаюсь за домашку, но увещевания Глеба не дают сосредоточиться.

Разве не весело спихнуть королеву школы и занять ее место на пьедестале?

В глубине души я знаю: не будь стервы Миланы, лавры «красы и гордости» по праву достались бы мне. Жаль, не всем везет так же сильно, как этому странному парню, и враги сами собой не устраняются. И, каким бы заманчивым ни был предмет спора, я заведомо знаю, что не потяну: у Глеба хотя бы имеются чертовы «данные» — внешка и подвязанный язык, у меня же нет абсолютно ничего.

Вообще-то, я боролась. И, за долгие годы борьбы, предприняла сотни попыток приблизиться хотя бы к уровню фрейлин Орловой: спорила, отстаивала мнение, даже один раз дралась, но все бесполезно. Естественно, я не стала докладывать Глебу о своих скорбных делах.

До «чудесного преображения» Люда была прикольной: не шарила в школьных предметах, зато знала все о корейских айдолах и знаменитых видеоблогерах, выдумывала игры и развлечения и понимала меня с полуслова. Я помогала ей с уроками, делилась последней жвачкой и обожала бывать у нее в гостях. Она запросто дарила мне игрушки, карандаши и ластики и говорила, что мечтает быть похожей на мою маму.

Шесть лет назад Люда Орлова явилась на линейку в честь Дня знаний и, задрав нос, демонстративно встала подальше, а мою попытку обняться пресекла писклявым возгласом:

— Отойди, Кузнецова, от тебя воняет!

От меня не воняло: блузка и юбка были идеально выглажены и благоухали чистотой, но именно тогда аморфные персонажи нашего класса впервые обратили на Людку внимание. Дальше — больше. Она провозгласила себя Миланой и превратилась в агрессивную тупую особь с дерьмом вместо мозгов.

— А вы знали, что она до сих пор в куклы играет?

— У них с сестрой разные отцы. Оба сбежали, но мать не расстроилась: регулярно приводит в дом своих мужиков, а этих убогих отправляет гулять на улицу. А они даже не понимают, чем мамаша там занимается...

Каждый день начинался с офигительных историй обо мне, зачастую выдуманных, но иногда — вполне правдивых. Люда вываливала на публику все мои сокровенные секреты и с хищным интересом наблюдала за реакцией собравшихся. Придумывала обидные клички. Цеплялась, бесила, доводила. Но к ней, как магнитом, тянуло ребят.

Можно сказать, она и возвысилась за мой счет.

Сначала я плакала. Потом пыталась игнорить. Но, даже если давала достойный отпор, у нее всегда имелся туз в рукаве: она начинала оскорблять маму.

* * *

Задача по геометрии никак не дается: со мной такое впервые. Откладываю карандаш, выключаю настольную лампу и, раскрыв раму, высовываю разгоряченную голову в прохладу осеннего вечера.

Над черной громадиной соседнего дома раскинулось небо с точками звезд. Интересно, видит ли их Глеб?

Сколько себя помню, мне не давали покоя звезды. Непостижимо, что я — существо, ненадолго и непонятно зачем пришедшее в мир, — и эти вечные, холодные небесные тела принадлежим одной вселенной. И, каждый раз глядя вверх, я искала с ними хоть какую-то связь. Но недавно услышала, что все люди состоят из остатков сверхновых — по сути, из одних и тех же древних атомов.

И теперь ощущаю волшебную связь между нами всем сердцем.

В прихожей щелкает замок, с работы возвращается мама. Выползаю ее поприветствовать, и тут же удостаиваюсь тяжелого взгляда:

— Неля, опять за старое? Кто ты на этот раз: попугай или фламинго?

Алина растерянно хлопает глазами: вернувшись с прогулки, я не показалась ей во всей красе — быстро составила творожки в холодильник и, проскочив мимо приоткрытой двери гостиной, заперлась у себя в ожидании новых сообщений. Зато Борис, кажется, впечатлен цветом тетушкиной шевелюры.